Таксидермист

      Все-таки ее нашли. Все-таки она доигралась. Лейла с раздражением попыталась растянуть веревку, которой были связаны ее руки, но тщетно, только заболели и без того истертые запястья. Она провела на этом складе, кажется, дня три. В среду, почти сразу после того, как ушла Настя, Лейлу поймали в квартире, которая стала ловушкой. Ей некуда было бежать.       Лейлу долго везли в машине с тонированными стеклами. Крепко прижав ее боками, рядом сидели двое — урод со шрамами на лице и бугай с мясистым носом. Остановились, выволокли ее — тогда уже была ночь со среды на четверг. Лейлу долго тащили сначала вниз, потом куда-то вбок, по коридорам, пока притащили, наконец, в просторное чистое помещение. Там было совсем пусто, но стоял едкий запах, знакомый Лейле, имевшей дело с кокаином.       Там она потеряла счет времени. Как хрупки внутренние часы человека! Лейла сперва пыталась считать часы, но на второй день это стало бесполезным и надоедающим занятием. Ее привязали и оставили одну, в подвал не проникало солнце, никто не приходил, кроме урода, приносившего еду, — и Лейла начала медленно сходить с ума.       И все-таки прошло три дня, Лейла это чувствовала. Ей по-прежнему хотелось спать в определенное время, хоть здесь всегда горел раздражающий голубой свет; кормили ее два раза в день, урод и бугай тоже менялись с какой-то периодичностью.       Если бы Лейла знала, где находится, она бы сумела как-то перегрызть эти веревки и сбежать, как делала не раз; но ее, возможно, убьют, если побег провалится. Девлет все не появлялся. Зачем ее держат здесь, если не собираются допрашивать?       Когда она впервые попросилась в уборную, ее переполняла надежда. Но уборная оказалась прямо за углом, а дальше простирался холодный каменный коридор. В кабинке даже окна не оказалось; это, похоже, подвал. Склад, судя по запаху и по остаткам бумаги, которой оборачивают кокаин. Запасной вариант Девлета Гирея.       Сегодня, наверное, суббота. Или еще пятница? Урод принес завтрак — уже надоевший симит. Горячий. Значит, ее прячут не где-нибудь за чертой города, а ближе к людям. Это обнадеживало.       Она размяла затекшие руки и начала отщипывать от бублика по кусочку, оглядываясь. Урод не спускал с нее глаз.       И тут послышались шаги, особенно гулкие в этом подвале. Четверо или даже пятеро, причем один шаркает, будто его тащат против воли. Лейла вскинулась, урод на мгновение обернулся — и тут же бросился завязывать ей руки.  — Я не доела! — возмутилась Лейла и вдруг осеклась, увидев вошедших.       Первым шел, приосанившись, Девлет Гирей. На этот раз на нем не было парика, и лысина красиво блестела в свете ламп, Лейла даже засмотрелась. За Девлетом, опустив голову, следовал парень в серой куртке, волосы прикрывали его лоб до самых глаз. За ними двое волокли какую-то женщину, которая не сопротивлялась — она была без сознания.       Странная процессия, думала Лейла, вглядываясь в лицо парня в серой куртке. Когда он наконец поднял голову, она едва не поперхнулась остатками симита — Махмуд Османоглу!       Двое бросили женщину прямо на полу и ушли за угол, откуда вскоре вынесли второй стул. Женщину подняли. Ее голова болталась, как у человечка из теста, а на белом свитере оставались пятна крови. Посадили на стул, но она тотчас сползла набок. Кое-как привязали.       Лейла наблюдала за этим со смесью жалости и интереса. Честно говоря, ей было ужасно скучно все эти дни, а Девлет, спасибо ему, представление устроил.  — Она потеряла много крови, обессилела, — сказал Махмуд Османоглу, оглядывая женщину. — Зря вы ее привязали, умрет же.  — Раны мы ей перевязали, до завтра протянет, — равнодушно бросил Девлет. Когда его пронзительный взгляд скользнул по Лейле, она вжалась в стул и попыталась сделать вид, что ее здесь вообще нет. Но Девлет заметил. Усмехнулся:  — Видишь, Махмуд, к чему приводит неповиновение? Эта девочка была лучшей из моих людей… Но чего-то ей не хватало. Шпионить вздумала… Сейчас мы ее допросим, узнаем, на кого она работает, а потом уберем с дороги.       Махмуд мельком взглянул на Лейлу. Она поймала его взгляд и умоляюще улыбнулась, но он, похоже, не заметил.  — Что со мной? — спросил Махмуд. — Отец умер, мстить больше некому. Отпусти нас. Я сделал все, что ты просил.  — Кто ж вас держит? — рассмеялся Девлет каким-то низким, противным смехом. — Иди, женись, опеку на детей оформляй. Будь счастлив! — Но не ты ли говорил, что из этого дела так легко не уходят?  — Говорил. Но я тебя отпускаю и снимаю с себя ответственность. Что будет с тобой дальше — это не мое дело.       Махмуд открыл рот, собираясь что-то возразить, но встретился взглядом с Девлетом — и промолчал. Еще раз оглядел всех, пристально посмотрел на женщину в белом свитере. Вытащил руку из кармана, хотел протянуть Девлету, но вновь передумал. И ушел.       Когда его серая спина скрылась за поворотом, Лейла глубоко вздохнула, пытаясь не поддаваться внезапной панике. Девлета Гирея она действительно боялась. Никогда в жизни он не притронулся к ней и пальцем, не бил, даже голос не повышал, но эта его притворная мягкость внушала безотчетный, непонятный страх. Его равнодушие к раненой женщине тоже пугало; кто знает, что он сделает с Лейлой, и как будет смеяться при этом?       Но Лейла осознанно пошла на «шпионство», как он выразился. Она должна была отомстить ему, его братьям, тому «главному», который ими командовал… За себя. За мать. За прошлое.       Девлет встал над ней, и Лейле пришлось запрокинуть голову, чтобы увидеть его лицо, полное мрачного торжества. Он специально три дня держал взаперти, подумала она. Выстаивал ее, как соус, как вино. Чтобы позднее насладиться вкусом ее страха, приправленного тревожным ожиданием.  — Ну?       Он сказал это совсем тихо, но Лейла вздрогнула, как от крика. Краем глаза она видела, что урод куда-то исчез, а те двое расположились по углам помещения. Раненая все еще не шевелилась.  — Кто тебя подослал?       Как быстро он перешел к сути, без лишних укоров. Лейла покачала головой:  — Никто. Я сама по себе.  — Не может такого быть, чтобы пятнадцатилетняя девочка сама по себе пасла целую банду. Какая тебе от этого выгода?  — У каждого свое оружие, — усмехнулась она, хотя внутри все бушевало и сжималось. — Кто-то ядом берет, кто-то — силой, кто-то — хитростью. А я всегда умела хранить чужие секреты. И фотоаппарат стал моим пистолетом.  — Не надо так красиво говорить, — Девлет поморщился. — Я лучше тебя знаю, что такое притворство. Оставь все это и скажи, кто тебя подослал. И тогда, возможно, я сохраню тебе жизнь.       Лейла сжала кулаки, чувствуя, как к лицу приливает горячая кровь. «Ты так на него похожа», — говорила ей мать. «Даже слишком. Нос, губы. Знала бы ты, как я иногда тебя ненавижу!»       Все свое детство, первые десять лет своей жизни, Лейла всегда чувствовала ненависть матери и никогда не чувствовала ее любовь. Кого же следовало в этом винить? Отца? Родственников, запретивших делать аборт, а потом куда-то испарившихся? Саму мать, недалекую женщину, которая обвиняла стол в том, что ударилась об него ногой?  — Мне не нужна такая жизнь, — сказала она удивительно спокойно и ровно. — Забирай ее, если хочешь. Больше я ничего тебе не скажу.       Она и впрямь больше ничего не сказала. Глупое упрямство, проснувшееся в ней вместе с воспоминаниями, оказалось сильнее страха, и в конце концов Девлет был вынужден отступить. Он, как и прежде, не притронулся к ней и другим не приказал ее бить. Этот человек всегда брал словами — и ожиданием. Через пару дней он вернется. Тогда Лейла, уже измотанная, истощенная и почти мертвая от скуки, наверняка будет сговорчивее.       Двое в черном остались сторожить, Девлет ушел. К раненой женщине он не проявил интереса, и Лейле оставалось только гадать, кто она такая и зачем ее сюда привели.       Женщина была молодой. Худая, с длинными изящными ногами, с крепкой выступающей грудью, она показалась Лейле красивой. Черты лица у нее были острые, строгие, не восточные.       Женщина вдруг зашевелилась и что-то невнятно пробормотала. Тихо простонала от боли. Открыла глаза.       Стражники не реагировали. На их мрачных лицах не было ничего, кроме безразличия. Лейла повернулась к женщине всем корпусом, отчего веревки больно врезались в запястья, и шепотом спросила:  — Ты как?       Женщина болезненно прищурилась, привыкая к холодному свету, и сперва даже не поняла, откуда доносится голос. Она оглядывалась, как зверек в западне, и Лейле вновь стало ее жаль. Наконец женщина посмотрела на нее и задала уместный в такой ситуации вопрос:  — Где я?       Жаль, Лейла ответа не знала. Сейчас ей почему-то показалось, что женщина была в сознании, когда ее приволокли, но притворялась от страха.       Между ними было метра три. Лейла хотела было придвинуть свой стул к женщине, но решила все же не шуметь.  — Кто ты? — спросила женщина, словно из вежливости. Теперь она не смотрела на Лейлу, а тщательно оглядывала помещение.  — Я Лейла. А ты?  — Лена.       Русское имя, подумала Лейла. На вид ей лет двадцать пять-тридцать. Как же она все-таки связана с Девлетом? Спрашивать было неудобно и опасно, к тому же, Лена почти потеряла интерес к Лейле, поглощенная поиском непонятно чего. Может, выход искала. Губы ее были крепко сжаты — не то от боли, не то по привычке. На умирающую Лена совсем не была похожа, и Лейла мало-помалу поменяла свое отношение к ней с жалостливого на настороженное: мало ли, сама выберется, а девочку оставит.  — Ты-то почему здесь? — спросила Лена, когда поиски ничего не дали. — Сколько тебе лет?  — Разве это имеет значение? Мы обе ему чем-то не угодили.  — Кому? — встрепенулась женщина. — Тому лысому?       Значит, все-таки была в сознании. Ждала чего-то. Опытная… Лейла пожала плечами:  — Его зовут Девлет.       Двое в черном прислушивались к их разговору, но пока не мешали. Лейла осторожно рассказала Лене о Девлете Гирее и о своей карьере фотографа-шпиона, на пике которой она была несправедливо повязана и водворена сюда.  — Надо же, — слабо улыбнулась Лена. Лейла пригляделась и заметила, что у нее очень светлые глаза, не то голубые, не то серые. От нечего делать женщина тоже разглядывала ее. О себе Лена так ничего и не рассказала, словно с ней была связана великая и страшная тайна.       Кто знает, думала Лейла. Может, так оно и есть. А может, она просто дочь богатых родителей, за которую можно получить выкуп. Разговор не вязался, хоть они обе и понимали, что больше развлечений не будет. Лейла тоскливо смотрела на недоеденный симит, валяющийся под ногами: теперь он даже казался аппетитным.       Надежды не было. Лейла запрокинула голову и с упорством подростка принялась ждать возвращения Девлета. Теперь уже все равно, какую смерть он с собой принесет.

***

      Удар снова пришелся в челюсть, и Шахин мимоходом подумал, что теперь-то уж она точно сломана. Он видел только окровавленный кулак, который раз за разом обрушивался на его лицо, разрывая губы, разбивая нос, едва не ломая челюсть… Удары наносились с двух сторон, и голова Шахина податливо болталась вправо-влево, пока он, наконец, одним ловким толчком не спихнул противника с себя.       Противник был ослеплен яростью. Как раненый зверь, он встал и, покачиваясь от усталости, вновь бросился на Шахина.       Вот уже полчаса он, перепутав Шахина с боксерской грушей, методично, яростно и больно избивал его, в промежутки между ударами вставляя проклятия на турецком и татарском. Шахин ему почти не мешал — в основном от шока. Ну и потому что противник был его младшим братом, по которому он так скучал.       Не на такой прием рассчитывал Шахин…       Сейчас его терпению пришел конец. Противник уже терял силы, а от двух метких ударов в живот и в голову ослабел окончательно, рухнул на колени, начал беспорядочно махать руками, пытаясь хоть как-то отыграться. Шахин просто отошел — и противник лег на снег, перевернулся на спину, тяжело дыша.  — Все? — выплевывая кровь, спросил Шахин. Он зачерпнул снега, скомкал и приложил к челюсти: мало чем это поможет, но все-таки. Холод отрезвлял. Ноги дрожали, словно он пробежал целый марафон, и, в конце концов, Шахин сел рядом с братом. Мехмед молчал и смотрел в сероватое небо.  — Отомстил? Лучше стало?       Мехмед бросил на него взгляд, полный такой неестественной ненависти, что Шахину стало не по себе. Во взгляде была еще и зависть, и зависимость, и ярость… И вдруг стало ясно, что зря Шахин здесь стоит, что лучше ему уйти. Когда Мехмед избивал брата, в нем еще оставалась надежда, оставались чувства; но теперь Мехмед погас совсем — после такого не прощают. После такого не остаются вместе.  — Если тебя это утешит, — глухо добавил Шахин, — Аслы мне совсем не нужна.  — Знаю, — Мехмед приподнялся и сел — наверное, не хотел смотреть на брата снизу вверх. — Тебе никто не нужен. Ты использовал ее и выбросил, и остальных использовал и выбрасывал…       Он мельком посмотрел на свою куртку, которая валялась неподалеку. Шахин дотянулся до куртки и начал стряхивать с нее снег — просто так, чтобы не смотреть на брата. Мехмед говорил необычайно спокойно, без ненависти и сожаления, только взгляд у него был тяжелый, непрощающий.  — Да дело и не в Аслы. Когда она признавалась, что полюбила тебя… Я думал — а за что? За что можно любить такого, как ты? Будто осознал, кто ты есть. Убийца, шантажист. Жестокий человек. Почему ты такой, Шахин?       Теперь молчал Шахин.  — Что-то есть в этих девушках. Вечно тянутся к мраку. К тебе. Неужели она готова быть запасным вариантом всю жизнь? Дело не в Аслы. Я любил ее, действительно любил, но возненавидел в тот миг. Дело в тебе.       Все это время — пока Мехмед бил его, пока отдыхал, пока произносил монолог — в голове Шахина зрела догадка, острая, решающая. И когда Мехмед повторил, что Аслы странным образом влюбилась в своего мучителя, Шахин понял…  — Слушай, — осторожно начал он, подавая брату куртку. Мехмед куртку не взял.  — Психология — вещь сложная, но ее можно понять. И людей можно понять. Они ведут себя по-разному, когда ненавидят и любят, и мало-помалу начинаешь догадываться, у кого к тебе чувства, а у кого нет.       Мехмед смотрел в сторону и писал пальцем на снегу. Неуклюжие лохматые буквы складывались в простое слово: «Подлец».  — Язык тела, — продолжал Шахин, воодушевляясь молчаливым вниманием брата. — Вздохи, улыбки, учащенное сердцебиение, смущение… Девушка, если она влюблена, так или иначе, выдает себя. Но Аслы вела себя не так!       От внезапного восклицания Мехмед вздрогнул и не смог дописать второе слово, кажется, менее цензурное. Он повернулся к брату и ткнул ему в лицо мокрым от снега кулаком:  — Не юли!  — Серьезно, — заверил Шахин. — Мстила, ненавидела, хотела пощечину дать, обзывала последними словами — но ни жестом, ни вздохом не показала, что любит. Если бы у нее были ко мне чувства, я бы это заметил первым.       Он вздохнул и добавил чуть виновато:  — И воспользовался бы этим.  — И что мне с этого?       Шахин рискнул взять брата за плечи. Тот, к счастью, только недовольно дернулся, но смотрел уже без ненависти и даже с интересом.  — Аслы тебе солгала. Зачем — не знаю. Она ничего ко мне не чувствует.  — Дело не в Ас…  — Знаю, что в ней, — мягко улыбнулся Шахин, впрочем, тут же поморщившись от боли в разбитой губе. — Из-за нее ты на меня кинулся, как бык на красную тряпку. Из-за нее вчера весь день в баре провел.       Мехмед вырвался и кое-как встал. Ноги его разъезжались, но он держался, пытаясь не хвататься за Шахина.  — И с чего бы ей лгать?  — Откуда я знаю? Может, она с самого начала тебе лгала.       На мгновение Мехмед задумался. Но затем тень сомнения пробежала по его лицу.  — Почему я должен тебе верить?  — Ты веришь, — Шахин поднял куртку и набросил ее на плечи брата. — Уже поверил, когда позвал меня на этот пляж и решил избить. Ты же мог и в полицию пойти. Или уехать.       Мехмед раздраженно надел куртку и столь же раздраженно посмотрел брату в глаза, словно в последний раз.  — Я тебя ненавижу, Шахин. Ты сломал всю мою жизнь.       Шахин замер, вспомнив, что именно эти слова ему говорила и Настя. Во взгляде брата было что-то грустное, тоскливое, почти жалобное. Шахин неосознанно подался вперед — но Мехмед уже отошел, отвернулся, и обнять его не удалось.  — Значит, Аслы тебя не любит?  — Конечно, нет. Такой садомазохизм только в фильмах с высоким рейтингом встречается. Она обманула тебя, Мехмед. Скорее всего, хотела, чтобы ты от нее отвернулся.  — Но я…       Он резко осекся, потом пробормотал что-то невнятное, зачем-то посмотрел на слово на снегу — и задумчиво смазал его носком ботинка. Он явно был в растерянности, не знал, кому верить, и Шахину стало его жаль. В это мгновение Шахин почти ненавидел себя за то, что когда-то ему вздумалось бросить Аслы в огонь. Этого Барыш-бея можно было и пристрелить…       Но в то же время ненавидеть себя не хотелось — ведь тогда пришлось бы ненавидеть все: и месть, и эти десять лет, и таксидермию, и убийства, и все усилия… Пришлось бы ненавидеть всю свою жизнь, а на такое самоотречение Шахин еще не решался.  — Ты за мной прилетел?  — Да.  — А как же твоя великая месть? И эта… — Мехмед все еще не смотрел на брата, — девушка… Настя?  — Она со мной. А мстить нужно тем, кто здесь, в Крыму.       Мехмед как-то по-детски шмыгнул носом и кивнул, будто дорогу спрашивал. Еще с полминуты он мялся, топтался на месте и растерянно оглядывался, а потом вдруг оттаял — и рывком обнял брата.  — Ты прав. Я знал, что Аслы тебя не любит, знал еще вчера, когда из гостиницы убегал… Но не из-за этого. Я этим прикрылся. Злость взяла…       Шахин хлопнул его по спине и обнял крепче, хоть все тело и болело от недавних побоев повзрослевшего братишки.  — Прости, Шахин.  — Знаешь, — усмехнулся Шахин, глядя на границу моря и неба, почти невидимую во мгле, — для парня ты что-то слишком сентиментален.       Мехмед коротко рассмеялся и отпрянул, кашлянул, отряхнулся. Ему наверняка было неловко и стыдно. Почувствовав это, Шахин не стал напирать, а просто повернулся и побрел прочь, не оглядываясь. По скрипу снега он знал, что брат идет за ним.  — Ты знаешь, где Аслы?  — Ее сестра прилетела с нами. Вчера мы разделились. Бахар говорила, что Аслы звонила ей вчера утром.       Мехмед вдруг остановился:  — Во сколько? Нет, погоди… Что сказала?  — Попрощалась, — небрежно бросил Шахин. Но он тут же укорил себя за бесчувственность, обернулся и с сожалением добавил:  — Просила прощения, кажется. По крайней мере, Бахар так сказала.  — И что? Бахар нашла ее?       Подкаблучник, думал Шахин, вздыхая. Хотя ему и самому было интересно, какую игру затеяла малышка Аслы, и зачем она в эту игру впутала братьев Гиреев. Прощалась с сестрой…  — Не нашла.       Мехмед рвано выдохнул и потряс головой, смахивая с волос снег. Глаза его расширились, стали почти бешеными от изумления и волнения. Через несколько мгновений он подошел к Шахину и спросил совсем тихо, разглядывая спутанные волосы брата:  — Она же не могла… покончить с собой?       Шахин открыл было рот, но вдруг застыл, понимая, что на этот вопрос у него ответа нет. Аслы он отлично понимал. Эта девушка многое пережила, и события сломали ее, сделали игрушкой тьмы; она вполне могла осознать свою никчемность и…  — Не могла же?! Ну? Почему ты молчишь?..       Настя в который раз пересматривала содержимое конверта. Фотография, заключение врача, рисунок. На фотографии — девочка лет десяти, светловолосая, курносая, бледная немного, с живыми веселыми глазами. Диагноз: «полная амнезия». Рисунок — ветряные мельницы вдалеке, старый могучий дуб, домик в его сени. Удивительно точный и красивый рисунок, хоть линии и смазаны. Анна начала рисовать в шесть лет, а к десяти годам это стало ее главным увлечением, ее жизнью. «Моя художница», — говорил ласково отец.       Месяц назад ей исполнилось одиннадцать лет. Что с ней сделали? Где она сейчас?       Раньше Анна любила подолгу сидеть у сестры на коленях, перебирая волосы своей старой куклы. Ничего не говорила, просто сидела — и улыбалась, и Настя тоже улыбалась весело и непринужденно. Анне не давалась математика, и Настя занималась с ней по вечерам, а сестренка рисовала вытянутые курносые профили на полях тетради, смеясь. К Анне приходил старый учитель-художник, живущий на соседней улице. Настя хотела стать геологом, Анну со временем собирались отдать в академию, но вдруг…       Нет, не вдруг. Они постоянно жили в страхе. Настя запомнила долгие переезды, слезы матери, непонятные опасения отца, людей в черном, приходивших изредка, запомнила тревогу, запомнила свою ненависть и жалость к отцу, когда он признался, что торгует наркотиками… Убийство стало всего лишь кульминацией спектакля, который длился всю ее жизнь.       Но чем перед Девлетом провинилась Анна, еще совсем ребенок? «Она стала бы живым доказательством его вины», — говорил Игорь тогда, на набережной, отдавая конверт. «Знаешь, у него есть несколько так называемых верных людей. В основном это дети и подростки, он заставляет их следить за людьми и фотографировать, потому что их никто не подозревает. Твою сестру он тоже хочет сделать своим верным человеком. Память она потеряла, дрессировке поддается, отпустить он ее не может — совесть заест, да и вдруг она вспомнит все?»       По удивительному совпадению и Настя, и Анна рассказывали одну и ту же сказку о потере памяти. Только Анна, похоже, действительно забыла все — от страшного потрясения.       «Я не знаю, где он ее держит. Вот это нашел в его архиве, саму девочку не видел, но узнал, что это твоя сестра. Не знаю, в каком она состоянии сейчас, фото давнее, год назад сделано. Не знаю, что он делает с ней и зачем она ему. Но ты можешь узнать, ты к нему даже ближе, чем я. Ты можешь спасти свою сестру».       Игорь ушел, исчез. С того дня он не звонил и не беспокоил, но Настя долго думала о нем — думала, верить ему или нет. Она вдруг поняла, что все это время постоянно кому-то верила. Сначала туркам-провожатым, которые в один голос утверждали, что они люди Османоглу. Потом Шахину, толкнувшему ее на месть. Теперь — незнакомому русскому, который обвинял совершенно других и оправдывал Османоглу.       Действительно ли Девлет Гирей убил ее отца? У Насти не было доказательств — только обрывки чужих монологов, фотография сестры и карандашный портрет отца. Снова спросить у Шахина и снова ему поверить, снова обмануться?       Что делать?       Шаги. Настя встрепенулась, уже привычным движением сложила конверт и сунула его в наволочку. Поправила простыню и сделала вид, что тоскливо смотрит в окно, хотя там не было ничего, кроме сумерек. Суббота. Анна любила субботы — в эти дни мама готовила мясной пирог, а отец обычно приходил пораньше, к ужину…       Вошел Шахин. Поймав на себе его пристальный, почти ласковый взгляд, Настя почувствовала себя любовницей женатого богача, который приходит к ней раз в неделю, а утром уходит быстро, без слов. Между ними была стена непонимания и какой-то неприкосновенности, хотя Настя видела все и понимала все особым девичьим чутьем. Прежде, когда она отталкивала и сжималась в комок, Шахин говорил, что не понимает ее. Теперь Настя оттаяла, согласилась на все — и стала для него еще более непонятной. «Что тебе нужно, Шахин Гирей?»       Может, он все знает?       С самого начала их общение переходило черту простого сотрудничества. Прикосновения, невзначай брошенные слова, радость при встрече, тоска, желание видеться вновь и вновь, помощь, защита… «Ты нравишься мне. Таких, как ты, жаль убивать».       Ей не понравилось, что Шахин запер дверь.       Еще ей не понравилось, что он за пару мгновений преодолел комнату и оказался рядом, у самой кровати.       А когда он вдруг скинул пальто и, навалившись на Настю, прижал ее к подушкам, она вообще возмутилась. Правда, тут же осеклась, сжалась, увидев, какие у него сейчас глаза. В них плескалась непонятная ярость. Шахин грубо и сильно сжимал ее запястья, впервые за этот месяц причиняя Насте боль — пусть и смутную, но очень обидную.  — Шахин, — неуверенно начала она. — Что случилось?       «Понятно же, что случилось. Терпеть он больше не может. Пришла пора разбить оковы. Чего ты так боишься, Анастасия? Ты же была готова к этому. Даже сама этого хотела. А теперь вот…»  — Некоторым нравится грубость, — туманно заговорил он, не отпуская ее. — Некоторым — нежность. Некоторым нужен лидер, некоторым — друг и советчик. О некоторых нужно заботиться, а другие сами готовы заботиться о тебе… Вы разные, Анастасья.       Она вздрогнула и начала часто-часто моргать от изумления, совершенно его не понимая.  — Но тебя я никогда не понимал. Думал, тебе нравится испытывать страх, такой особый, интимный страх, который не имеет ничего общего с угрозой… Думал, тебе нужна опора, нужен тренер, ты сама так говорила… Постоянно спрашивала, не убью ли я тебя. Притягивала и отталкивала. Но…       Он опустил голову, тем самым приблизившись к Насте. Помедлил, раздумывая. Потом вдруг быстро склонился — и крепко, горячо поцеловал ее в открытую шею, заставив Настю вскрикнуть от неожиданности. Еще никогда он…       Она в ужасе замерла, ожидая известного продолжения, но он столь же быстро оторвался и сказал низким, хрипловатым голосом:  — Перестань со мной играть.       Настя дышала часто и неглубоко, а сердце, казалось, стучало уже где-то в горле. Он словно сорвал последнюю маску, показал себя настоящего, показал, что не стоит лани заигрывать со львом, ведь он может и выпустить когти… Мысль о том, что теперь, вот сейчас, все будет по-настоящему, обожгла мозг; Настя рванулась, но тщетно, он держал крепко.       Она зажмурилась на мгновение, пытаясь успокоиться. Открыла глаза, посмотрела ему в лицо; он слегка улыбнулся. Шея ее горела, к щекам приливала кровь, а по телу разливалась странная слабость, и уже не хотелось ничего делать, не хотелось противиться, притворяться…       От безысходности и отчаяния Настя приподнялась, потянулась к Шахину, думая, что хотя бы поцелуем он ее успокоит.       Но он отодвинулся. Настя застыла, от изумления забывая, где она и что делает.  — Помнишь, как я тебя учил стрелять?       Настя ошарашенно кивнула. Он почти, почти касался губами ее губ, но не целовал, не поддавался страсти, — говорил.  — Ты тогда чуть не попала в меня. И я сказал, что если ты пристрелишь меня, то тебе недолго останется жить. Я не угрожал тогда, Анастасья.  — Что ты…       От волнения она едва могла говорить. Она вновь упала на подушки, чтобы не чувствовать на лице его дыхание, и постаралась вникнуть. О чем это он? «Кажется, он тебя раскрыл. Плохая из тебя мстительница, Анастасия. Не стоило даже стараться».  — Я предупреждал. У тебя слишком много врагов. Думаешь, он оставит тебя в живых после того, как ты все выполнишь? Думаешь, ему нужны лишние свидетели?  — Ты… О ком ты?..       Шахин внезапно отпустил ее руки, выпрямился и заявил очень ясно и спокойно:  — О Девлете Гирее, который приказал тебе меня убить.       Настя резко глотнула воздуха — и поперхнулась. Обида комком застряла у нее в груди, а губы мелко, предательски задрожали. Нет, только не плачь, не сейчас!       Руки и ноги не слушались, Настя еле смогла сползти с кровати и встать перед Шахином.  — Ты! — выкрикнула она, но продолжить не смогла, нужные слова куда-то исчезли, а в голове крутились только признания в собственной ничтожности, которые Шахин точно не должен был услышать. Настя глубоко вздохнула, собралась — и выпалила:  — Ты эгоист!       Шахин прикрыл глаза, усмехнулся:  — Все мы эгоисты. И ты даже в большей степени. Даже меня использовать сумела…  — Как ты так можешь? — вскрикнула Настя, и голос ее стал срывающимся, плачущим, а губы так дрожали, что она едва могла внятно говорить. — Ты… Бессердечный… Жестокий! Я никогда… Я никогда не хотела тебя убить! Я бы не смогла! И никто мне не приказывал!       Она чувствовала, что проговаривается, но уже ничего не могла поделать. Его дыхание, почти поцелуй, его теперешнее равнодушие — все так взволновало и взбесило ее, что остальное перестало иметь значение. Пусть!  — Они сказали, что у Девлета моя сестра! И что вы меня использовали все это время!.. А потом…       Она судорожно, торопливо схватила наволочку и кое-как достала помятый уже конверт, раскрыла его, сунула Шахину. Тот с удивлением взял, но заглянуть не успел — Настя признавалась:  — Дали конверт этот… Там фотография Анны… Девлет ее держит в плену, не знаю, где… И ты с ним заодно! Вы вместе перебили мою семью! И меня тоже вместе использовали! Для вашей… мести… Убить тебя? Зачем мне тебя убивать? Мне нужна моя сестра! Где она?!       Она понимала с горечью и сожалением, что поступила глупо, эмоционально, жалко, но теперь нельзя было ничего исправить. Все козыри у него в руках, у этого таксидермиста, для которого все — чучела. Теперь, когда все было сказано, внутри образовалась ужасная пустота, холодная, печальная; Настя будто со стороны слышала свои крики:  — Верните мою сестру! Отпустите меня! Оставьте нас в покое! В чем мы виноваты?! Анна не убивала твоего отца! Я не убивала твоего отца! Что вам нужно… от нас?.. Ненавижу…       Поначалу она не поняла, куда девался воздух. Что-то обожгло ее губы, ее подхватили, не дали ей упасть, обняли.       Шахин целовал ее. Настя всхлипнула, что-то пробормотала ему в губы, а он улыбался, не прерывая поцелуй, и ей вдруг стало легко, так легко, что все забылось — и Девлет, и русский, и конверт, и месть… Она прижалась к Шахину, прижалась крепко и жарко. Какие у него нежные руки, вдруг подумала она. Мягкие и теплые, как крылья птицы, его руки гладили ее по лицу, по волосам, по плечам, гладили невесомо, осторожно… Может, он научился этой деликатности, когда разделывал зверей?  — Как я мог подумать… — шептал Шахин, целуя ее в щеки, в полузакрытые глаза, а Настя только кивала, почти не понимая, что он там говорит.  — Ты не настолько глупа, конечно…  — Я никогда… — поддакнула Настя. Он понял — сегодня он все понимал. Он впервые был так близок к ней. «Ты ему все рассказала. Лишилась своего преимущества. Лишилась сестры. Почему ты отдалась чувствам?»  — Я не заодно с Девлетом… И о твоей сестре я никогда не слышал… Веришь?       Настя кивала абсолютно искренне — она с самого начала, с самой первой встречи верила ему, только постоянно боялась себе в этом признаться. Кто ты, Шахин Гирей, такой жестокий и мягкий, грубый и нежный, карающий и любящий? Почему в тебе так много манящего пламени?  — Я знаю, что ты меня любишь, — вдруг сказал Шахин, и Настя вновь кивнула по привычке, а потом замерла, когда до нее дошло. Но она не успела осознать, насладиться, изумиться — он снова поцеловал ее, на этот раз не так прерывисто. Больше он ничего не говорил. Больше не нужно было слов.

***

      Фахрие сидела в старом кресле у окна, а на коленях ее, изредка вздрагивая, спал Мустафа. Дильруба укрылась в своей комнате, не выходила оттуда с самого утра, а сейчас уже вечер, и вроде бы пора ужинать… В доме так тихо, что теряется ощущение времени. Неестественно тихо. Нет голосов, нет топота, нет привычной суматохи; брат не возвращается из компании, мать не беседует с очередным диетологом, Ахмед не включает громко музыку… Не слышен из кухни звон ложек и тарелок, там нет Анастасии, нет Хандан…       Раньше Фахрие и не думала, что тишина может так угнетать. Когда они с Махмудом прятались ото всех, он увозил ее в далекие тихие парки, и Фахрие нравилось отдыхать там от шума собственной жизни. Тогда казалось, что тишина — это свобода.       Нет, тишина — это плен. Ничто не отвлекает от мыслей, от тяжелых воспоминаний. От одиночества.       Где же Махмуд? Больше никого и не осталось. Хандан куда-то сбежала после смерти мужа, Ахмед пропал из диспансера и до сих пор не вернулся, Хюмашах осталась в Крыму, с братом… с его телом. Махмуд не появлялся со вчерашней ночи, и Фахрие начала волноваться; тревога накатывала волнами, ненадолго заменяя грусть. Если и Махмуд исчезнет, то Фахрие точно не выдержит. А ведь всего неделю назад все было хорошо…       Звонок в дверь. Фахрие вздрогнула, едва не разбудив Мустафу, и осторожно встала, положила мальчика на кресло. Он отвернулся, пробормотал: «Пинхан, почему у тебя всегда галстук?». Что за Пинхан? Впрочем, после. Фахрие выбежала из комнаты.       Гость оказался хмурым незнакомцем с густыми, совершенно черными волосами, хотя на вид ему было больше сорока. В руках он держал маленький портфель. Фахрие с недоумением оглядела гостя и спросила, удивившись тому, каким слабым и бледным был ее голос:  — Кто вы?  — Друг вашего… — он прищурился и добавил почти вопросительно:  — Отца…  — Мехмед Османоглу — мой брат, — поспешно поправила его Фахрие, охваченная теперь странным болезненным волнением. Как после долгого плача, ей хотелось смеяться, говорить… Она вдруг испугалась, что гость уйдет и оставит ее одну.  — Проходите!       Гость прошел в гостиную, не снимая свой темный плотный плащ, сел, портфель положил рядом с собой. Изучающе посмотрел на Фахрие.  — Меня зовут Яман Дуймаз. Прежде всего скажите — вы знаете, что произошло вчера с Керем-беем?       Фахрие нахмурилась, припоминая всех известных ей Керемов. Однокурсник-ботаник, сотрудник «Султаната», мальчик в классе Мустафы… Но гость — она чувствовала — спрашивал о совершенно другом Кереме; Фахрие покачала головой, стоя у дивана в напряженной позе.  — И о том, кто его убил, вы тоже не…  — Что?!       Гость посмотрел на нее с искренним недоумением, будто не понимая, как она может не знать таких простых вещей. Фахрие захотела вдруг предложить ему чаю, но передумала, встретившись с ним взглядом. Мало-помалу гость начинал ее отталкивать. Что за Керем, что за убийство?.. Быть может, она впустила в дом опасного человека, одурманенная внезапным вниманием?  — Кажется, ваш брат был с вами не очень-то откровенен, — заметил Яман, еще больше запутав Фахрие. — С кем еще я могу поговорить?  — Поговорить о чем? — вспылила она. — Что вы имеете в виду? Кто такой Керем-бей… и почему я должна знать о его смерти?  — Вы никоим образом не должны, — заверил он ее с улыбкой. — Я ошибся, извините. Так с кем…       Фахрие ахнула, пораженная его наглостью и непонятной тактичностью: теперь гость говорил с ней так, словно она была неразумным ребенком, у которого невзначай спросили дорогу и этим обидели. Возможно, она как-то собралась бы и высказала бы ему все, но тут послышался звон ключей, и появился Махмуд.       Он был бледен и, кажется, ужасно напуган чем-то. Медленно, вяло прошел в середину комнаты, затем, будто спохватившись, начал расстегивать куртку. Фахрие молча наблюдала за ним. Когда молния заела, она все-таки подошла и взяла Махмуда за руку, не зная, что в таких случаях говорят. Жестом указала на Ямана.       Махмуда это словно отрезвило; он рывком расстегнул молнию и отдал куртку Фахрие:  — Я разберусь. Иди к детям.  — Но он…  — Я разберусь, — устало, но твердо повторил Махмуд, чуть сжав ее руку. Фахрие несколько мгновений смотрела ему в глаза, надеясь найти там ответ, но, в конце концов, опустив голову, ушла. Ей совсем не хотелось слышать их разговор; почему-то в глубине души она знала, что речь пойдет о чем-то мрачном и страшном, как смерть.       Но все-таки Фахрие решилась подслушать. Махмуд увел гостя в кабинет, и как только за ними закрылась дверь, Фахрие, ступая почти неслышно, подобралась, начала вслушиваться в поначалу неясный говор. Она и себе не могла объяснить, зачем подслушивает: возможно, хотелось узнать правду — или хотя бы ее осколок. «Ваш брат был не слишком откровенен с вами». Что этот Дуймаз имел в виду? Неужели брат повинен в смерти того Керем-бея?..       Разговор стал, наконец, отчетливым.  — Керема убили вчера ночью, на набережной, — Яман взял со стола пустой лист бумаги и зачем-то его скомкал. Махмуд, сидящий напротив, наблюдал за ним, не отвечая, хоть он и помнил, кто и как убил Керема, директора завода, так легкомысленно влюбившегося в иностранку Лану. Нет, кажется, ее звали Леной. Девлет забрал все чертежи и инструкции, которые Керем нарисовал для своей возлюбленной.       Яман продолжал чуть раздраженно:  — И вы не знаете, кто к этому причастен?  — Откуда мне знать? — усмехнулся Махмуд. — Я видел Керем-бея всего раза два.       Раньше Махмуду почему-то было стыдно за свой вид, когда он оказывался в одной комнате с такими щеголеватыми господами в костюмах-тройках, как Яман; но сейчас он, растрепанный, в простой футболке, чувствовал свое превосходство.       У него был выход. Яман оказался в ловушке.  — Мехмед говорил, что вы отвечаете за перевозку товара, — Яман кашлянул и огляделся в поисках корзины для бумаги. Не нашел. Он был чем-то обеспокоен.       Махмуд отлично его понимал. У него в голове, как и у тринадцати других совладельцев, наверняка крутился один-единственный вопрос: «Что дальше?»  — Почему же вы здесь, а не в Крыму? — спросил Яман, уже не скрывая раздражение. Махмуд потер бровь:  — Произошла заминка. Русские увезли товар сами, я с ними поехать не смог. Точнее, они не позволили.  — Но если эти русские решили заполучить все…       Яман замялся, раскрыл портфель, сунул туда скомканный лист, сразу же достал обратно… Вслед за бумажкой появилась папка.  — Так картель будет расформирована… Конечно, все шло к этому. Кольцо сжималось и сжималось. Но если русские думают оставить нас без единого куруша, то они ошибаются…       В папке был договор, напечатанный мелким шрифтом на пяти листах. Махмуд равнодушно начал его просматривать. Яман, впрочем, сам пролистал договор до конца и ткнул пальцем в один из последних пунктов:  — Вот! В случае расформирования картели мы все должны получить компенсацию. В таком размере.       Махмуд, даже не взглянув на сумму компенсации, вернул договор Яману.  — Вы обратились не к тому человеку, Яман-бей. Отцу уже все равно, он в лучшем мире, а я ничего сделать не могу. Можете выбить эти деньги из самих русских — если они вас, конечно, прежде не убьют.       Яман испугался.  — Вы думаете, это они Керем-бея…  — Кто же еще? Я бы вам всем посоветовал залечь на дно и поскорее избавиться от товара, который у вас еще остался. Они вздумали заполучить все, и они все заполучат. В Турции всего треть, да и той со смертью отца не стало… Так что…  — А если… — Яман совершенно бестолково огляделся и понизил голос:  — А если отделиться? Ведь секрет у нас! Ингредиенты… как смешивать… как готовить… Такой кокаин русские не сделают! А оборудование и сырье можно достать.       Махмуд рассмеялся, но быстро осекся, поймав тяжелый, желчный взгляд Ямана; снял с волос резинку, начал вертеть ее в руках:  — Вы не выдержите конкуренции. Русские задавят вас. Да и встречи с полицией вы до сих пор избегали только чудом.       Яман воодушевленно приподнялся, собрался было что-то заявить… но вдруг сник, будто до него только сейчас дошло, в какую лужу они все сели после смерти Мехмеда. Четырнадцать человек… Четырнадцать выброшенных на берег акул.       Яман посидел еще немного в тягучей тишине, потом быстро собрал договор, сунул его в портфель и вышел так торопливо, будто здесь его могли пристрелить. Оружия у него с собой не было, как Махмуд успел заметить. Значит, будет первой жертвой.       В дверях Яман столкнулся с взволнованной, перепуганной Фахрие; невнятно извинился и буквально убежал. Махмуд чертыхнулся — интересно, сколько она услышала?       А есть ли смысл скрывать от нее? Наверное, отец хотел показаться чистым хоть перед кем-то, хоть перед любимой сестрой, но теперь отец мертв… и все будут мертвы. Картели медленно приходит конец.       А они должны найти свой путь.  — Махмуд, что это было? Вы говорили о наркотиках? Вы что… торгуете… И брат тоже? Кто этот…       Договорить он ей не дал. Сорвался с кресла, бросился к ней, обнял ее порывисто, крепко, даже грубо, не давая возможности вырваться; Фахрие от удивления замерла, но почти сразу прижалась к нему в ответ, уже ничего не спрашивая.  — Я расскажу, — пообещал Махмуд. — Все расскажу, с самого начала, до мелочей.       Фахрие, кажется, плакала.  — Давай уедем отсюда, — просила она, мокрыми от слез губами целуя его шею. — Далеко… И детей заберем. Давай? Пожалуйста. Здесь уже никого не осталось, я не могу больше здесь…       Махмуд и сам хотел ей это предложить. Теперь он понимал, понимал с болью и сожалением, что месть его была никчемной и ненужной, что нужно было побыть с отцом, с Сафие, пожить по-человечески… Посвататься к Фахрие, подружиться с Ахмедом… Тогда, возможно… Но теперь есть только эта чуть неправильная любовь, есть только Фахрие, преданно обнимающая его, и есть только один путь — вдаль. Прочь.       Только Махмуд совсем не был уверен в том, что Девлет действительно его отпустит. И отпустят ли его прежние грехи?  — Брат! — вдруг послышался резкий окрик, и чья-то рука оттащила Махмуда от Фахрие. На миг мелькнуло побледневшее, вытянутое, знакомое лицо, и Махмуда толкнули на стол, схватили за горло.  — Ахмед! — взвизгнула Фахрие, хватая его сзади за куртку. Вид у братишки был потрепанный и потерянный. Махмуд хотел было оттолкнуть его, но Ахмед отпрянул сам, поднял руки:  — Все-все, успокойтесь. Минутная слабость. Думал, вы мне обрадуетесь.       Он оброс щетиной, окреп и даже повзрослел. А главное, кажется, перестал принимать наркотики. Махмуд потер горло и встал, чувствуя неловкость; Фахрие отпустила Ахмеда с недоумевающим выражением лица.  — Мать познакомила меня со своим новым парнем, — сообщил Ахмед, усаживаясь на кресло. — Дервиш. Так как она теперь вдова, им ничто не мешает пожениться. Светятся оба от счастья.       Он поморщился, будто съел целый лимон с кожурой, и вдруг встал, пошел к двери.  — Но я останусь здесь. Я… — он вскинул голову и сказал серьезно и с гордостью:  — Я — Османоглу! И буду им до конца. Компания отца достанется мне.       А ведь он прав, думал Махмуд. Ахмед ушел, не опуская головы. Провожая его взглядом, Махмуд Османоглу… нет, Махмуд Хазар отчетливо понимал, за что он мстил младшему брату.  — Уедем, — бросил он, не глядя на Фахрие. — Очень скоро.

***

      Игорь нашел его в саду. Они играли там вдвоем — худощавый стареющий мужчина и девочка одиннадцати лет, его приемная дочь, его последняя радость. Или — единственная. Игорь встал у засохшего куста сирени и начал наблюдать за тем, как снег отражает утреннее солнце.       Все-таки странен этот мир, думал он. Александр Щукин, убийца, глава наркокартели, просто и весело играет с ребенком, чьих родителей сам же и уничтожил. Это свет в его тьме — или он притворяется уже и перед самим собой?       Щукин заметил его. Что-то шепнул девочке — и она ушла в сторону коттеджа, оглядываясь с такой удивленной улыбкой, что Игорю стало ее нестерпимо жаль. Оксана уже с неделю лежала в больнице — осложнения при беременности. У них тоже будет дочь.  — Пытаюсь отвлечься, — сказал Щукин, словно оправдывался. Игорь кивнул, все еще глядя на полянку, где с минуту назад играла девочка.  — Значит, с таксидермистом покончено?  — Будет покончено, — уточнил Игорь. Щукин хмыкнул:  — Будем надеяться. С его братом все не так однозначно. Та девчонка в последний момент передумала… Женщины!       Игорь усмехнулся с понимающим видом. Щукин был ниже его на полголовы, да и в драке он точно не сумел бы одолеть Игоря, но Щукин всегда внушал почти суеверный страх, хоть никогда и не наказывал подчиненных лично.       Провинившиеся просто исчезали. И это было страшнее всего.  — Ты — один из моих самых верных людей, — Щукин хлопнул его по плечу. Игоря эта похвала насторожила; а затем за ней последовало ожидаемое:  — Но… В последнее время ты что-то больно сентиментален. Помнишь случай в Севастополе? Где тот Игорь, который не выдал меня под дулом пистолета?  — Я не знал, что Девлет Гирей тоже ваш человек, — Игорь осторожно отошел на пару шагов и только теперь вздохнул спокойно. Щукин прищурился:  — Или беременность твоей жены тебя сбила? Ну, не раскисай.       Последнее было сказано беззлобно, как совет, но Игорь встрепенулся и поспешил кивнуть.  — Ты хорошо поработал. Если эта Анастасия и впрямь сможет…  — На кону жизнь ее сестры. Никто не поддается чувствам в такой ситуации… если эти чувства у нее вообще есть.       Щукин удовлетворенно кивнул. Он не любил вмешиваться в исполнение собственных приказов. Правда, Игорь кое-что утаил от него, кое-что действительно важное: не сказал, что предупредил Шахина сообщениями. Не сказал, что Шахин теперь знает о нависшей над ним опасности.  — Лена… — вздохнул Щукин. — Слишком долго не звонит.       Он постоял так еще с полминуты, потом повернулся к застывшему в ожидании Игорю и вновь хлопнул его по плечу:  — Ладно, иди к своей жене. Даю тебе выходной.       Игорь кивнул с благодарностью и направился было к коттеджу, но тут Щукин его остановил:  — Отдохни. В понедельник ты отправишься к ним, проверишь, как все прошло, и уберешь Анастасию с дороги. Она больше не понадобится.       Игорь почувствовал тянущую боль где-то глубоко в голове. Снег слепил. Слова Щукина, как маленькие острые ножи, вонзались в спину:  — С тобой отправлю еще людей, сам не справишься. А если твоя Настенька не сумела прикончить своего любимого, то ты этим делом займешься сам. И привезешь его сюда… И мы закончим.       Щукин быстро подошел к Игорю и, держа его за плечо, добавил размеренно и тихо:  — Без лишних сантиментов.