Таксидермист

      У Девлета Гирея была плохая привычка — недооценивать людей. Лет пять назад он посчитал своего младшего брата просто мальчишкой, одурманенным местью, но Шахин весьма жестоким образом доказал ему обратное. Сестер Доган он тоже недооценил и затем по их вине несколько дней отлеживался в тайной квартире, боясь нос на улицу высунуть. Лену, опять же, посчитал обычной дочкой богача, а она…       Вчера вечером Девлет отправил Щукину короткое, но емкое сообщение: «У тебя красивая дочь». Он прямо-таки представлял себе лицо стареющего аристократа, которое наверняка покрылось багровыми пятнами испуга и волнения; как бы ему хотелось оказаться рядом и насладиться страхом Щукина, столько лет державшего его в плену! «Хочешь стать султаном, Девлет?» — насмешливо спрашивал Щукин много лет назад, растягивая слова в такт затяжкам сигарой, и Девлет кивал с воодушевлением, забыв и про отца, и про всех его отпрысков. А теперь, значит, его, как ненужного котенка…       Разговор двух понимающих друг друга людей был коротким и раздраженным.       «Чего ты хочешь?» — даже сквозь текст проглядывало волнение Щукина.       «Отдай мне долю Мехмеда Османоглу, как и обещал».       «А если нет?»       «Пришлю твою Лену по частям в солнечный Крым».       «Слишком предсказуемо. Ты не сможешь ее убить, она твой единственный козырь».       «Деньги для тебя важнее дочери?»       «Деньги для тебя важнее жизни?»       Девлет прочитал последнее сообщение и с яростью отбросил телефон, впрочем, тут же пытаясь взять себя в руки. Старая щука будет юлить, пока ее люди не найдут этот подвал, а потом они с Девлетом поменяются ролями. Он начинал понимать, что этот последний рывок был бесполезным и слишком опасным.       По крайней мере, удалось захватить оборудование, инструкции и странный подарок — чучело в громадном деревянном ящике. Зачем эта Лена мертвого льва в Крым тащила? Керем-бей мог бы что-то прояснить насчет чучела, но Керем был зарезан в подворотне у набережной и выброшен в море, так что теперь только замерзшие рыбы беседуют с ним.       Девлет долго любовался львом, раздумывая над его загадкой. Допрашивать Лену он не собирался — она просидела с презрительно поджатыми губами все воскресенье, даже на соседку свою внимания не обращала. В отца пошла. Гордится неизвестно чем. Девлету она напоминала дядю, Газы Гирея, который считал себя наркобароном и смотрел на простых, чистых людей свысока, наслаждаясь своей грязью.       Восемь лет назад Девлет собственноручно отравил Газы и двух его любовниц, еле разыскав их на курортах Анталии. Его душа всегда тянулась к ядам, способным вызывать самую мучительную смерть — смерть изнутри. Это был приказ Щукина. Устранение конкурентов. «В этом деле нет родственных связей».       Если бы оставалось время, Девлет сумел бы прикончить и двух младших братьев, непомерно заносчивых и ненавистных, рожденных от той проклятой женщины, которая погубила его мать. Но игры с русским затягивались, и Девлет, подумав, отправил чучело в особняк Шахина, за которым давно не следил, полагая, что там льву самое место. Он знал, что Шахин сейчас в Крыму — гоняется за братом, сошедшим с ума от любви; но люди, как птицы, склонны возвращаться в свои гнезда, как бы опасно там ни было.       Понедельник. Щукин оказался не лучшим отцом — Девлет писал ему еще несколько раз, но постоянно натыкался на невозмутимое: «Ты не сможешь ее убить, она — твой последний козырь».       «Интересно, из кого ты выбьешь инструкции? Из трупа Керема?» — легкомысленно написал Девлет и тут же проклял себя за вспыльчивость. Ответ был предсказуемым:       «Из четырнадцати членов картели, разумеется. Одного уже поймали. Яман Дуймаз. Помнишь, как твой таксидермист его дочку до инфаркта довел?»       Девлет помнил. Поначалу все шло хорошо — девушка согласилась убить партнера своего отца в обмен на очередную дозу. Даже убила. Получила дозу — и вколола, не подозревая, что на этот раз кокаин в пакетике был намного чище, чем те смеси, к которым она привыкла. Умерла от инфаркта. Шахин, всю жизнь обходивший наркотики стороной, долго не мог понять, почему обычная доза вызвала остановку сердца; когда понял, что Девлет подсунул ему «золотой укол» и тем самым спровоцировал убийство, хотел совсем отказаться от мести и прочего. Девлет еле сумел вернуть его на путь истинный.       Да, этот мальчишка всегда доставлял проблемы. Постоянно отказывался убивать тех, кого толкал на убийства, словно жалел — или наслаждался потом их страхом, их полуночными звонками… Только два раза Девлету удавалось исподтишка убрать свидетелей — дочку Ямана Дуймаза, которой, к слову, едва исполнилось двадцать, и любовницу Байсала Кары, зрелую и умную женщину.       Оставалось четырнадцать человек. Если бы не Лейла и Щукин, братья Гиреи довели бы дело до конца.       Девлет предавался туманным размышлением, отпивая кофе и наблюдая за происходящим в подвале, где держали Лейлу и Елену. Русская держалась гордо и невозмутимо, а девочка заметно сникла и, похоже, умирала прежде всего от скуки. Сегодня Девлет собирался допросить Лейлу еще раз — возможно, она все-таки выдаст своего подстрекателя. Хотя Девлет догадывался, что это Щукин; ну кто же еще? Кто еще в этом мире может быть столь искусным кукловодом?       Кофе пролился на клавиатуру и исчез в россыпи букв темной лужей. Девлет на кофе не смотрел. Дико, взволнованно, даже испуганно смотрел он на то, как Лена выхватывает пистолет у склонившегося над ней парня в черном. «Наверное, притворилась больной», — мелькнула праздная мысль. Девлет стоял с открытым ртом, а кофе еще капал из кружки на стол, и эта капель и отрезвила его в какой-то момент. Не собираясь дожидаться развязки, он кивнул стоящим за его спиной мужчинам, схватил пистолет и первым выбежал из комнаты. Всего два коридора. Они успеют.       «Идиоты!» — стучало в голове, пока Девлет, скользя по камню пола, несся к беглецам. Каким-то дерганым он стал, эмоциональным. Запах приближающегося поражения выбил из колеи.       За ним бежали двое, но, обогнув первый угол, Девлет вдруг понял, что остался один — подчиненные куда-то исчезли, причем исчезли с долгим шаркающим звуком, словно их утащили в полутьму. Неужели… уже?       Теперь все равно. Девлет пробежал еще коридор, миновал уборную — и влетел в помещение, уже прицеливаясь…       Стрелять было не в кого. Два трупа валялись на полу в скрюченных позах, два стула с остатками веревок лежали поодаль, опрокинутые. Прошла, кажется, вечность, прежде чем Девлет понял, что они сзади.       Он уже много дней не носил парики и сейчас отчетливо почувствовал прикосновение чего-то холодного к своей лысой голове. Он все еще стоял с вытянутой правой рукой, целясь в пустоту, а сзади уже сняли пистолет с предохранителя. Такой звонкий щелчок, отдавшийся эхом в мозгу. Девлет, как смущенный ребенок, переступил с ноги на ногу, с трудом сглотнул — и опустил руки.  — Так-то лучше, — сказал усталый женский голос. Пистолет скользнул по затылку Девлета, уперся ему в шею, потом в левую лопатку.  — Держи, — женщина передала пистолет кому-то, а сама обошла Девлета кругом, поправила белый свитер и отняла оружие у своего похитителя. Ее руки сильно дрожали, а лицо было бледным, как у больного в последний миг перед смертью. Девлет успел заметить, что кровь на ее свитере была свежей.       Лена приставила пистолет к его горлу, затем опустила дуло значительно ниже. Слышался отдаленный топот ног, усиленный эхом пустых коридоров. Девлет чувствовал, как вздувается и неистово бьется вена у него на лбу, но успокоиться уже не мог: два пистолета с обеих сторон упирались в его сердце.  — Знаешь, что будет, если мы выстрелим одновременно? — Лена растянула губы в издевательской усмешке. — Пуля встретится с пулей, они разобьются в твоем теле на осколки, разрывая тебя… Много-много осколков свинца. Хочешь это почувствовать?  — У меня еще есть люди, — заявил Девлет, совершенно не веря в свои слова. Лена покачала головой и больно ткнула пистолетом ему в грудь. Рука человека, стоящего сзади, дрогнула; Девлет догадывался, что там Лейла.  — Все! — вдруг крикнул кто-то, и Девлету показалось, что вена на лбу сейчас разорвется, выплеснув почерневшую кровь, так билась в ней жизнь. Топот приближался. Вбежали какие-то мужчины, темные, со строгими чужими лицами; Лена благосклонно им кивнула и вдруг, не предупреждая, не смеясь, выстрелила.       Человек, стоявший сзади, крикнул тонким детским голосом и отскочил, выронив пистолет, который упал со звоном. Вслед за оружием упала и сама девочка, и Девлет, падая и с ужасом глотая воздух, догадался, что пуля прошла навылет и ранила Лейлу; возможно, таким и был расчет.       Он даже не успел почувствовать боль — тьма сразу, торопливо проглотила его, притянув к себе мягкими щупальцами. Миг — и он уже стоял в стороне, далеко, наблюдая за одним-единственным зрелищем: как из его груди выливается кровь, совсем не почерневшая от его жестокости, такая же алая, как и кровь Лейлы.       Наверное, ему все-таки было больно, но на боль Девлет не обращал внимания: он прислушивался, будто сейчас, в последние мгновения, разговоры еще имели смысл.  — Обыщите все, — приказывала Лена, прижимая руку к плечу. — Оборудование, товар, инструкции — найдите все.  — Но разве вы…  — Сейчас вам приказываю я. Обыщите.       Она переступила через его труп (труп?!) и направилась куда-то в сторону уборной; остальные последовали за ней. Угасающими глазами Девлет видел, как Лейла сжимается и отползает в сторону, чтобы ее не заметили, чтобы о ней забыли. Похоже, о ней действительно забыли — русская гонялась за крупной рыбой.       Они ушли, они действительно ушли, не стали его добивать, не забрали с собой Лейлу… Девлету почему-то захотелось шевельнуть пальцем правой руки, каким угодно пальцем, просто так, чтобы доказать себе… Что доказать? Что он не умер?       Странным он стал, эмоциональным, жалким, ничтожным; не таким был великий Девлет Гирей, Рейхан, успешно завоевавший половину картели, верный человек самого Александра Щукина, будущий султан. Власть была для него всем, ради власти он жил, но умирает сейчас не ради власти, а по своей вине — он допустил ошибку, идиотскую, банальную ошибку, похитив Лену Щукину. Разве можно было играть с ним?       Он проваливался в вязкий колодец, но еще держался на плаву, отчаянно хватая воздух, ставший густым и холодным. Боли еще не было… или уже не было? Говорят, мозг не чувствует боли.       Мозг еще работал, и Девлет вдруг начал понимать, что Лену спас не Александр Щукин. Он не стал бы убивать Девлета так, руками своей неопытной дочери, быстро и безболезненно. К тому же, Лена говорила со спасителями по-турецки, словно они были в старом голливудском фильме, где все говорят на одном языке. И лица… это не русские…       В углу плаксиво ругалась Лейла. Девлет надеялся, что за ними не вернутся; он-то уже умирал, а Лейлу вдруг стало жаль совершенно глупой человеческой жалостью, которая всегда была ему чужда. Тьма засасывала; прежде чем поддаться ей, Девлет повернулся к девочке и, не понимая, зачем, улыбнулся ей.       Лейла ответила гримасой ненависти.

***

 — Чатыр-Даг* — это же «шатер-гора»?       Шахин кивнул, и Настя обрадовалась этой нехитрой догадке, улыбнулась. Она стала теперь теплой и близкой, как благодарный ребенок. Наконец-то все стены пали, исчезло непонимание, исчезла неприкосновенность…       Вчера Настя долго лежала, прижавшись к нему, приткнувшись, как к последней гавани. «Меня успокаивает биение твоего сердца», — сказала она, уже засыпая, а Шахин впервые поцеловал ее в лоб. Так, медленными неуверенными шагами, они шли в свое будущее — светлое или темное.       Эта девушка была в него влюблена. Причем, похоже, чуть ли не с самого начала; чувство росло в ней, крепло, тщательно взвешенное, обдуманное, обостренное одинокой тоской, иногда ослабевало, когда побеждал страх, но не исчезало совсем. Отталкивала, потому что не верила, притягивала, потому что любила; вот и вся тайна, он должен был догадаться еще давно!       Шахин не помнил, когда понял это. Может, в тот зимний вечер, когда Настя слабо ответила на его первый поцелуй. Может, еще раньше, в снежную ночь, когда брошенный ею телефон удачно спас ему жизнь. Может, еще очень давно, много месяцев назад, когда он уходил утром и говорил, что они больше не увидятся, а Настя смотрела жалобно и с надеждой.       А может, он понял это лишь два дня назад, с удивлением прислушиваясь к признаниям, которые наверняка нелегко ей дались. Ведь не только из-за обиды она решила ему довериться; она поверила, потому что и он поверил. Пришел к ней и прямо заявил о своих подозрениях, как делают либо не умеющие хитрить, либо любящие.       Она полностью отдала себя в его руки, отказалась притворяться и лгать, согласилась на все, что он захочет с ней сделать. Ну, почти на все.       Шахин не мог сказать, что прочитал ее полностью. Скорее выучил язык, на котором она была написана, и только-только приступил к чтению, коверкая и путая слова, как неуверенный иностранец.  — Остановите здесь, — попросил Шахин и, как только машина остановилась, вышел на обочину; Настя неуверенно пошла за ним. Машина скрылась за поворотом.  — Зачем мы приехали сюда?  — Сюда выбросили тело Мехмеда Османоглу.  — Откуда ты знаешь?       Вопрос показался ему неуместным, но затем Шахин вспомнил, что Настя действительно не в курсе. Она не знает о его связях, не знает, откуда он постоянно берет деньги, не знает, почему при каждом форс-мажоре у него находится квартира, где можно переждать.  — Есть у меня знакомый в полиции.       Отсюда рукой подать до Бахчисарая. Кусты, деревья с унылыми тощими ветками. Наверное, примерно отсюда Шахин и Мехмед уехали в Севастополь с моложавым русским — одиннадцать лет назад. На мгновение Шахину захотелось пройти вверх по шоссе и встретиться с прошлым, но лишь на мгновение; ему не хотелось видеть город, в котором он когда-то едва не умер.       Сам факт того, что Мехмеда Османоглу выбросили именно сюда, наталкивал на определенные мысли. Неужели этот «главный» как-то связан с Бахчисараем и с апрелем 2007 года?       Двойственность, подумал Шахин. Отсюда до Севастополя километров тридцать, и человеку ничего не стоит преодолеть это расстояние даже пешком. А если вырыть колодец глубиной в тридцать километров? Сколько лет на это уйдет — и кто решится туда прыгнуть?       «Главные обычно лежат слишком глубоко», — говорила Бахар Доган. Мехмед, мрачный и молчаливый, остался в гостинице, Шахин не стал напирать. Его мучило жгучее чувство вины, от которого он, таксидермист и киллер, раньше особо не страдал.  — Как иронично, — вдруг сказала Настя. Шахин оторвался от рассматривания заснеженных помятых кустов и повернулся к ней. Она вертела в руках сухую веточку:  — Мой отец убил твоего отца. Твой брат убил мою семью. А ведь по логике мы должны мстить друг другу…  — Они оба выполняли чей-то приказ, и по логике мы должны мстить этому заказчику, — его тон неожиданно стал суховатым и раздраженным, и Настя опустила голову: как же легко было ее обидеть! Впрочем, Шахин сделал вид, что не заметил этого:  — Этот человек убил Мехмеда Османоглу, и у него, наверное, и твоя сестра.       Настя вздрогнула, встрепенулась. В ее глазах зажглось недоверие:  — А разве Девлет Гирей не…  — Я провел с Девлетом пять лет. Я бы заметил. К тому же, этот русский доверия не вызывает. Игорь… С чего это он решил тебе помочь? Подозреваю, что это он и сообщил о твоем возможном предательстве.       Она вспыхнула, как солнце на рассвете, и дрожащим голосом заявила:  — Я бы тебя никогда не предала!       Шахин, поддавшись внезапному порыву, быстро подошел к ней и взял ее за руки; Настя чуть улыбнулась. Какие светлые у нее глаза, подумал Шахин. Светло-зеленые, как лесной пруд в полуденных лучах. Глаза, в которых застыла верность.  — Игорь затеял странную игру. Сначала всеми силами настраивал тебя против меня… а потом зачем-то отправил мне те сообщения с предупреждением. Он тебе ничего не приказывал, просто сообщал, но тем не менее был уверен, что ты пойдешь именно на убийство…  — Переоценил, — хмуро заметила Настя. — Я даже Мехмед-бея убить не смогла, куда мне...       Шахин смотрел уже не ей в глаза, а в сторону, вдаль.  — Да, конечно… Так или иначе, его план — их план — провалился, и теперь нас ждет расплата за плохую постановку.  — О чем ты?  — Здесь опасно. Но в то же время отсюда не стоит уезжать, развязка будет здесь…  — Шахин! — Настя, осмелев, взяла его за подбородок и повернула к себе, посмотрела ему в глаза. — О чем ты говоришь? Какая развязка?  — До нее еще далеко.       Он притянул Настю к себе и поцеловал ее, удивленную, в лоб; почувствовал, как ее взволновал этот нехитрый легкий поцелуй. Настя настороженно смотрела на него, и в ее глазах было все — и надежда, и волнение, и робость, и страсть… Ее сестру звали Анна. Девлет никогда о ней не говорил, девочка не у Девлета, но где же тогда?  — Знаешь, — начала Настя чуть позже, когда они гуляли, обнявшись, по застаревшему снегу, поджидая такси. — Я часто представляла, что мы — пара.       Она смущенно уткнулась в воротник его пальто и продолжила, уже не глядя на Шахина:  — Что мы вместе сняли квартиру. Что ходим выбирать мебель. И когда ты меня танцевать учил… И когда чуть не поцеловал… Хотелось думать, что все хорошо. Что мы обычные.       Шахин усмехнулся. Рядом с ней он чувствовал себя необыкновенно взрослым и зрелым. И ее страх… тот особый, интимный страх, не имеющий ничего общего с угрозой… Наверное, их отношения никогда не будут обычными.       Он уже хотел склониться и поцеловать Настю, когда коротко завибрировал телефон: сообщение.       Незнакомый номер. «Возвращайся. Девлет умирает. Помоги. Лейла».

***

      Аслы стояла на крыше девятиэтажного отеля, на самом краю, и вдруг делала шаг вперед. И улица встречала ее твердыми объятиями.       Еще одна Аслы сидела в этом отеле, в лучшем номере, и горстями глотала таблетки, названий которых не знала.       Другая Аслы была в ванной, где ее запястье окрашивалось в липкий черный цвет, а вода становилась красной, как томатный сок.       Четвертая вставала на табуретку и, подтянувшись, надевала петлю на шею, и мир превращался в сплошное удушье.       Пятая стреляла себе в горло неизвестно откуда взявшимся пистолетом. Шестая бросалась в спокойные холодные волны Черного моря, седьмая банально шла на шоссе и выслеживала машины, несущиеся с высокой скоростью, чтобы обвинить их в своей смерти.       Они умирали по-разному. Семь трупов с посиневшими губами, с переломанными ногами, измазанные кровью, задушенные, безмятежные и в ужасе выкатившие глаза. Семь вариантов конца.       Семь голосов, одинаково тонких и мягких, одинаково усталых и безнадежных. Они боролись в ней, перекрикивая друг друга, рекламировали свой вариант. Выбери крышу. Выбери вены. Выбери таблетки. Шоссе. Петлю. Море…       Аслы громко вскрикивала и хваталась за перила, чтобы не полететь с крыши в поток машин.       Еще одна Аслы, слабея от давящей боли в животе, вызывала скорую и ползла в ванную из последних сил. Другая Аслы выныривала из красной воды и судорожно прижимала полотенце к запястью. У четвертой не хватало смелости отбросить табуретку, и в конце концов она спускалась, дыша с удивлением и радостью.       Пятая отводила от горла незаряженный пистолет, а пули выбрасывала в окно. Шестая останавливалась, когда волны касались ее груди. Седьмая сидела, скорчившись, на обочине, и плакала.       Все они теперь плакали в ее голове, и крики превращались в шептания, а затем замирали совсем. Оставались только слезы. Не смерть была самой ужасной, а осознание того, что Аслы никогда не сможет себя убить.       Однажды она уже попыталась. Когда Бахар вытолкала ее из своего офиса, вцепившись ей в волосы, и крикнула вслед: «А твоего Шахина Гирея я уничтожу!»       Аслы хотела сказать тогда: «Не надо никого уничтожать. Я виновата, и только я. Теперь я это понимаю. Отрицала раньше, хотела мстить, но не могу… Почему я не могу отомстить?» Хотя нет, эти слова пришли позже, уже в лифте, когда она поправляла спутанные волосы. Пусто было внутри, словно она вместе с фотографией отдала сестре и всю себя. Может, желание мести и наполняло ее, опустошенную еще в то утро, когда Шахин смеялся над ней?       Аслы убежала в дальний район города, сняла там дешевый номер и, запершись, начала глотать таблетки. По одной — горстями она не решалась. Таблетки вскоре закончились, и Аслы легла на продавленный диван, поддаваясь слабости; вот только уснуть она не успела — в дверь постучали.       Она держалась удивительно долго. Лица гостей сливались в одно теплое пятно, но голоса она слышала отчетливо и могла столь же отчетливо ответить. Гости — если их было несколько — предлагали завершить начатое и заставить Шахина страдать. «На кой черт мне его страдания?» — думала Аслы тем остатком мозга, который еще не уснул. «Своих хватает».       Гости были крайне убедительны. «Смерть — не самое тяжелое наказание», — говорили они низкими гудящими голосами. «Ему просто станет все равно. Попробуем по-другому? У него же есть брат?»       Уже падая в обморок, Аслы согласилась на все. Потом гости отвезли ее в больницу, а оттуда Аслы, надев открытое платье и прорепетировав ложь, отправилась к Мехмеду.       Ей приказали всеми способами вывезти его в Крым. Что ж, ей это все-таки удалось. В то утро в Севастопольскую гостиницу должны были прийти гости, вооруженные и насмешливые. И вдруг Аслы поняла, что ей нужно прогнать Мехмеда, быстро, прямо сейчас… Простое «я тебя не люблю» не могло подействовать, и Аслы заявила, что любит Шахина, презирая себя за каждое свое слово. Но она все делала правильно.       Почему правильно? Может, правильным было бы отомстить Гиреям, виновным в смерти ее отца? Может, правильным было бы рассказать все Бахар, за которую и следовало бы держаться? Аслы никогда не знала разницы между правильным и неправильным, так почему же теперь она была так уверена?       Еще один правильный шаг — позвонить Бахар, извиниться, проститься. Бросить трубку, прежде чем сестра успеет спросить, где она. Заправить постель, сесть на подоконник, ждать.       Аслы догадывалась, что у гостей иная цель. Если бы они хотели убить Мехмеда, они бы сделали это давно. «Он только что вышел», — сказала она гостям с невинной улыбкой. «Я не успела его остановить».       Они не поверили, разумеется, но бросились вон, пытаясь догнать того, кто давно уже был в пяти кварталах отсюда. Как только затихли их шаги, Аслы схватила телефон — единственное, что осталось у нее, — и выбежала.       Ее не сумели догнать, если вообще догоняли.       Она ошибалась, считая, что Мехмед добрее своего брата. Была и в нем толика коварства — он оставил Аслы одну в незнакомой стране, без денег, без надежды. Она испуганно прислушивалась к чужой речи, то слишком звонкой, то слишком глухой. Говорили и на другом языке — на странном подобии турецкого, и Аслы даже понимала некоторые слова, но общий смысл оставался туманным. Ее также не понимали.       В первую же ночь ее приняли за проститутку. Была пятница, впереди маячило мрачное будущее, и Аслы не стала опровергать догадку дородного мужчины, от которого потом несло чем-то кислым, как рвота.       В ту ночь, стараясь отвлечься от кислого запаха и потных рук, Аслы почему-то вспоминала Шахина. Вспоминала ночь на одиннадцатое ноября — всю, до мелочей. До этого дня все было покрыто туманом, и лишь отдельные картины всплывали в сознании, но теперь Аслы видела все, словно смотрела фильм, перевернувший ее жизнь. Поцелуи, слова, падающая на пол одежда, потом вино, беседы о чем-то неважном, снова поцелуи… Стандартный сценарий. Шахин был с ней нежен, будто она была не девушкой, обезумевшей от искусственной страсти, а зверьком, из которого он делает чучело. Не было ненависти. «У каждого — свой лимит», — говорил он тогда. «Каждый сам находит низшую точку, до которой падает». Только сейчас Аслы поняла эти слова.       Только сейчас Аслы поняла, что она убила отца не из-за шантажа Шахина, а по собственной воле; эти фотографии ничего не значили для нее, цена их была слишком высокой, но Аслы заплатила… потому что хотела. И поэтому она, возможно, никогда не вернется к Бахар; сестра тоже знает об этом, сестра всю жизнь будет ее винить.       Она достигла своей низшей точки. Дальше падать некуда.       Мужчина заплатил ей меньше, чем она просила, но все-таки заплатил, и Аслы смогла пережить субботу и воскресенье, скитаясь по зимнему Севастополю, прячась от теней прошлого. Кто будет ее искать? Бахар, возможно. Узнает, что Аслы останавливалась в той гостинице, а дальше проследить не сможет.       Через двадцать дней — Новый Год. Денег оставалось совсем немного, но Аслы знала, где их достать. Знала, как выжить.       Не знала только, зачем выживать. С недавних пор она начала считать правильными те поступки, на которые трудно было решиться. Спасти Мехмеда — трудно, но правильно. Позвонить Бахар — правильно. Выжить сейчас — правильно, потому что смерть — слишком легкое наказание.       Когда прошлое настигло ее, Аслы стояла у витрины магазина одежды и рассматривала простое зеленое платье, прекрасное, как лето. Она не могла его купить, да и не собиралась — теперь она только любовалась жизнью со стороны, как смертельно больной человек, которому осталось два-три дня. Что делать, куда идти, кем быть? «Дай мне совет, Шахин Гирей. Ты же такой умный. Ты же меня сломал — так собери заново. Или Мехмед… Или Бахар… Кто угодно. Дайте мне совет».       Прошлое налетело на нее со спины, схватило слабыми руками, прижало к себе; прошлое пахло акварелью, морем и перфекционизмом.  — Аслы! — шептало прошлое, наваливаясь на нее, и Аслы вдруг удивилась — как же это так? Ведь на ней пятна грязи, вот тут, где ее касался тот мужчина, и на лице, и везде…  — Сестренка!       Прошлое оторвалось от нее и начало беспорядочно заглядывать Аслы в лицо, осматривать ее, как ребенка, который вдруг нашелся.  — Ты как? Ты в порядке? Как же долго я тебя искала…       Аслы посмотрела на зеленое платье. Стоящее перед ней прошлое вдруг обрело цвет и форму, превратилось в девушку, совершенно растрепанную, растерянную, но счастливую. Бахар. Весна*.  — Платье, — Аслы слабо махнула рукой в сторону витрины. — Можно я…  — Конечно! — Бахар обняла ее слишком крепко, будто боялась, что сестренка снова убежит. — Купим, все что хочешь! Вон то, зеленое? Как же долго я… Ты в порядке, ты точно в порядке?       Привычный порядок нарушен для них обеих. Бахар обнимала ее, шептала что-то, всхлипывала от радости, а Аслы только смотрела на витрину, положив голову сестре на плечо, и повторяла: «Платье… можно я…»       Ни договорить, ни заплакать она уже не могла.

***

      «Сквозное ранение, потерял слишком много крови, но… У него есть шансы, не бойся. Ты его… дочь?»       Лейла засмеялась, насторожив врачей.       «Нет, я проходила мимо. Я не знаю его. Но он же выживет?»       «Посиди здесь. Подожди. Мы сделаем операцию… но есть ли у него страховка? Жаль, ты его не знаешь… Надо бы установить личность. Медсестра! Позвоните в полицию!»       Черт, нужно было это предвидеть! Лейла стиснула зубы, пытаясь не показать, что она тоже ранена — в руку.       «Постойте. Когда я его нашла, он был в сознании. Сказал, что у него есть брат, продиктовал его номер, я запомнила! У меня хорошая память. Можно ваш телефон? Я напишу его брату».       Как только сообщение дошло до Шахина, Лейла удалила его. Похоже, жажду наживы поборола гуманность, и Девлета все-таки повезли на операцию. Если это его теперь спасет. Кровь на его груди стала совсем черной, как смола.       Через три часа Лейла успешно сбежала от прибывшей полиции. На улице выпросила у какой-то женщины несколько лир и, найдя телефон-автомат у метро, позвонила Шахину. Телефон его был выключен. Наверное, в полете, подумала Лейла, и через час попробовала еще. На этот раз Шахин ответил, и она сказала ему адрес больницы, предупредила, чтобы он назвался братом Девлета, и чтобы с бумажной волокитой и с полицией разбирался сам. Шахин перебивал ее лишь короткими «да» и «хорошо». Рассказала и о Лене, и сотрудничестве Девлета и Махмуда — сама не зная, зачем. Да кому теперь нужны эти козыри? Пусть пользуется ими тот, кто останется в живых.       Теперь ей следовало уйти. Но Лейла все же осталась, опять же, не зная причины. Села на лавку неподалеку от больницы, натянула капюшон на самые глаза и, замерзая, начала ждать. Никому не нужная, никому не интересная, просто девочка в черной толстовке, хранящая секреты и таксидермистов, и их чучел.       Шахин появился только через два часа. За ним следовали Настя и Мехмед, оба побледневшие и суетливые. Интересно, каково это — всюду таскать за собой тех, кто тебе дорог, и вечно бояться, что им могут перерезать глотки в твое отсутствие?       Лейле мало кто был дорог. Дильруба, например, но с Дильрубой она давно оборвала связь — дочь Османоглу вышла из картели, очистилась. Мама… К матери Лейла испытывала жалость, какую испытывают к уродливым до отвращения инвалидам. Жалость борется с омерзением. В жизни девочки-шпиона едва ли была любовь.       Были извращенные подобия любви. Желание того педофила, которое она ему отбила коленом. Ненависть матери, болезненная, граничащая с плаксивым восторгом. Покровительство Девлета, который «сделал из нее человека», сахарное, чересчур мягкое покровительство, способное однажды отравить.       «Ты… его дочь?»       Ей вновь стало смешно.       Она потеряла фотоаппарат, когда бегала от людей Девлета, — словно рук лишилась. Впрочем, она уже раскрыла все тайны, которые хранила и на флэшке, и в голове; пустая, она едва ли кому-то понадобится. Ее план, идеальный поначалу, теперь ничего не стоил; кто-то сделал все за нее, и теперь уже некому мстить. Девлет Гирей наверняка умрет.       Но разве смерть — тяжелейшее наказание?       Лейла пересчитала оставшиеся монетки, встала с лавки — и побрела неизвестно куда, засунув руки в карманы. Ветер гонял по улице остатки снега. Навстречу шли мать и дочь; девочка постоянно спотыкалась, такая маленькая и упрямая, а мать норовила взять ее на руки, но она не позволяла. Какой-то мужчина смотрел на них и почему-то улыбался, словно вспоминал что-то. Монеты звякали в кармане, и Лейле казалось, что это мать снова кричит на нее своим визгливым голосом: «Разбила? Что ты разбила? Убери! Что ты плачешь? Может, к отцу хочешь, а? Отправить тебя к отцу? Пусть он поучит тебя жизни!»       «Ты смышленая девочка, Лейла. Обещай мне лишь одно — верность».       «Ты… его дочь?»       Лейла споткнулась, встала, как вкопанная, а затем резко развернулась — и, скользя по обледенелому асфальту, кинулась к больнице. Надо сказать ему, обязательно надо ему сказать, пока не умер, пока не ушел. Может, это и будет ее местью.  — Я нашла Аслы, — сообщила Бахар спокойным, твердым, как и прежде, голосом. — Но сотрудничество не завершено. Ты должен рассказать, кто главный.       Подошла Настя. Шахин переложил телефон в левую руку, а правой обнял девушку. Настя прислушивалась к разговору, морщась, когда мелькал женский голос.  — Девлет Гирей на операции, — вздохнул Шахин. — Пуля прошила сердце. Не думаю, что выживет.       Бахар потерянно умолкла, но ненадолго.  — Значит, узнаем у других. В «Султанате», например. В картели. Сколько человек там осталось?  — Уже тринадцать. Их перебьют, как жертвенных баранов, в ближайшее время. Но Девлета ранили не русские, а турки, и это странно…  — Чьи люди?       Ответить Шахин не успел — лицо подошедшего врача, усталое и унылое, насторожило его. Мехмед дремал на лавке, закрыв голову руками, словно защищаясь от всего мира. Настя прижалась к Шахину, удивленно глядя на врача. И все было понятно, и не нужны были уже слова, но врач тихо сказал:  — Мы сделали все, что могли. Мои соболезнования.       Шахин завершил вызов. В голове вдруг стало пусто, совсем пусто, не было сожаления, горечи и воспоминаний, только крутилась, как заезженная пластинка, одна мысль: «И кто же теперь все расскажет?»       Врач оглядел их, удивительно спокойных, и хотел, кажется, повторить, но не нашел слов. Он кивнул и удалился.       В наступившей тишине Шахин ясно слышал, как где-то далеко в груди бьется его сердце, чуждое состраданию. Кого жалеть? Девлет Гирей не пожалел его когда-то. Тишина длилась секунды, минуты, прерываемая только дыханием, отдаленным топотом и приглушенными голосами медсестер.       Настя дышала Шахину в шею, глядя на свои ноги; ей тоже было нечего сказать. Но вдруг лицо ее изменилось, вытянулось от удивления — она смотрела на кого-то. Шахин обернулся.       В коридоре, шагах в десяти от них, стояла темноволосая смуглая девочка, похожая на парнишку-подростка, в черной толстовке. Левая ее рука безвольно болталась, правую девочка протягивала к реанимации и шевелила губами, что-то спрашивая. Шахин пригляделся, вдруг поняв, что девочку слышат все, кроме него. Он слышал только стук своего сердца и слова Рейхана: «Мне жаль вашу молодость, ханзаде».       Настя выскользнула из его объятий и направилась было к девочке, но тут двери реанимации открылись, выпуская санитаров и каталку, на которой лежало тело, накрытое простыней. Девочка непонимающе дернула головой, а рука ее все еще указывала на красную надпись «Acıl*» над дверью реанимации.       Санитары подвезли тело прямо к ней, и девочка вдруг резко опустила руку, вцепилась в простыню, отдернула ее. Показалась лысая голова. Санитары что-то говорили девочке, а она не двигалась, стояла и тыльной стороной ладони прикасалась и прикасалась к голове Девлета, будто не веря, что она такая холодная.       В конце концов один из санитаров схватил девочку за левую руку и оттащил в сторону; девочка вскрикнула, явно невольно, и этот крик наконец донесся до Шахина. Словно очнувшись, он огляделся.  — Лейла! — Настя бросилась к девочке, которая теперь сидела на полу, опираясь на правую руку. Подойдя ближе, Шахин заметил, что рукав ее толстовки пропитан засохшей кровью. Она ранена?       Лейла перехватила его взгляд и быстро покачала головой, зашептала:  — Здесь была полиция, они еще вернутся. Огнестрельное ранение — не шутка! Нужно уходить прямо сейчас!       Мехмед все еще сидел на лавке, безучастно глядя на стену перед собой. Настя умоляюще посмотрела на Шахина, указывая на раненую Лейлу, но он, подумав, покачал головой. Сейчас им нельзя показываться полиции, сейчас есть дела поважнее. Лейла поднялась сама. Она была настолько бледной, что кожа ее отливала голубым.  — Куда? — впервые подал голос Мехмед. Шахин пожал плечами:  — Прятаться лучше на виду.       В подвале их ждал сюрприз. У железного шкафа с инструментами, широко оскалившись, стоял потрепанный лев, туловище которого будто просело, став почти бесформенным. Мехмед вспомнил разговор месячной давности: «Слышал, ты заказал льва». Шахин тогда говорил, что собирается подарить чучело какому-то коллекционеру. Даже сейчас не забывает о работе. Да он просто помешан…       О том, что брат помешан, Мехмед знал уже давно, но теперь это осознание не смешило и не раздражало, а начинало пугать.  — Надо же, — Шахин обошел льва кругом и постучал по его спине. — Говорил я им, что чучело быстро потеряет форму.       Мехмед осматривал подвал, странно пустой. Казалось, недавно здесь что-то было, что-то пугающее и чужое, как смерть. В последнее время Мехмеда часто посещали отвлеченные мрачные мысли.  — Кому говорил?  — У тебя есть нож? — быстро спросил Шахин, проигнорировав его; Мехмед вяло покачал головой.  — Я сейчас.       Брат выбежал из подвала, оставив Мехмеда наедине со львом. Не самое лучшее творение таксидермиста; но лев казался живым даже с просевшим туловищем, спутанной гривой и блеском стеклянных глаз. Что-то Шахин давал им, давно мертвым, что-то, помимо наполнителя и каркаса, — возможно, подобие души. Мехмед несмело протянул руку, собираясь коснуться гривы, но вдруг отдернул ее, почему-то испугавшись. Захотелось уйти — в этом подвале он всегда был чужим.       Шахин действительно вернулся быстро. Кивнул Мехмеду, прося помочь; вместе они опрокинули льва на спину, и младший взялся за лапы чучела, держа их расставленными. Мехмеда удивила тяжесть льва, в котором не должно было быть костей и крови.  — Что ты делаешь? — шепнул Мехмед — он и сам не знал, почему понизил голос. Шахин вонзил нож в шкуру льва и рывками повел лезвие вниз, от груди к брюху. Каркас, сделанный из легкого белого материала, скрежетал, крошился и поддавался ножу, раскрывая пустоту внутри чучела. Впрочем, то была не совсем пустота…       Каково это — умирать во второй раз? Мехмед почти с сожалением наблюдал за тем, как таксидермист торопливо уничтожает свое же творение. В брюхе льва теперь зияла громадная черная щель. Шахин отбросил нож и сунул руку внутрь, пытаясь что-то там найти.  — Шахин!       Кажется, нашел. Шахин выпрямился, левой рукой пригладил волосы, а в правой он держал коричневый «кирпич», отлично знакомый Мехмеду по многочисленным мафиозным сериалам.  — Это что… это кокаин?!       Мехмед оттолкнул брата и сам заглянул в щель, начал рыться в ней. Пакетов с наркотиками в ней было по меньшей мере двадцать; Мехмед зачем-то вытаскивал их и бросал на пол, и вытащил бы все, если бы Шахин не схватил его за руку.  — Не глупи и засунь все обратно.  — Ты что, теперь и кокаином торгуешь? По стопам отца пошел? Да ты сумасшедший, Шахин! Да чтобы я теперь…       Резкая пощечина оборвала его на полуслове. Мехмед был настолько ошарашен, что даже не дал сдачи, только смотрел на взъерошенного брата с изумлением и ужасом, ощупывая щеку. Указательный палец Шахина оказался у него перед носом.  — Слушай, братец. Одиннадцать лет я с тобой возился, но хватит с меня, теперь и ты прояви уважение. Я не от хорошей жизни стал убийцей, я мщу за нас и, даст Аллах, отомщу. Не путайся под ногами и не коли мне глаза своей любовью к той продажной девке.       Мехмед вскинулся и отбросил руку Шахина в сторону:  — Не указывай мне! Кто сделал из нее отцеубийцу? Кто проворачивает темные дела у меня за спиной? Кто наркотики в чучело засунул? Или они у тебя все кокаином наполнены? Умно…       Шахин замолчал ненадолго, брезгливо пнул один из пакетов на полу и повернулся к Мехмеду, кажется, уже не пылая той яростью, которая заставила его ударить брата. Хотя, если учесть, что Мехмед на нем живого места не оставил, то эта пощечина ничего не стоит…  — Я не пошел по стопам отца, — заговорил он спокойно и мягко. — И ты не обязан идти по моим стопам. Я был на тебя зол — если бы ты не потащился в Крым с Аслы, мы бы смогли отследить перевозку товара и перехватить союзников Лены. Но теперь, вижу, это не имеет смысла.       Мехмед застыл, не веря услышанному. Знакомое имя разбудило в нем воспоминания: худенькая девушка, забирающаяся по лестнице на чердак, где укрываются братья Гиреи…  — Погоди… Лена? Та самая?       Шахин кивнул, подумав. Он отвернулся, начал собирать пакеты, вновь наполнял льва. Мехмед рассеянно помогал ему.  — Елена Щукина, та самая, спасшая нас. Повзрослела и стала наркоторговцем. Пришла ко мне, попросила сделать чучело. Льва, кстати, застрелили у меня на глазах. Не очень-то гуманно, работник зоопарка едва ли сделал бы так. Она лгала. В чучело они засунули кокаин, — Шахин направился к шкафу, достал степлер и несколькими скобами наспех зашил льву брюхо.  — Сказала, что ей поручили перевезти товар. Похоже, это кокаин покойного Османоглу, и подозреваю, что его смерть, эта перевозка и русские чем-то связаны.       Мехмед кивнул, помогая теперь поставить льва на место. Брюхо его обвисло, но издали ничего нельзя было заметить.  — Девлет Гирей два дня держал Лену в плену, а сегодня утром она убила его при помощи каких-то турок. Если бы ему нужен был товар, он бы просто убрал Лену, но нет…  — Значит, она — важная персона? — вставил Мехмед. Шахин развел руками:  — И она теперь — наш враг.       Мехмед не понимал, почему они оставляют льва, начиненного кокаином, в своем доме; брат предупредил его вопрос:  — Мы здесь ненадолго. Лена обязательно вернется за львом, так что давай вынесем его в холл. Пусть стоит, приманивает ее… И кстати.       Они уже выходили из подвала, держась за льва с двух сторон, когда Шахин вдруг остановился и серьезно посмотрел на Мехмеда.  — Если хочешь уйти, уходи сейчас. Дальше у меня не будет времени терпеть твои выходки, вызволять тебя из плена и таскаться за тобой в Крым или в Америку.       Обида жаром бросилась в лицо, но Мехмед выстоял, не ответил ядом на яд. Лишь прищурился, поднял голову и с достоинством, совершенно искренне сказал:  — Я на твоей стороне.  — Посмотрим, — хмыкнул Шахин, но глаза его уже подобрели.       Лейла лежала на диване — кажется, спала. Поглядывая на ее повязку, рядом сидела Настя. Она казалась удрученной, но оживилась, увидев Шахина, даже покраснела на миг. И улыбнулась, как оказавшиеся в западне улыбаются своим спасителям.       Мехмед оглядел ее — так, словно видел впервые. Настя редко говорила с ним, а от Шахина она в последнее время не отрывалась, и в этой привязанности не было ничего искусственного. Мехмед вспомнил Аслы и поспешил отвернуться.       Лейла проснулась от звука шагов и возни, огляделась. Льва они поставили рядом с косулей, отошли к дивану. Шахин и Настя смотрели друг на друга несколько мгновений, даже потянулись, но тут Лейла кашлянула и выдала:  — Я еще кое-что должна вам сказать.       Все повернулись к ней. Сейчас, без объемной толстовки, девочка казалась очень худой и маленькой, а ее смуглое лицо побелело не то от боли, не то от волнения. Мехмед заложил руки за спину и замер в ожидании, думая, куда же теперь их занесет судьба. Хотя он уже знал — в Крым. Нужно заканчивать там, где начинали.       «Аслы найдена. Интересно, почему она все-таки так солгала?»       Лейла приподнялась на локте, села. Мгновения, которые ушли у нее на раздумья, Мехмед заполнил догадками о том, что она может сказать. Почему-то казалось, что это коснется умершего Девлета. Лейлу Мехмед совсем не знал, но ее реакция на смерть врага была несколько странной. Словно Девлет был для нее чем-то большим.  — Девлет Гирей — не последнее звено этой цепи. Я долго следила за ним, и однажды удалось подслушать разговор… он говорил с начальником. Кто-то командовал им все это время. Подождите, — осеклась она, заметив, что никто не удивился. — Вы знали?  — Главные обычно лежат слишком глубоко, — усмехнулся Шахин. — Но ты молодец, Лейла…       Она закатила глаза, не обратив внимания на похвалу. Спустя пару секунд она вспомнила что-то еще.  — И начальник его точно не был турком, потому что Девлет говорил с ним по-русски.       На Мехмеда эти слова также не произвели особого впечатления, но он заметил, как покачнулся от удивления Шахин. Что-то было в этой правде, что-то, связывающее все звенья в единую цепь. Елена Щукина, оказавшаяся контрабандисткой, убитые Османоглу и Девлет, чучело льва, даже мелкая Крымская интрига Аслы — все, все связано…  — Уходим, — быстро сказал Шахин, обнимая Настю за плечи и увлекая ее за собой к двери. Лейла с трудом поднялась и, опираясь на Мехмеда, последовала за ними.  — Куда? — обреченно спросила девочка, которая, потеряв свой клин, приткнулась к ним.       Шахин смотрел в сторону, как заметил Мехмед — прощался со львом.  — Туда, где все началось.

***

      Он пригладил бакенбарды и выдернул из них очередной седой волос. Глаза у него были голубые — прежде — а теперь стали водянистыми, подернулись тонкой пленкой; волосы не выпадали, но беспощадно быстро меняли оттенок. Он старел, но он не переставал себе нравиться.       У него было много обличий. Для друзей и знакомых, для жены и дочери — муж и отец, любящий, ласковый, владелец небольшой компании, богач средней руки. Для конкурентов — аристократ с тонкой улыбкой и бакенбардами на манер девятнадцатого века, действующий метко и безболезненно. Для кого-то — глава наркокартели, сети которой раскинулись по трем странам. Для кого-то — друг, Алекс, веселый и насмешливый, который вечно напивается в стельку. Правда, тех, кто помнит его таким, уже нет в живых.       И он убил их сам. Уничтожил быстро и судорожно, как сжигают старые фотографии, причиняющие боль воспоминаниями. Энзо Ласкарис, Мехмед Османоглу, а теперь — Девлет Гирей.       Он стоял у панорамного окна в кабинете, где пахло бумажной пылью, недавней кровью и красками девочки Ани. Никто не знал об Ане, ни жена, ни дочь; девочка жила в этом коттедже уже два года, не пробуя на вкус внешний мир. Он и сам не знал, была она ему дорога или нет; только при взгляде на нее становилось как-то легко и хорошо, будто он и сам был ребенком и рисовал вместе с ней, пачкаясь краской.       Он стоял, приложив телефон к уху, и раздраженно прислушивался к женскому голосу в трубке, думая о том, что Девлета он не стал бы убивать так опрометчиво. Аня играла в саду, изредка мелькая в окне розовым пятном.  — Возвращайся, — бросил он, наконец. — Что тебе там еще?  — Я должна вернуть товар, папа. Люди Махмуда мне помогут.  — Это не его люди, они были покорны его отцу, — он выговаривал ей, как ребенку. — А кто убил его отца? Правильно. Возвращайся.  — Но без образца мы не сможем приготовить кокаин, как надо! Не знаю, куда Девлет засунул инструкции, я их не нашла.       Он начинал выходить из себя.  — Тогда почему ты не вернулась и не допросила его?  — Я же сказала, что та пигалица к тому времени вытащила его на улицу и вызвала скорую! Нам нужно было уходить. Но я верну товар, папа, я…  — Лена, — твердо сказал он, и от этого единственного слова она замолчала. — Возвращайся.       Она бросила трубку, так ничего и не прояснив. Щукин вздрогнул, когда телефон уведомил о новых сообщениях: писали его люди, посланные в Турцию еще давно, чтобы устранить остатки картели Османоглу. «Осталось семь человек».       «Прекрасно», — написал он чуть дрожащими от раздражения пальцами. Он хотел было попросить их забрать Лену, но тут вернулся здравый смысл — нельзя было смешивать козыри в разных руках. Если они познакомятся с Леной, первый барьер будет разрушен.       Он никогда никому не доверял, даже своим людям, даже своей дочери. Что произошло бы с Леной, не спаси ее старший сын Мехмеда?..       Щукин поколебался, стараясь найти ответ, но в конце концов махнул рукой. С ней ничего не произошло, она в порядке. Она уже давно не ребенок… и в этом ее недостаток.       Он позвонил еще раз, но уже не Лене. В трубке раздалось сопение, потом кто-то кашлянул, и послышался слабый голос:  — Господин, я…  — Какого черта ты еще не приволок мне этого поганца? — ласково спросил Щукин, поглаживая бакенбарды.  — Господин, моя жена рожает… Я сейчас не могу…  — Мне плевать. Я отдал тебе приказ — в понедельник пойти к нашим влюбленным и завершить это дело. И тут мне сообщают, что они вылетели из Крыма. Уже темнеет, Игорь. Понедельник скоро закончится.  — Но моя жена…  — Если ты… — он на мгновение замолчал, сдерживая внутренний крик, — если ты не разберешься со всем до полуночи, то я лично оплачу похороны твоей жены.  — Хорошо, — обреченно согласился Игорь, как человек, идущий на казнь, соглашается перед эшафотом поверить в бога. Щукин удовлетворенно усмехнулся и положил трубку — лишь затем, чтобы крикнуть:  — Степан!       Вошел высокий неказистый мужчина.  — Возьми людей и езжай в больницу к Игорю, адрес знаешь. Тем, кто за ним следит, скажи, чтобы не мешкали в случае чего. Не дайте ему сбежать. Он должен выполнить мой последний приказ.  — Как скажете, — Степан покорно удалился. Щукин повернулся к окну, сунул телефон в карман и принялся наблюдать за Аней, которая, стоя неподвижно, рисовала что-то в воздухе. Темнело, но Щукин ясно видел ее — светлую, в розовой куртке. Девочка улыбалась картинам своего воображения, и Щукин, пока невидимый для нее, улыбался вместе с ней. Было во всем этом что-то хорошее, легкое, красивое. Что-то, способное заменить жестокость.       Впрочем, нет.       Когда Аня помахала ему рукой, Щукин уже не улыбался.