Таксидермист

      Крым, Севастополь, 2009 год.       Он не раз спрашивал себя о том, что это такое — быть отцом. Только ли забота и защита, только ли любовь? Иногда нужно и платить за грехи и преступления своих детей, хоть обычно дети платят за отцов. Сейчас — наоборот. Ей, скорее всего, хорошо теперь — она почти излечилась.       Ему плохо. Ему плохо уже несколько месяцев — с тех пор, когда он узнал, что Лена употребляет кокаин, причем внутривенно. Ему больно было смотреть на ее руки с язвами на сгибах локтей, на нее саму, худую и бледную, почти синюю, похожую на живой труп, но он смотрел — и тщательно скрывал эту Лену, ставшую почти чужой, от жены.       Он многое скрывает от жены. Свое прошлое и настоящее, наркокартель, своих подельников, коттедж в Севастополе, убийства, контрабанду, раны… Жену он любит, любил всегда, но если она узнает хоть что-то — их счастью придет конец.       Жена влюблялась в простого и светлого Сашу Щукина, а не в то, чем он является сейчас. В доброту, а не в жестокость, в щетки для мытья посуды, а не в кокаин. Она не простит. И Лену она тоже не простит, слишком правильная у него жена, и от этой правильности у него иногда сводит зубы.       Лене скоро исполнится двадцать лет. С выписки прошла уже неделя. Дочка загорела на пляжах Севастополя, окрепла и даже начала улыбаться, вот только ночами — он знает — она все еще плачет.       Ей двадцать, в таком возрасте многие переживают кризис из-за осознания собственной никчемности. У Лены кризис обострен, ведь ее сомнения не иллюзорны, она и в самом деле ничего не добилась, она бросила университет, потеряла друзей, кокаин вычеркнул из ее жизни целых два года. Иногда Щукин думает, что есть во всем этом какая-то ирония, и чувствует себя торговцем кинжалами, которого убили его же товаром.       Жена думала, что Лену отправили в Америку — обучаться по обмену. Лена разговаривала с ней по скайпу, звонила, стараясь сделать голос веселым, а Щукин сидел то рядом с дочерью, то рядом с женой, подбадривая обеих.       В эти два года он казался себе простым и жалким, он даже радовался, что вовремя прибрал к рукам Девлета Гирея, иначе дела в наркокартели пошли бы хуже. Вечерами, глядя на Лену, которая медленно шла к исцелению, Щукин чувствовал, как внутри скапливаются недоумение и ненависть. Почему она это сделала? Какого черта она это сделала?       Он задает ей только первый вопрос — на второй у нее не нашлось бы ответа.        — Почему ты это сделала?       Лена сидит на кушетке у окна, наблюдая за тем, как засыпает Севастополь, отшумевший, отплясавший свое за долгий день лета. Завтра они вернутся домой, но сейчас предстоит понять, что делать дальше, после того, как кокаин будет забыт. Лена хочет стать частью картели, Щукин понимает, что когда-нибудь ему придется с этим согласиться.        — Я не знаю.       Ожидаемый ответ. Щукин морщится, теребит бакенбарды и хватается за сигару, но, передумав, откладывает ее — не время. В присутствии дочери он не может даже курить: все кажется, что запах никотина напомнит ей другой наркотик, гораздо более коварный. Он чувствует себя слишком худым, тщедушным и ужасно старым, хотя ему всего сорок лет.       Лена — его первый и единственный ребенок, рожденный в раннем браке. Жене было всего восемнадцать. Как Лене, когда она…        — Знаешь, — мягко убеждает он, не приближаясь к дочери — знает, что ей всегда нужна была свобода. — Знаешь, моя красавица.       Лена щурится и негромко всхлипывает, но не плачет, старательно сдерживается. Она смотрит в окно, а Щукин смотрит на ее скулу, острую, четко очерченную в желтом свете ламп. Из-за теперешней худобы Лена кажется еще более нескладной и угловатой; когда-то она сильно переживала из-за этого, пробовала краситься, но всегда была недовольна собой и носила бесформенную серую одежду. Вырастет еще, с тихой жалостью думает Щукин, еще похорошеет, только не сломалась бы теперь.       По Лене видно, что она сломана давно и теперь отчаянно пытается собрать себя по кускам.        — Может, и знаю.       Это его воодушевляет; Щукин подсаживается к дочери, осторожно трогает ее за плечо. Лена дергается, будто ее током ударили, но не отодвигается. Она по-прежнему не смотрит на отца.        — А может, и нет.        — Ты хотела доказать, что повзрослела?       Банальная, избитая, неправдоподобная причина сидеть на кокаине полтора года, но Щукин пробует и ее, чтобы разговорить Лену. За месяцы лечения она не сказала ни слова о причине, только боролась со следствием, и Щукин не решался заводить с ней разговор без уверенности в том, что она больше не сорвется.       Лена смеется неровным дребезжащим смехом, который может перейти в рыдания, но не переходит и лишь обрывается на высокой ноте. Щукин понимает, что промахнулся, и решает подойти с другого конца:        — Ты влюбилась?        — Когда-то — да.       Недавно Лена упрекала его в том, что он убивает людей своей торговлей, и Щукин расплакался перед ней. Нет, слова Лены не задели его, но само осознание того, что его дочь познакомилась с его деятельностью вот так, непосредственно, поставило его на колени и заставило прослезиться. И сейчас Щукин чувствует, как к груди подкатывает теплый тугой ком.        — И кем он был?       Был — словно теперь он уже мертв для них обоих. Лена, глядя в черную даль, что-то бормочет — и впервые смотрит на отца. Кажется, она бормотала: «Прости». У кого она просит прощения?       Щукин настораживается, выпрямляется и сжимает плечо дочери:        — Лена, кто он? Ты… из-за него?..       Глупая, слишком глупая причина, Лена не такая, у нее иные принципы. Она непохожа на подростков, которые режут вены из-за несчастной любви… Впрочем, кто знает? Вот уже десять лет он видит ее всего два раза в день — за завтраком и ужином, а по воскресеньям и за обедом. Лена молчалива, скрытна, застенчива и слишком непостоянна; Щукин ловит себя на пугающей мысли — он не знает свою дочь.       И несколько месяцев, проведенные вместе, не помогли ее узнать.        — Из-за него, — покорно соглашается Лена, как студент-двоечник соглашается с преподавателем, который ему подсказывает, хотя на самом деле не понимает из этой подсказки ничего.       Она медлит, комкает полы отцовского халата, который на ней, и добавляет:        — Два года назад. Апрель. Мне еще было семнадцать.       Щукин смотрит ей в глаза — и не видит ответ, там только унылая пустота. С этого момента Лена становится для него еще большей загадкой, и остается только верить ее словам, которые начинают его пугать. Он ничего не знает о собственной дочери, скрываясь от нее, он отдалялся и отдалялся, и теперь…       Апрель 2007 года — чертовски знакомая дата.       Лена кусает губы, слегка, не до крови. Она мешкает, тушуется, будто слова, которые ей надо произнести, не то неправильны, не то причиняют боль. Щукин слушает, не дыша. Эта комбинация — тусклый свет, ночь за окном, подобие домашнего уюта — создала нечто вроде доверия, и больше такое не повторится. Лена больше не поверит ему, создателю той пыли, которая едва ее не убила. Но пока…        — Наверное, ты его знал. Мой одноклассник. Шахин Гирей.       Если бы она назвала другое имя — любое другое — Щукин мог бы подумать, что она лжет, оправдывая себя. Но это имя настолько неожиданное и в то же время предсказуемое, что Щукин тотчас верит в его истинность. И вновь проносится праздная мысль — ирония, все-таки есть здесь ирония.       Его дочь влюбилась в сына Саадета Гирея, которого убили по его приказу. Это не удивляет Щукина, не заставляет его дрожать; он только чувствует, как вскипает внутри ярость — прав был Мехмед Османоглу, когда говорил, что лучше либо пощадить всех, либо всех убить. Щукин не видел эту любовь, не слышал, как не видел и не слышал Лену. Вспоминается и Шахин — безусый, вихрастый, с большими ушами, нелепый и нескладный, как и Лена. Обрывки их единственного разговора. «Здравствуйте, дядя Саша», — говорит мальчишка как-то мягко и чуждо, и Щукин чувствует — что-то не так, только не понимает, что именно.        — И он… тоже?       Лена быстро качает головой. Может, ей стыдно говорить с отцом о таком, может, ей не хочется вспоминать — Щукин не понимает, только слушает и верит.        — Никогда. И мои чувства прошли, когда я поняла, что они безответны. Ему всегда все доставалось легко. Пятерки. Уважение учителей. Внимание. Не понимала, почему к нему тянутся — он не был красив в полном смысле этого слова, но почему-то… А потом к нему потянулась и я.       Она говорит спокойно, ровно, без эмоций, и Щукин видит — в эту минуту Лена безумно похожа на него самого. Его тоже не могут разгадать, он тоже закрыт, словно сейф с кодом, и даже сейчас он играет одну из множества своих ролей. Заботливый отец беседует с дочерью по душам.       Но Лена продолжает — и появляется вдруг, разрывая маски и плащи, настоящий Александр Щукин, тот, который жил в нем всегда, жестокий и не терпящий посягательств на то, что ему дорого.        — И меня он тоже хотел заполучить легко.       Она замирает на пару мгновений, почти отчетливо произносит: «Прости», но теперь Щукину уже все равно, у кого она просит прощения. Догадка рвет его мозг на части, настоящий Щукин бушует в нем, он хочет сорваться, схватить дочь за руки и кричать ей в лицо: «Что он с тобой сделал? Что он с тобой сделал?!» Но он ждет. Не как отец, но как мститель.       И его поражает равнодушие, с которым Лена произносит следующие слова:        — И он меня взял. Правда, силой, но достаточно легко — я была слишком слабой тогда.       Она выдыхает, будто притворяясь, что эти слова дались ей с трудом, и снова отворачивается к окну. Не надо больше слов, мысленно просит Щукин, но она добавляет:        — Да, из-за него. Мне было больно, папа. Мне было ужасно больно. Шли дни, а боль не утихала. Хорошо, что он исчез после этого — я не смогла бы смотреть ему в лицо. А когда я попробовала… это… боль ушла.        — Красавица моя, — шепчет Щукин, вдруг обнимая ее. Лена поддается, но сидит в его объятиях натянуто, как манекен; только через полминуты кладет голову ему на плечо. Щукин представляет ее десятилетней — так легче, такую Лену, Леночку, он любит, а эту девушку… почти ненавидит.       Он отстраняется резко, рывком. Смотрит на Лену неопределенным, жалобным взглядом, но тут же берет себя в руки, медленно уходит в ванную. Там, включив воду, достает телефон.        — Слушаю, — раздается вкрадчивый голос Девлета Гирея. Щукин держит левую руку под струей воды, то сжимая ее в кулак, то безвольно опуская. Сейчас он и себя самого не понимает.        — Где твой брат? Ты смог его найти?        — Господин, мы договаривались, — голос становится твердым. — Любой каприз, но в обход Шахина и Мехмеда. У меня есть совесть.        — Наплюй на свою совесть! — срывается Щукин, но, впрочем, быстро остывает. Он часто наблюдает за собой такую смену стиля, такую непостоянность. То он аристократ, ведущий тонкую игру, то барыга с окраин, умеющий выражаться только матом.        — Найди своего брата, Шахина, — имя он произносит с презрением. — Сойдись с ним, работай через него, ты это умеешь. В одиночку ты не одолеешь Османоглу.        — С чего вы взяли, что братишка сможет мне помочь? Ему всего двадцать, куда ему тягаться с наркобаронами? Лучше дайте своих людей.        — Слушай меня, — Щукин сжимает левую руку в кулак и с силой бьет им по раковине, выплескивая ярость, которую не может показать Девлету. — Ты хороший воин и верный человек. Я тебя вознагражу, ты знаешь. Получишь долю Османоглу, если сумеешь все провернуть. Но твой отец… Он ведь любил младших сыновей больше?        — Какая мне разница? — он беспечен, как всегда. — Отец умер, земля ему пухом. Надо жить будущим.        — Разве ты никогда не хотел за него отомстить?       — Вы убедили меня, что месть бесполезна, — но все же в его голосе мелькают сомнения. Девлет, ныне Рейхан, все-таки человек, и человек раненый, полный невысказанной боли, что делает его похожим на Лену.        — Ты не должен мстить мне, но ведь тот, кто возглавлял убийц в тот день, все еще жив и счастлив…       Девлет замолкает ненадолго, потом догадывается:        — Энзо Ласкарис? О, отдайте мне его! К чему он вам теперь?        — Отдам, — торжествует Щукин, — но при одном условии. Не выполнишь — никогда не доберешься до Энзо, руки у тебя пока коротки.       Девлет умен, возможно, даже слишком умен:        — Найти и убрать Шахина? Чем же он вам не угодил?        — Не убрать. Ему двадцать, говоришь? Найди его — и воспитай. Уничтожь все светлое, что есть в нем. Сделай его убийцей, убивай его руками — а убивать он умеет, это мы видели. Используй его, а сам оставайся в тени, будь его советчиком, другом… но не братом, не выдавай себя.        — Это очевидно, — хмыкает Девлет. — Но чем он вам…        — Это не твое дело. Выполняй задание. Приступай к поискам. И неважно, сколько месяцев или лет на это уйдет.       Щукин выключает воду и смотрит на свое отражение, улыбается горько, но торжествующе.        — Преврати жизнь Шахина Гирея в ад.       Уже положив трубку, он добавляет, глядя в сторону двери, за которой его дочь:        — За то, что он сломал твою жизнь, моя красавица.

***

       — Лысый татарин, говоришь?        — Да. Сказал, что ему на вид было лет сорок. Якобы Мехмед Османоглу семью этого татарина истребил.       Шахин усмехнулся, вспоминая времена, когда и он думал так же. Мехмед-эфенди в итоге оказался лишь пешкой, от которой избавились — ведь стало ясно, что в ферзи она не пройдет.        — Что еще?        — Он русский. В остальном повторяет одно и то же — поймал Мехмед-бея в городе, вывез, убил. Правда, иногда он говорит, что сначала вывез, а потом убил, а иногда — что наоборот.        — А вскрытие?       Голос на том конце чуть помедлил, прежде чем продолжить:        — Два выстрела — в спину и в лоб, контрольный. Когда его нашли, он был мертв уже часов восемь. Тот русский утверждает, что убийство он совершил вечером, почти ночью.        — А когда, по его словам, татарин заказал Мехмеда?        — Днем. Он ранее был судим за вооруженное ограбление, но киллер из него никакой, это видно. Говорит, что татарин сам его нашел.        — Значит, решили все свалить на Девлета… — пробормотал Шахин, но голос в трубке его не услышал.        — Вот что, Зюльфикяр. Этот лысый татарин уже мертв, и из него уже ничего не выколотишь. Но я знаю, что он Мехмеда Османоглу не заказывал, незачем ему. Он знал, что не Мехмед убил его отца. За отца он уже отомстил, причем очень жестоко.       Зюльфикяр вновь замешкался, кашлянул.        — Скоро нам придется разорвать все связи, Шахин Гирей.       Шахин вздохнул и прикрыл глаза:        — Я знаю. Вижу, тебя ничем не удивить.        — Я видел и не такое.       Завершая вызов, Шахин вспоминал август 2011 года — тогда они с Зюльфикяром и познакомились. Мехмед зачем-то потащил старшего брата в парк развлечений. Было солнечно, тихо и зелено, Шахин только-только начинал прославляться как таксидермист, и мир еще не казался полным жестокости. Впрочем, к тому времени он уже научился убивать — за ними охотились, и приходилось защищать брата. А одного из убийц своего отца он уже успел прирезать бритвой, и перед смертью этот подонок произнес одно-единственное имя — Мехмед Османоглу. Тогда Шахин был уверен, что идет по верному пути.       Восьмое августа. Эта дата отпечаталась на фотографии, которую Мехмед впоследствии увеличил, вставил в рамку и поместил над камином. Мехмед порой казался слишком чувствительным и непостоянным — по крайней мере, подростком он был невыносимым. Пока братишка, стиснув зубы, катался на аттракционах, Шахин ел горьковатое шоколадное мороженое и с угрюмым видом скучал на лавке. Ему было всего двадцать лет.       Шахин отлично понимал, что фотограф подошел к ним не просто так — в братьях не было ничего особенного, фотографы обычно окручивали девушек, которые цветными стайками гуляли по аллеям. Этот же, сделав только одну фотографию, сидел на лавке неподалеку, делая вид, что устал. Фотоаппарат с мгновенной печатью валялся рядом.       Шахин постукивал ножом по доскам скамейки. Мехмед не слезал с аттракционов — и хорошо; долговязый, но худощавый, он дрался порывисто, слабо и трусливо. Многому его еще надо научить…       К фотографу вдруг подошел высокий плотный мужчина, огляделся и показал ему какое-то удостоверение. Полицейский, подумал Шахин, успокаиваясь.       Но фотограф не испугался и не поднялся с лавки. Он примерился и нанес полицейскому три удара — коленом в пах, кулаком в живот и фотоаппаратом в нос. Отбросив орудие труда, фотограф толкнул полицейского на землю и, перепрыгнув через него, побежал.       Полицейский быстро поднялся и, прихрамывая, последовал за ним. Шахин бросился за ними, понимая, что если фотограф уйдет от полиции, то навестит братьев Гиреев сегодня же — и, возможно, не в одиночку.       В какой-то момент он потерял их из виду и бежал слепо; завернув за очередной угол, увидел фотографа и полицейского, лежащих на земле. Они боролись и все не могли решить, в чью сторону будет смотреть дуло пистолета. Шахин был молод, он не умел выжидать — он бросился на фотографа и сразу, без предисловий, ударил его ножом в спину.       В ту же секунду раздался выстрел, но пуля улетела далеко, к зеленоватой тьме аллей. Полицейский сбросил с себя обмякшее тело и встал. Фотограф не умер тогда — его убили через год, в тюрьме, когда Шахину удалось подкупить одного из заключенных.       Собрались зеваки. «Это мой напарник, — говорил полицейский им всем, держа Шахина за руку и пряча его нож. — Это мой напарник. Расходитесь. Я вызову подмогу».       Зюльфикяр — так звали полицейского — не выдал своего «напарника» ни тогда, ни позже; все-таки Шахин спас ему жизнь, и это стало началом многолетнего сотрудничества. Позже, когда в его жизнь, как оттепель в январь, ворвался Рейхан, Шахин не стал рассказывать ему о Зюльфикяре — сам не знал, почему.       Если бы Шахин хоть немного доверял закону, он бы выдал Зюльфикяру подельников того фотографа, членов картели и, возможно, самого Мехмеда-эфенди; но не такой мести он хотел. Он хотел смерти, медленной и грызущей изнутри, как засевший в желудке мелкий зверь; хотел, чтобы Османоглу рухнул, погребая под своими костями все, что было ему дорого.       Жаль, не тому человеку он мстил.        — Лейла куда-то пропала.       Голос брата прервал цепь воспоминаний, которым Шахин предавался не то от тревоги, не то от скуки. Делать было больше нечего. До утра их не найдут, а утром будет уже новый день.       Настя лежала у него в объятиях, изредка поправляя пальто, которое надела поверх банного халата. Шахин рассеянно гладил ее по волосам.        — Это и есть твои «связи в полиции»? — спросила она.        — Да.        — Шахин! — Мехмед дернул брата за рукав рубашки. — Я говорю…        — Лейла пропала, — кивнул Шахин. — И что? Она девочка умная, везде выход найдет. Одной легче выжить.        — Но разве она не была бы нам полезна?       Шахин только отмахнулся. На чердаке было темно и прохладно; впервые они подобрались к главному врагу так близко.       Впрочем, нет, не впервые. Одиннадцать лет назад они с маленьким еще Мехмедом лежали прямо в этом углу, а Лена сидела там, на старом продавленном стуле, и поминутно спрашивала: «Тебе не больно? Тебе не больно?»       Дом Щукиных не изменился. Даже лестница была все так же прислонена к стене под чердачным окошком. Вокруг чернел зимний сад, и у окна, которое выходило на задний двор, все еще стоял горшок с полосатым жестким растением — сансевиерой. Только в этой комнате больше не жила нескладная русская девочка, однажды спасшая им жизнь; Лидия Щукина, чуть постаревшая, уже полная и медлительная, была в доме одна.       Она была одна и днем, когда Шахин навестил ее и осторожно расспросил о муже и дочери, по-прежнему почти ничего о себе не говоря. «Здесь я проездом. Вспомнилась родина. Нет, я не пропал тогда, уехал. Как вы, Лидия Николаевна? Как Лена? А, муж в Севастополе, снова?.. И что, он часто уезжает? Бизнес, дела… Понимаю. Раз в полгода? И часто вы одна? Нет, завтра уезжаю… Нет, не женат. Спасибо за чай. Мужу и дочери привет…»       Ему было жаль эту женщину, чье усталое лицо еще хранило следы былой красоты, — она ничего не знала о тех, с кем прожила столько лет. Он был уверен, что Лидия тотчас позвонит мужу — все-таки не каждый день приезжают знакомые, которых весь Бахчисарай считал пропавшими без вести. Восторженным высоким голосом сообщит: «Знаешь, кого я сегодня видела? Да-да. Еще привет тебе передал!» И опасения Шахина подтвердятся — или будут опровергнуты.       Уходя от Щукиной, он позвонил Бахар. Рассказал, быстро бросил трубку, не добавив банальное «если со мной что-нибудь случится» — Бахар поймет и без таких уточнений. Однако он до самой ночи не верил, что главным окажется именно этот человек; не верил до тех пор, пока в номер не ворвались русские, выкрикивая ругательства.       Он бросил себя в огонь, пошел ва-банк — у его поступка много названий, но это не отменяет его глупости. Им повезло — русские оказались плохими стрелками, и было их всего четверо. «Снова тебе все досталось легко», — усмехнулась Лена в его голове.       Шахин оправдывал себя тем, что другого способа проверить догадки не было — по крайней мере, в такой короткий срок. Впрочем, в последнее время он растерял половину прежней самоуверенности — частично из-за Рейхана, частично благодаря Насте — и думал, что когда все закончится, он обязательно себя возненавидит.       «Я ненавижу тебя, Шахин», — сказали ему сразу два человека, которыми он вроде дорожил. «Ты сломал всю мою жизнь».       И, по иронии, они оба сейчас сидели рядом с ним на чердаке Щукиных, прислушиваясь к ночным шумам.        — Мы здесь уязвимы, — заявил Мехмед. — Нас легко могут перебить из одного пистолета.        — Александр Щукин не нашел нас одиннадцать лет назад, не найдет и сейчас. Уверяю тебя, пока это самое безопасное место во всем Бахчисарае.        — В итоге мы вернулись к тому, с чего начинали…       Шахин был согласен с братом. Спорить не хотелось, двигаться не хотелось — они недавно пробежали целый марафон, прячась по углам и пытаясь поймать такси. Насте пришлось трудно — уже в машине она отчаянно прижалась к Шахину, будто хотела спрятаться в его объятиях, и не отпускала его до сих пор. Впрочем, он был этому даже рад.       Настя, задремавшая в тепле, вдруг подскочила — резко завибрировал телефон. Мехмед на всякий случай достал пистолет, который позаимствовал у одного из нападавших.       Сообщение. В последнее время он постоянно получает плохие новости. Шахин кивком успокоил Настю и брата, открыл сообщение. И снова тот загадочный русский!       «Помоги». К сообщению русский прикрепил скриншот Гугл-карт — адрес в Бахчисарае. Очень знакомый адрес.        — Не двигайся!       Игорь и не думал двигаться. Он сидел, положив руки на стол, и наблюдал за маленьким черным муравьем, который полз по выбеленной стене. Муравью стена, пожалуй, казалась Джомолунгмой.        — Не двигайся! — вновь крикнул нервный худощавый мужчина — Василий. Казалось, он кричал это не Игорю, а своим рукам, которые, дрожа, сжимали пистолет. Игорь был выше, сильнее и спокойнее, но он подчинялся этому рябоватому, тщедушному Василию, потому что в соседней комнате двое других мужчин держали в заложниках женщину и девочку.       А может, и не поэтому, а из-за осознания собственной ненужности, которое охватило его, когда умерла Оксана.       Муравей сорвался со стены и потерялся в коричневой краске пола.       Игорь отправил сообщение полчаса назад, еще в машине; теперь оставалось только ждать. В том, что Гирей приедет, он не сомневался. В том, что они оба умрут сегодня, он был абсолютно уверен, но это его не огорчало.       Двое в доме, а снаружи их больше десяти. Степан курит, наверное — он всегда курил перед тем, как убрать кого-то с дороги.       Они вернулись из Турции не так давно — сегодня днем. В ночь с понедельника на вторник Игоря забрали из роддома, едва позволив попрощаться с женой, и увезли в Стамбул — заканчивать дело с Шахином Гиреем. Дело это началось еще давно, когда парень из окружения Девлета подбросил портрет Энзо Ласкариса в чучело косули, чтобы у Насти появились подозрения. Игорь крутился вокруг нее, словно библейский Змий, сгущая краски и выставляя Шахина убийцей, а Девлета — похитителем детей.       Игорь думал, что Настя действительно способна пойти на убийство, и параллельно отправлял сообщения и Шахину — смерти таксидермисту он не желал. Однако сейчас, сидя под прицелом, Игорь с изумлением понимал: план Щукина заключался не в этом.       Щукин решил сыграть на чувствах. «Убери Анастасию, — говорил он, — а его самого привези сюда. И мы все закончим. Без лишних сантиментов». Девушка не смогла убить Шахина — но вполне могла его предать, бросить, обмануть. И на это и рассчитывал Щукин, у которого с Шахином, похоже… были личные счеты.       Это удивляло Игоря, считавшего, что Щукин чужд эмоциям, как хищники чужды ненависти к жертве; казалось, он уничтожает Шахина и всех остальных методично, просто и «без сантиментов», лишь из-за того, что их требовалось убрать. Но если он вонзил когти в глубоко личное — в любовь — значит, в прошлом…       Или в настоящем? Чем Шахин Гирей, сын мелкого распространителя, мог насолить великому Александру Щукину?       Когда выяснилось, что Шахин вовсе не в Турции, а уже в Крыму, в доме Щукиных, Игорь впервые услышал, как сердится босс. Нет, это чувство не было даже простой злобой — в голосе Щукина, кричащего «найдите!», слышалась слепая ярость. Степан отправил в гостиницу четверых парней. Наверное, он тоже полагал, что таксидермиста не застать врасплох; гостиница, с ее черными ходами и окнами, была ненадежным местом захвата. Другое дело — дом у пустыря, дом, рядом с которым одиннадцать лет назад произошло убийство Саадета и его жены.       Василий не имел к банде Щукина никакого отношения. Игорь поражался жестокости этих людей, заставивших простого обывателя трястись с пистолетом в руках, чтобы защитить жену и дочь, которые томятся в соседней комнате. Все повторяется. С той лишь разницей, что в этот раз не спасется никто.       Игорь вспоминал Паустовского, вновь разыскивая глазами муравья.        — Не двигайся! — повторял Василий. Слеза скатилась по его щеке, повисла на бороде — и капнула на скатерть. Он быстро вытер глаза одной рукой.       Садизм, не иначе. В Щукине, в Степане, во всех этих парнях дремал садизм, который они выплескивали на особо уязвимых — на Василия, на Оксану, на девочку Анастасию.       Оксана умерла при родах, сообщили ему днем. Ей было уже тридцать четыре, поздняя беременность, осложнения… Игорь знал, что все это чушь. Жена умерла, потому что он в самый нужный момент не был рядом. Его жена, которая пережила все потопы, теперь утонула в мелкой луже; он не плакал, только вспоминал книгу Паустовского, которая сгорела вместе с родителями двадцать лет назад.       Ребенок выжил, сообщили ему под вечер. Девочка. Как вы назовете ее? Некто Степан Соколов оплатил все расходы…       Игорь знал, что этот «некто Степан Соколов» послан Щукиным, который обещал оплатить похороны его жены — и сдержал обещание. Почему он не выдал Щукина в 2008, на том пляже, когда Девлет Гирей приставил пистолет к голове Оксаны? Откуда в нем эта верность, словно врожденная, упрямая и нелогичная — верность тому, кто в любую секунду может его убить?       Игорь не знал, как Щукин убивает. Возможно, выстрелом в лоб, возможно, погребением заживо. Выбросят, как Мехмеда Османоглу, закопают в лесу, бросят под поезд… Вариантов много.       Муравей снова полз по стене, слепо, уверенно и безнадежно. Стена, возможно, была его «зоной комфорта» — ведь и Игорь не ушел от Щукина, предпочел медленную смерть быстрой, предпочел сковороду самому огню.        — Не двигайся!       Это надоедает, в конце концов. У Шахина нет выхода, он приедет, ловушка сработает. Он не спросит, почему Игорь вдруг попросил помощи у него — не успеет спросить. Или успеет? Интересно, что Щукин сделает с Шахином Гиреем? Вариант с простым убийством он отверг — быстро убивают только цепных псов, решивших укусить хозяина. Таких, как Игорь.       Вошел Степан. Несмотря на холод, он был в плотном костюме, без пальто. Неказистый, долговязый, он недолюбливал Игоря вот уже пять лет, с тех пор, как они встретились.       Игорь работал на Щукина с тех пор, как умерли его родители — двадцать долгих лет. Но за эти двадцать лет он, пусть переполненный благодарностью к человеку, спасшему его, все же ни разу не был на стороне Щукина; он выполнял его приказы без удовольствия, не предавал его лишь из-за страха, а уйти не мог сначала из-за денег, потом — из-за Оксаны.       Степан был другим. Он наслаждался сейчас, пытаясь увидеть страх в глазах Игоря. Наслаждался паникой Василия, криками его жены, слезами его дочери — девочки с двумя косичками. Подобострастный, верный, готовый языком чистить Щукину ботинки.        — Полчаса прошло, — ехидно заметил Степан, постукивая пальцами по столу. Игорь смотрел на муравья и молчал.        — Ты не волнуйся, Игорек. Тебя убьют быстро. Босс сейчас слишком занят, чтобы возиться с мелюзгой.       Иронично, думал Игорь. Как только такая мелюзга, как Степан, становится хоть на ступеньку выше, в ней тотчас просыпается сарказм.       Дом был одноэтажным, приземистым, с четырьмя или пятью комнатами, без коридора. Интерьер мало чем отличался от дома Гиреев; правда, там было светлее, и окно, из которого сбежали мальчишки, смотрело на запад. В этом доме лишь один выход, он же вход; тупик, выбраться будет сложно.       «Ребенок выжил. Девочка. Как вы ее назовете?»       Игорь повернулся к Степану, взял его за руку, приподнялся — и ударил головой в переносицу. Схватил обомлевшего Степана за волосы и изо всех сил бросил его животом на стол.        — Не двигайся! — машинально крикнул Василий. Муравей вновь сорвался со стены. Снаружи раздались первые выстрелы.       Игоря захлестнула горькая жажда жизни, он стремительно осознавал, что ему, вот именно ему, а не каким-то Шахинам и Мехмедам, надо выжить; ради дочери, ради Оксаны, да просто ради себя!       Жажда жизни толкнула его вперед, к Василию, заставила вырвать у него пистолет и выстрелить — в Степана и в самого Василия, первому в шею, второму в колено. Из соседней комнаты выскочил парень, там кричали, снаружи кто-то громко ругался, а Игорю казалось, что муравьи везде — на стенах, на столе, в его глазах. Все пошло рябью, смешалось; он запомнил только выстрелы, удары и визгливый плач Василия, лежавшего на полу. В какой-то момент он стоял уже в соседней комнате и пытался открыть окно, а сзади его держали за ноги не то парни, не то женщина с дочкой; окно не поддавалось, и Игорь начал бить по стеклу прикладом.        — Мама! — кричала девочка с косичками.       Толстое мерзлое стекло все еще не поддавалось. Игорь ногой ударил раненого парня, который его удерживал, и, выдохнув, огляделся.       Василий все еще плакал, лежа под столом. Степан и второй парень не двигались, этот, раненый, слабо шевелил пистолетом — все не мог прицелиться.        — Удачи, — зачем-то сказал ему Игорь — и ударил прикладом в лоб, вырубив окончательно. А затем все-таки разбил стекло — и ушел в ночь.       А затем открыл глаза — и понял, что ничего этого не произошло, только выстрелы снаружи были реальными. Степан все еще стоял рядом, живой и невредимый, парни сторожили семью Василия, сам Василий, тихо плача, целился в Игоря. Не все рождаются героями, хмуро подумал Игорь.       Выстрелы!       Он дернулся, едва не вскочил и как-то умоляюще посмотрел на Степана; тот не шевелился, только нащупывал пистолет за спиной.        — Пришел-таки.       «В татарина не стрелять, — говорил Степан парням с час назад. — Раздадутся выстрелы — улица проснется, какой-нибудь идиот точно полицию вызовет. Дайте ему войти, там посмотрим».       Мелодично взвыла полицейская сирена, и выстрелы участились, загрохотали, как горох по дну железного ведра. В соседней комнате низко, сипло закричала женщина. Василий выронил пистолет и, закрывая уши руками, попятился к старому дивану у окна.        — Куда? — Степан выхватил пистолет и, щелкнув затвором, выстрелил Василию в живот. Его смерти и слез Игорь уже не видел — опрокинув стул, спотыкаясь, почти на четвереньках он бросился к выходу, забыв о том, как собирался стать героем.        — Сдавайтесь! — избито повторяла полиция, стреляя по голым кустам, а люди Щукина сбивались в кучу за домом; выбежавший Игорь едва не угодил под пули. Ужас, жажда жизни, горе — он переживал эти чувства раз за разом, когда, загребая руками снег, бежал от полиции и от своих. «Не двигайся!» — шумело у него в голове. «Ребенок выжил». «Худые осы садились на тетиву…» «Гартенберг — Гарт». «Ненавижу Керчь и Еникале…» «Чатыр-Даг в снегу и облаках…» «От тепла сильно болели ноги…»* «Игорек, зачем ты книгу мелом изрисовал?» «У нас будет ребенок, Игорек».        — Сдавайтесь!       Соседи зажгли огни в окнах, но выглянуть боялись. Игорь притаился у изгороди, прижался к холодным доскам, заранее поднял руки. Вопрос о том, кто вызвал полицию, казался риторическим, пока из-за ограды не послышалось тихое:        — Что, помог?       Люди Щукина бежали сюда, впрочем, не замечая его. Игорь задрожал и начал карабкаться на забор, пригибаясь, когда слышал выстрелы; с той стороны его подхватили чьи-то руки, кто-то прошептал:        — Бежим теперь!       Игорь побежал. Они прятались за домами, и его спутник стрелял в редкую погоню; полицейские и бандиты смешались в ночи, одни ловили других, люди Щукина рассеивались по улицам, спасаясь. Щукин никого не вызволял из тюрьмы. Мало того — если кто-то, боясь за себя, мог выдать босса, то Щукин находил способ уничтожить и предателя, и всю его родню еще до того, как он откроет рот на допросе.       Никто не произносил его имени.       Дворами и кривыми улицами они добрались до железной дороги. Игорь оставил куртку в доме Василия, но из-за пота и страха не чувствовал холода. Фонарей здесь не было. Игорь видел только силуэт своего спутника — подвижный, легкий силуэт.       Погоня давно отстала.        — Герой, — процедил спутник с каким-то едва уловимым акцентом. — Вышел против босса?       Игорь сел на снег и потряс головой. Все смешивалось, гудело, звенело, он никак не мог сосредоточиться. Так он вызвал полицию? Как он мог быть уверен, что Игоря тоже не заберут?        — Зачем ты спас меня?        — Ты же сам просил. Помоги, мол. Поэтому и «спас», если так это называешь.        — Полиция могла и не приехать, — упрямился Игорь. Спутник его усмехнулся и сел рядом:        — Приехала. Есть у меня там… знакомые. Теперь вопрос к тебе. Зачем ты меня спас?       Игорь уставился на еле заметное белое пятно его лица, затем вспомнил.        — Анастасия все равно не стала бы тебя убивать. Я просто… предупредил.        — Зачем? Кто ты вообще? Откуда взялся?       Игорь перебрал варианты, зачерпнул снега и начал мять его в руках, выжимая ледяную воду. Ответ пришел сам.        — Я — тот, кто убил твоего отца, Шахин Гирей.       Он вздрогнул; Игорь не мог различить черты его лица, но мог поклясться, что глаза его расширились.        — Разве не…       Холод мало-помалу давал о себе знать. Вспотевший после бега, Игорь продрог. Воспоминания возвращались с трудом.        — Не Селим. Он просто держал Саадета, а выстрелил я — всего один раз. Я был в другой комнате. И кстати…       Он помедлил немного, думая, но все-таки сказал:        — Это я позволил тебе добраться до ножа.       Шахин молчал. Может, переваривал услышанное, может, думал о прошлом — этого Игорь знать не хотел. Ему хотелось броситься под поезд — и одновременно сильно, жгуче хотелось жить.       Может, Шахин даже убьет его сейчас. Пистолет у него есть, а злопамятен он до ужаса; ну же, крымский парнишка, выросший уже, но сохранивший старую боль, стреляй! Не зря говорили, что не так страшна смерть, как ее ожидание.        — Моя жена умерла. При родах. У меня теперь есть дочь, но нет жены. Понимаешь?       Игорь начал вытирать мокрые от снега руки о полы пиджака. Шахин молчал, слышалось только его дыхание.        — Щукин приказывал найти тебя и привести.       Вот так. Оказывается, это легко — произнести его имя. Почему Игорь так этого боялся?        — А твою девушку — убить. Но вы хорошо прятались. Я был вынужден… ловушка, да ты и сам это понимал, наверное. А моя жена умерла, понимаешь? Он сказал, что оплатит ее похороны.       Игорю было горько от того, что он не мог высказать свою боль; слова звучали сухо, скомкано, будто он пересказывал сюжет скучного фильма. Шахин никак не реагировал, не было заметно, слушает он или нет, но Игорь говорил, говорил:        — Не знаю, что ему нужно от меня. От тебя. Может, он и сам не знает. Может, мстит. Хотя за что?.. Я был ему верен. Всегда. А он… оплачу похороны твоей жены, говорит. Понимаешь?       Пистолет Шахина, снятый с предохранителя, холодный, уперся Игорю в лоб. Шахин встал, поднял руку — теперь между пистолетом и головой Игоря было пространство.        — Ты все мне расскажешь, — голос его был спокойным, тихим и мягким, частично в силу акцента. — Все. Согласен?        — А у меня есть выбор?        — Если хочешь жить — нет.       Игорь хмыкнул, одернул пиджак и кое-как поднялся; теперь пистолет упирался ему в грудь.        — Согласен.       Шахин тотчас опустил пистолет, сунул его за спину и протянул Игорю руку. Рука у него была крепкой, чуть мокрой от снега, но опять же мягкой, почти как у Оксаны; Игорь быстро прервал рукопожатие, вздохнул и отвернулся. Говорить уже не хотелось. Он даже не был уверен в том, что Шахин услышал его откровения.        — Сперва скажи — где твой Щукин живет?        — Сейчас — в Севастополе.        — Значит, — Шахин взял его за плечо и повел к шоссе, — поедем в Севастополь.       Игорь не возражал. Где-то там, в Севастополе, среди крови и жестокости, среди умирающих и рожденных, среди снега и белой пыли спала последняя память об Оксане — его еще безымянная дочь.

***

      Грива льва горела ярко, как солома, а его шкура уже чернела и облезала, показывая тающий белый каркас — и горы кокаина под ним. Всего было тридцать пачек по килограмму; десяток забрали Бюлент и его подчиненные, остальное Махмуд сложил обратно в шкуру, облил чучело бензином — и поджег.       Он никогда не пробовал кокаин, знал, как это опасно — достаточно вдохнуть один раз, чтобы с головой уйти в зависимость. Надеялся, что и Дильруба, стоящая рядом, тоже не пробовала. Сестренка слушала музыку и, не моргая, смотрела в огонь, будто с чем-то прощалась. Фахрие обнимала ее за плечи, держась за руку Махмуда; вот — его семья, единственная семья.       Чучело сгорит, но этим не смыть прошлое; он был наркоторговцем целых пять лет, белая пыль не отпускает так легко, она будет преследовать до конца. Но Махмуд хотя бы попробует убежать.       Лев умирал уже в третий раз, и с ним умирала месть, умирали жестокость и ненависть. Махмуд отпустил людей Османоглу — тех, кто еще был ему верен — и остался один. После похорон Ахмед взялся за дела компании, вздумал провести собрание акционеров; в дела младшего брата Махмуд не вмешивался. Ничего ему не нужно от семьи Османоглу, только пусть Фахрие и дальше держит так за руку, пусть Дильруба, колючая, непостоянная, но родная, будет рядом.       Мустафа действительно был болен. Детский психолог, к которому мальчика отвели после похорон, развел руками и сообщил, что у многих такое бывает — из-за стресса в семье. Воображаемый друг. «Но этот друг — не ребенок, — возмущалась Хюмашах. — Это взрослый человек, и речи у него взрослые! Слышали бы вы, что Мустафа говорил у могилы! Что у него преимущество перед мертвыми… Что же делать?»       Мустафу будут лечить. Хюмашах собиралась развестись с мужем, остаться в Турции и жить с Мустафой в особняке Османоглу. Махмуд и в это не вмешивался — братишку он жалел, но ничем не мог ему помочь, так что пусть Мустафа остается с тетей. Малыш и так многое потерял.        — Дильруба, тебе не хочется бросать школу? — иногда Фахрие бывала занудной.        — Плевать на школу, — Дильруба покачала головой, вынув наушники. Шел мелкий снег, и снежинки таяли от жара, не долетая до бесформенной, пылающей кучи, которая была львом.        — Что мы будем делать в Америке? С тем же успехом можно в Бодрум уехать. Вечное солнце, Греция рядом…        — Какая разница — куда, — согласилась Фахрие. — Только подальше отсюда.       Махмуд молчал. Ему тоже было все равно, куда бежать. Но к мечте об Америке он привык, потому что носил ее в себе уже много лет; Бодрум рядом с этой мечтой казался просто нагромождением шумных пляжей.       Сегодня у него на футболке было написано «Follow your dream»*. И вновь затерто до дыр, но вдохновляет… Вдохновляло бы, будь у Махмуда хоть одна мечта.       Он мог бы мечтать о ребенке, например. Хотя в двадцать пять лет это странно: жизнь впереди, а ребенок — это ответственность, волнение и преждевременная зрелость. Одной Дильрубы ему хватает.       Вопрос, заданный ею после похорон, оставался открытым. Что делать?       Лев сгорел. Махмуд взял Фахрие за плечи и увел ее и Дильрубу в дом.       Хюмашах искала адвоката для развода, поэтому ее телохранитель, посланный мужем, остался без работы. Сейчас он слонялся по дому примерно с таким же выражением лица, какое было у Махмуда — с выражением безысходности.       «Она забрала всего одну дозу, — сказал Бюлент вчера. — Сказала, что колется. Что не выдержит до Крыма».       Махмуд не верил Лене — скорее всего, дозу она забрала для исследований. Что ж, пусть исследуют, пусть варят кокаиновую пасту, пусть делают гидрохлорид, да хоть крэк* — неважно.       Он руки умыл. Не так ли?       Ахмеда не было дома, Хюмашах и Мустафы — тоже. Через час в дверь позвонили, Махмуд открыл, а вся его маленькая семья собралась рядом.        — Вы — Махмуд Османоглу?       Махмуд хотел сказать, что он — Хазар, но передумал; в этой фамилии не было ничего плохого.        — Я.       На них была синяя форма — на всех, кроме одного, который показывал Махмуду удостоверение.        — Вы арестованы по подозрению в хранении и распространении наркотических веществ, Махмуд-бей. Вы должны пройти с нами в отделение.       Дильруба вдруг рассмеялась каким-то нервным, неровным смехом. Фахрие схватила Махмуда за руку и быстро зашептала:        — Почему, почему, почему ты? Почему ты?        — Махмуд-бей, — настаивал полицейский без формы, мужчина в коротком сером пальто, с выцветшими редкими волосами. — Пройдите с нами, иначе мы будем вынуждены…        — Конечно, — очнулся Махмуд. Еле успокоив Фахрие, которая не хотела его никуда отпускать, он кивком простился с Дильрубой — и пошел вслед за полицейским; двое держали его под руки. Он не оглядывался — знал, что Фахрие плачет в который раз, а сестренка, которую последние события ожесточили, только негодует. Почему, почему, почему он?       В фильмах, когда героев уводили вот так, в полицию, они успокаивали близких, говоря: «Это какое-то недоразумение. Я поговорю с полицейскими и скоро вернусь». Недоразумение. Если бы Махмуд мог так сказать…       Это было неожиданно. О том, чтобы искупить грехи, атеист Махмуд совсем не думал; все-таки он любил свободу и не считал, что так уж согрешил, доведя до передозировки совершенно чужого ему человека.       Правда, еще с месяц назад по его вине умер один человек. Он так и сказал тогда Фахрие: «Ведь по твоей вине никогда не умирали люди». Тогда он казался себе пафосным и демонстративно неправильным, этаким «плохим парнем», у которого тонкая душа. Друзья погибшего били его, держа за волосы, но они не сдали его полиции — они и сами продавали кокаин.       Уже в машине Махмуд спросил комиссара о том, кто написал на него заявление, кто сообщил.        — Ахмед Османоглу.       Что ж, его это не удивило. Комиссар добавил, глядя на Махмуда исподлобья, но без злобы, как лев смотрит на лань, которую вынужден убить:        — И он готов дать показания против вас. Он утверждает, что по вашей вине едва не умер от передозировки.       Махмуд пожал плечами. Сказать было нечего. Он вдруг вспомнил склад Османоглу, где горбоносый турок бил его и поминутно спрашивал: «Кто твой босс? Кто твой босс?»       И его осенило. Сжигать мосты — так сжигать!        — Послушайте, — он склонился к комиссару, понизил и без того низкий голос, — я в этом деле не один.        — Это очевидно. На допросе мы все выясним.        — Я расскажу! — воодушевился Махмуд. Странное чувство охватило его — чувство удовлетворения, которого он ни разу не испытывал, даже когда признался Фахрие в том, что они не родственники. Может, это и есть его мечта — покончить со всем разом, сдать всех, чтобы больше никто не умирал от пыли в венах?        — Это картель…       Машина ехала в темное будущее, а Махмуд говорил, говорил, полный обиды и ярости на прошлое:        — Ее возглавлял покойный Мехмед Османоглу. Завод находился под кафе… Целых двадцать восемь человек, двадцать восемь точек сбыта… Контрабанда… Греция, Египет, Крым… Я не так уж много знаю, но…       Комиссар кивал с легкой улыбкой. Он был немолод, этот комиссар, и потому смотрел на Махмуда свысока и, возможно, даже не верил его словам, но парню было все равно — он рассказывал.        — Был еще Девлет Гирей… Татарин. Я не знаю, кто у них в России, но одна женщина собиралась перевезти товар из Стамбула в Крым. Ее звали Елена. Слышите? Елена.       Он сидел уже в комнате допроса, и комиссар был не сбоку, а перед ним. Он отпивал воды, оглядывался, щурился от света — и рассказывал, не замечая, как летят минуты.        — Меня завербовали пять лет назад…       Что терять? Чем дорожить? К кому возвращаться? Ему не дадут пожизненное, а спастись от заключения уже не удастся, если потерпевшим будет Ахмед. «Достань мне дозу, — просил Ахмед когда-то. — Я больше не могу». Он всегда так говорил, он не умел терпеть, он не умел думать о ком-то, кроме себя. Ахмед Османоглу — сын своего отца.        — Я не так уж много знаю… Но членов картели осталось немного. Около пяти… или уже четыре. Надо торопиться, наверное. Чтобы узнать. Они не одни. Кто-то есть в России. В Крыму. Кроме Елены.       Он рассказывал, признавался, хотя у полиции не было улик против него — последние улики, двадцать килограммов чистой пыли, он сжег на заднем дворе за час до появления комиссара. Представлялась Фахрие, плачущая у стекла, Дильруба, с улыбкой передающая ему наушники, в которых не звучит музыка. Каждый год… Дильруба будет взрослеть, Фахрие будет плакать все меньше. А потом они перестанут приходить. Резко, в один день. И Махмуд привыкнет к одиночеству.       Нет, это не его мечта.       Он открыл глаза и обнаружил, что полицейская машина все еще едет в участок. Комиссар безучастно смотрел в окно. Двое уже не держали Махмуда, увидев, что он безопасен.       Он ничего не рассказал. И сейчас, когда последствия такого откровения представились так ярко, Махмуд уже не хотел ничего рассказывать.        — Не понимаю, почему Ахмед обвинил меня в таком, — хмыкнул он, и комиссар обернулся. — Я никогда не продавал наркотики. Тем более — своему брату.

***

      У нее были уродливые пальцы. Обгрызенные, с красноватыми ранками, с твердой кожей, которая недавно кровоточила. Особенно большие пальцы — кожа на них была слоистой, а сами они часто болели, но Аня упорно отрывала от них тонкие пластинки и, поглядев, выбрасывала. Каждый день, каждый час. Когда волновалась, когда рисовала, когда играла. Когда просыпалась и когда засыпала.       Это был ее ритуал, ее это успокаивало — конечно, девочка делала это подсознательно. Зубами, ногтями. Чаще ногтями — так процесс шел незаметно. Иногда она глотала эти пластинки, просто так, не понимая, зачем.       Она не понимала, зачем грызет ногти, это было даже не привычкой, а чем-то почти врожденным, неотделимым от нее самой, как рисование, как имя. Она не забыла имя.       Анна. Ее спросили — она сказала, что зовут ее Анна. Имя сократили до странно мягкого «Аня», и говорила она теперь на другом языке, да и жила вовсе не у старого облетающего дуба, но имя оставалось прежним, имя связывало ее с прошлым, намеренно запрятанным в глубины сознания. Она бы не выдержала, если бы ее называли другим именем.       Месяц назад ей исполнилось одиннадцать лет. Дядя Саша об этом не знал — она сказала ему, что не помнит, когда у нее день рождения. Она всем так говорила. Лысому мужчине в плаще, который увозил ее от родителей. Врачу. Тете Оксане, которая приглядывала за ней. Даже себе.       «Я ничего не помню. Меня зовут Анна. Больше ничего не помню». Сначала на греческом, потом — на этом новом языке, который дался ей легко. На русском. Ей сказали, что это Севастополь, морской город, в котором хорошо жить летом. Ей пообещали, что отведут на пляж, когда придет июнь. А сейчас ей позволяли рисовать комнаты этого дома, сад и угрюмых парней в куртках, которые постоянно стояли во дворе, словно ждали чего-то. Ее здесь любили все, даже эти угрюмые парни; они позировали ей со смешной неуклюжестью, но очень старательно, и всегда радовались, когда видели рисунки. Хоть и не всегда узнавали себя.       Анна жила в этом коттедже уже два года — и ей не было скучно. Только сны донимали ее.       В одном сне незнакомец стрелял в отца, в другом — убивал мать, в третьем — Настю. Анна не понимала, откуда она знает, что этих почти незнакомых людей зовут именно так — «отец», «мать», «Настя». Может, они чужие ей? Тогда почему она всегда плакала во сне?       Светловолосая девушка, «Настя», учила с ней математику, «отец» дарил ей кукол и велосипеды, «мать» заплетала ей волосы в десять косичек. Кажется, «Настя» была ненамного ее старше — она тоже ходила в школу, носила форму и что-то писала по вечерам. По субботам «мать» пекла мясные пироги. У «отца» был магазин неподалеку от дома, но Анне не нравилось там. Той Анне, которая жила с этими людьми, ела пироги и сидела на коленях у «Насти».       Анна почему-то не рассказывала сны никому, даже доброй Оксане, которая пропала куда-то недавно. Несколько раз она рисовала то, что ей приснилось — громадный дуб, домик у его ветвей, какого-то мальчика со шрамом на щеке, девушку с удивленными зеленоватыми глазами, велосипед, «отца»… Рисовала — и выбрасывала листы, потому что рисунки могли увидеть.       Сейчас Анна снова рисовала — делать ей было больше нечего. О том, чтобы учиться в школе, не было и речи; да ей и не хотелось. Она рисовала ограду на заднем дворе коттеджа, простую решетку с черными прутьями, у которой росли кусты сирени.       Дяди Саши не было дома. Утром он ходил в коричневом домашнем халате и обещал, что пробудет здесь еще долго, но в обед ему позвонили — Анна случайно услышала это. Дядя Саша говорил громко, но совершенно неразборчиво, а потом быстро собрался — и уехал, как он сказал, ненадолго, встретиться кое с кем. И добавил: «Я тебя кое с кем познакомлю».       Парни не следили за Анной, и она могла гулять по огромному заснеженному двору коттеджа, сколько ей вздумается, и рисовать, что ей вздумается. «Я приведу тебе учителя, и будешь заниматься профессионально», — обещал дядя Саша. Вообще, он много что обещал. Пятница. Неделя подходила к концу. В воскресенье ей можно будет погулять по городу…        — Эй!       Анна вскинулась, подняла голову — и увидела, что за решеткой стоит какая-то девочка. Смуглая, с короткими темными волосами, одетая в черную куртку.        — Sen! Evet, sen! Gel buraya! *       Анна ничего не поняла, хоть ей и казалось, что этот язык она где-то слышала; но девочка махала рукой, явно подзывая ее. Она огляделась, потом встала, положила карандаш на стул и пошла к решетке. Девочка улыбалась.        — Кто ты? — удивилась Анна, разглядывая веселое лицо девочки и ее худые покрасневшие руки, которыми она держалась за решетку. Девочка все еще улыбалась, похоже, тоже не понимая язык. Но девочка явно была умной — Анне не пришлось долго кривляться, пытаясь жестами спросить имя. Она ткнула себя пальцем в грудь и сказала вполне ясно:        — Лейла.       Потом указала на Анну и вопросительно дернула головой.        — Анна.       Девочка просунула руку в решетку и протянула ее Анне, и та с удивлением взяла, пожала. Ей впервые стало стыдно за свои бледные, изгрызенные, некрасивые пальцы; у Лейлы были другие — пусть темнее, но длинные и аккуратные.        — Güzel*, — вновь улыбнулась Лейла и добавила как-то мягко и неестественно:        — Я русский понимать… понимаю. Говори.       Анна обрадовалась. Странная девочка нравилась ей все больше и больше; она не замечала огонь, который горел в черных, словно угольки, смеющихся глазах Лейлы. Она уже хотела заговорить, но вдруг со стороны коттеджа донеслось:        — Аня! Аня, где ты ходишь?       Кричал один из парней. Анна вздрогнула — почему-то ей показалось, что Лейле они не будут рады. Лейла щелкнула пальцем по решетке:       — Tamam. Git sen, çağırıyorlar.*       — А? — переспросила Анна. Лейла рассмеялась:        — Git… lan*, иди. Пока.        — Пока, — радостно улыбнулась Анна и, помахав девочке рукой, побежала к мольберту. Она и не понимала, как сильно скучала по общению — не с этими взрослыми, а с кем-то вроде Лейлы. Пусть она говорит так непонятно, пусть она вся такая странная… Может, они подружатся.        — Эй! — послышалось вновь. Анна обернулась; Лейла подавала ей какие-то знаки. Непонятные знаки — показывала что-то пальцами, бегала на месте, указывала на нее. Анна пожала плечами, мол, не понимаю.        — Завтра! — громко прошептала Лейла. — Ты. Сюда. Gel… gel… приди! В… iki… в два! Tamam?       При этом она так ясно кивнула головой, что Анна выкрикнула:        — Тамам!       И убежала за коттедж, подхватив мольберт. Ее переполняли надежды на интересное будущее, в котором будет уже не только рисование и дядя Саша. Завтра? Завтра.       Оказывается, пришел дядя Саша. Рядом с ним стояла какая-то незнакомая женщина, бледная, темноволосая и, вроде, строгая. Дядя Саша казался очень усталым и озлобленным. Анна положила мольберт на стол и повернулась к ним, выжидая.        — Познакомься, Аня, — вздохнул дядя Саша. — Это моя дочь. Елена.