Таксидермист

      Лене казалось, что внутренности выжгли, оставив только пустоту в решетке ребер. Сердца не было, оно не билось, легкие не раздувались, словно меха, полные воздуха, не было даже мозга, души — ничего. С самого утра она закладывала себе уши сначала наушниками, потом берушами, пытаясь сбежать от надоедливой однотонной музыки, пока не поняла, что музыка у нее в голове.        — Тарарам-тарарам-тарарам-там, тарарам-тарам-тарарам…       Она не помнила, где слышала эту мелодию — не то на концерте, не то на YouTube, когда пыталась уснуть, не то в городе… Мелодия въелась под кожу, проникла под череп, легкая и успокаивающая, но надоевшая уже за столько часов.        — Тарарам-тарарам-тарарам-там…       Лена напевала ее подсознательно, безвольно, а внутри была пустота, и только эхо наполняло ее.        — Тарарам-тарарам-тарарам-там…       Когда это закончится? Мысли ушли, оставив вот это бесконечное «тарарам»; Лена не могла уснуть, не могла ни о чем думать, не могла даже говорить — губы ее, казалось, не произносили ничего, кроме:        — Тарарам-тарарам-тарарам-там…       Она сжимала голову слабеющими руками, выдавливая из остатков сознания одну-единственную мысль: «Ты виновата сама». Лена хваталась за мысль, пыталась расширить ее, пыталась спорить с собой — но появившееся «тарарам-тарарам» сбивало все в мелодичную кучу. Лена чувствовала, как стучит в голове кровь, приливая мерно и тяжело, будто сложно было ей протолкнуться сквозь затвердевшие мышцы.        — Хватит… тарарам-тарарам… хватит… тарарам-там… хватит! Тарарам… Сколько можно… тарам… прошу… тарарам…       Она то дрожала от холода, то потела от странной жары, охватывающей все тело, до пальцев ног. Мышцы сводило горячей болью, в голове звучала мелодия (откуда она, откуда, откуда?!), и только видела она все ясно и чисто, словно в морозный день. Комната в коттедже — пластиковое окно, кровать с раздражающе цветным одеялом, дверь в ванную, письменный стол. Зачем стол? Что писать?       Утром Лена поискала ручку и тетрадь, но не нашла. Потом она уже ничего не хотела искать.       Утром еще было неплохо. Она могла сдвинуться с места, подойти к окну и погладить холодный пластик — зачем? Она могла пойти в ванную, журчание воды еще не раздражало так сильно, она могла умыться. Она могла думать о чем-то ином, не об этой мелодии. Потом пришла музыка, пришла боль, пришла… ломка.       Ненадолго ее отпустило, и Лена вскрикнула, но тут же зажала себе рот рукой, зачем-то рассмеялась, лицом легла на подушку. Заплакала — тихо, визгливо как-то, без слез, только напрягала мышцы лица. Засмеялась.       «Ты виновата сама».       Как ей было хорошо там, на корабле, и потом — в Севастополе! Лена не помнила, откуда смогла достать столько доз, но ей хватило на несколько дней бесконечного кайфа; она умела летать, стены расширялись, таяли, кто-то целовал ее (кто?!), кто-то — отталкивал, но ей было хорошо, необыкновенно… Она пила виски и ела лед кусками, а потом склонялась к пленительно белой дорожке — и вдыхала, вдыхала… Она видела чьи-то лица, искаженные, то злые, то веселые. Они тоже нюхали. Это они дали ей кокаин. Чистый, пришивающий к спине крылья. Как она прожила без него столько лет?       Девочка из зеркала была с ней. Нет, она сама была девочкой из зеркала. Годы ушли, не осталось жестокости и грязи, Шахин Гирей не смотрел с укором, она не выбросила книгу Ницше… Человек стремится к власти. Человек стремится к смерти. Человек стремится к сексу*. Кто сказал это все? Лена повторяла чужие цитаты, лед обжигал горло, а кокаин — ноздри, но было хорошо, необыкновенно…       Она забыла все — свои планы, амбиции, желание стать наследницей, забыла отца и мать. Все, кроме щучьего хвоста у себя на подоконнике. Все, кроме Шахина. Он ушел, изменив ее жизнь, показав, точнее, что жизнь — не учеба, не пирожки с капустой, не растения под окном, а пули, кровь, приключения и любовь. Он не забрал ее с собой, оставил в скучном Бахчисарае, где ее внутренняя свобода была заперта в клетке учебы и бесед с родителями. Она чего-то хотела. Сама не знала, чего.       Может, даже смерти. Теперь она хотела смерти — вот сейчас; голова, руки, плечи — все раскалывалось, ломалось, ее выворачивало наизнанку, она была пуста, но что-то распирало изнутри, требуя выхода…        — Тарарам-тарарам-тарарам-там…       Снова!       Лена сползла с кровати и, кое-как поднявшись, подошла к столу. Начала судорожно искать, всхлипывая, шмыгая носом и беспорядочно шаря руками по столешнице; ничего. Ничего режущего, колющего, острого, даже бумаги нет. И в ящиках — пустота.        — Тарарам-тарарам-тарарам-там…       Концерт, улица, интернет, фильм? Где, где она это слышала? Может, слышала, когда была под кайфом? Обычно впечатления, полученные во время угара, забывались, оставляя только такие обрывки.       Отец все забрал. Окно пластиковое, открывается — но что толку, это первый этаж, она даже руку не сломает. Правда, можно сбежать… И попробовать найти еще дозу. Это легко — найти. Только бы выбраться…       Мысли о смерти накатывали волнами, как и желание сбежать. То Лена хотела умереть, то хотела жить, дышать, радоваться. «Кокаиновая ломка длится до двух недель», — говорилось на каком-то сайте, который, как и все, отговаривал от наркотиков. Если бы можно было пролежать две недели под наркозом, пока организм сам переживает боль, апатию, депрессию…       «Из-за него, папа. Потому что он взял меня силой. Потому что я слишком легко ему досталась».       Зачем она сказала так? В минуты просветления Лена садилась на кровать и, обняв себя за плечи, вспоминала, жалела, стыдилась. Но отпускало совсем ненадолго — и затем вновь звучала в голове эта мелодия, и вновь Лена бросалась к столу, к окну, к запертой двери, стучала, кричала, плакала… Смеялась.       Когда горничная принесла еду, Лену едва не стошнило. Утро давно минуло, было, кажется, три часа дня… Или уже вечер. Какой сегодня день? Отец забрал ее в пятницу утром, день она проспала, а сегодня воскресенье, точно. Всего лишь воскресенье, всего лишь семнадцатое декабря. Севастополь уже украшали к Новому Году — она видела мельком. Елки, обвешанные тонкими белыми гирляндами. Мандарины с тошнотворным сладким запахом. Концерты с участием Пугачевой. Новое счастье.        — Слушай, — Лена пересилила себя и взяла горничную за руку, хотя прикосновения к чужой плоти раздражали. — Слушай… Как тебя зовут?       Горничная была молодой, даже юной, с кудрявыми белыми волосами.       — Марина. Я Марина. У вас очень горячие руки.       Лена отдернула руку, отодвинулась; появилось желание прогнать Марину, от которой несло жареными яйцами, но нельзя было упускать такой шанс.        — Я больна, Марина. Мне нужно лекарство.        — Знаю, — мягко и даже по-сестрински сказала горничная. — Вы не волнуйтесь. Это пройдет. Потерпите. Все будет…        — Уйди, — быстро прервала ее Лена. — И еду забери. Уходи!       Марина вздрогнула, непонимающе посмотрела на поднос, словно спрашивая, что не так.        — Уходи! — Лена свернулась в клубок, плечи ее задрожали. — Уходи!       Горничная ушла. Но запах яичницы остался — еще один навязчивый элемент, как та мелодия. Тарарам-тарарам… Неприятный, гнилой, горелый запах. Когда это закончится?       Осталось еще кое-что. Двинув ногой, Лена задела что-то, едва не сбросила с кровати. Подняла голову — телефон!       Забыла его горничная или оставила намеренно — уже неважно; Лена вцепилась в потертый Samsung, дрожа, нажала на продолговатую кнопку внизу. Экран включился и — о чудо! — не потребовал пароль или рисунок. «Проведите пальцем для разблокировки». Лена провела. Она уже сидела на кровати, спиной к двери, чтобы успеть спрятать телефон, если горничная вернется.       Но, разблокировав свое спасение, Лена чуть не заплакала от отчаяния — она не помнила номеров, ей некому было звонить. Керем давно мертв, Махмуд номер не давал, а те люди (или человек), с которыми она провела два забытых дня, не оставили в памяти ничего, даже имен.       Лена с раздражением ударила себя по голове. Черт, вот же он, шанс, а она даже позвонить никому не может! Если сейчас вернется горничная… или войдет отец…       Экран мигнул, оповестив о новом сообщении. Лена едва не выронила телефон — так задрожали вдруг руки. Волнение комкало и скручивало живот; она даже забыла о мелодии и о запахе яиц. Скорее, скорее… Старый телефон тормозил — на открытие сообщения ушло целых пять секунд.       «Открой окно», — написали на русском. Лена, вздрагивая, огляделась, убедилась, что дверь заперта. Сунула телефон в карман пижамных штанов с мелкими рисунками, похожими на муравьев. Даже боль, казалось, ушла, уступив место надежде.       Лена бросилась к окну, ударилась бедром о подоконник, шепотом выругалась — и попыталась себя успокоить. Осторожно, медленно потянула ручку, открыла окно, распахнула его, обрадовавшись. Зима дунула ей в лицо свежестью и снежной пылью. Лена почувствовала себя десятилетней девочкой; так легко вдруг стало, но вновь — ненадолго. Скоро вернется боль, скоро она вновь захочет себя убить.       Окно открывалось внутрь. На внешнем подоконнике лежал маленький подарочный коробок, завернутый в синюю бумагу, яркий. Лена схватила его, как нищий хватает брошенные ему десять рублей; рывком закрыла окно. В пустоте, за решеткой ребер, колотилось вновь появившееся сердце.       Новогодний подарок, нашедший ее как раз вовремя. В коробке был пакетик с белым, как снег, порошком, и еще один, на который она не обратила внимания. Странно — Лена не удивилась, словно заранее знала, что так все и будет. Мозг воскресал. Угасали последние ноты мелодии.       Уже в ванной, сворачивая синюю оберточную бумагу и вдыхая, наконец, кокаин, Лена вспомнила, где она слышала эту мелодию. Римский-Корсаков, «Шехерезада». Когда они с Керемом проводили ночь в стамбульской гостинице. Это была его любимая музыка, из сериала «Тысяча и одна ночь» с Халитом Эргенчем в главной роли. Лене вдруг стало до дрожи, до боли жаль Керема, который — она понимала теперь! — влюбился в нее после той ночи. Его костюм был того же цвета, что и эта оберточная бумага.       Лена опустилась на пол, дыша громко, тяжело и с облегчением. Мысли прояснились. Кокаин жизнью разливался по ослабшему телу.       Через пару минут она развернула бумагу, чтобы разорвать ее и смыть в унитаз, но застыла — на обороте было что-то написано. Размашистые русские строки. «Ты наверняка уничтожишь письмо. Понравилась доза? Не такая чистая, но что поделать. Хочешь еще? Часов через десять захочешь. В коробке есть еще пакетик, посмотри. Там таблетка. Сделай так, чтобы твой отец ее выпил. Не выполнишь — не получишь дозу».       Лена нашарила коробок, схватила второй пакетик — точно, круглая белая таблетка, с виду как аспирин или анальгин. Она разорвала письмо и коробок, смыла клочки бумаги в унитаз, туда же отправила и оба пакетика, а таблетку спрятала в карман. Посмотрела на себя в зеркало. Волосы свалялись, глаза потемнели и ввалились, Лена была бледной, исхудавшей будто, хотя прошло всего дня три. Девушка из зеркала улыбнулась ей.        — Тарарам-тарарам-тарарам-там, — пропела она уже без ярости. Кайф уносил ее вдаль, в небо; прежде чем уйти на кровать, запереться и забыться, Лена вспомнила. Этот почерк был ей знаком.       

***

       — Давай! — подбадривала Лейла. Анна, тепло одетая и потому неуклюжая, взбиралась на решетку. Времени оставалось мало, очень мало — с минуты на минуту парни могли обнаружить, что девочка пропала, и тогда…        — Куда мы пойдем? — Анна вдруг остановилась, повисла на решетке, едва упираясь ногами в прутья. Прищурила глаза и вроде засомневалась. Только этого не хватало! «Взрослым мужчинам она не поверит, — говорил Шахин, — Настю я, уж извини, туда отправить не могу, она мне все дело испортит. Так что…»       Лейла часто пользовалась своим возрастом, полом и положением в обществе. Хрупкая девочка, она часто была вне подозрений, ее не сторонились, и дети, и взрослые верили ей. Два дня она болтала с Анной, пыталась ей понравиться своей необычностью, акцентом, неловкими шутками; Анна, похоже, истосковалась по общению, она была рада подруге, пусть и настолько непонятной.       Но теперь… Если девчонка передумает, всему конец. Лейла напряглась, вспоминая все известные ей русские слова.        — Город увидим.        — Я его уже видела, — фыркнула Анна с раздражающей «детской непосредственностью». Лейла с опаской огляделась. Через пару часов стемнеет, зимний день короток, и зажгутся гирлянды на столбах и деревьях, сине-красным заиграет город.        — Geçe… Ночью видела?       Анна задумалась и, поморщившись от холода, покачала головой. Затем вновь начала подниматься по решетке, и Лейла выдохнула — чертовы дети, с ними всегда так.       Анна добралась до самого верха — там над решеткой нависали ветки яблони, растущей с внешней стороны. Согнувшись и проскользнув под ветвями, Анна перегнулась, перебросила ноги на эту сторону и начала спускаться. Лейла ждала, подставив руки на всякий случай; но маленькая гречанка оказалась проворной — она спрыгнула на снег, отряхнулась сама.        — Ну, пойдем?       Наверное, для нее это невероятное приключение, подумала Лейла. Уйти из дома, который казался ей родным, с незнакомой девочкой, чтобы «увидеть ночной город»… А может, Анна и сама хотела отсюда сбежать.       Лейла взяла ее за руку и повела прочь от решетки в каменной ограде, увитой сухим теперь плющом. Задний двор коттеджа выходил прямиком в лес, до города можно было добраться за час, если идти пешком по шоссе, которое пролегало близ опушки.       В тот день, когда на них напали в отеле, Шахин попросил ее отделиться и спрятаться. Мол, у него есть задание для нее. Важное. Лейла спряталась — это она умела — а затем Шахин сообщил ей адрес коттеджа в лесу около Севастополя.       Севастополь, влажный, теплый даже зимой, пахнущий морем и мокрыми скалами, понравился Лейле; она хотела бы остаться здесь, когда все закончится. Взобраться на вершины серых гор, названия которых заканчиваются на «даг», погулять по дубовым и сосновым лесам, а главное — заплыть в какую-нибудь заброшенную бухту и долго сидеть там, на белом песке, глядя в море. У нее не осталось прошлого. Со смертью Девлета Гирея закончилась и месть, а привязаться она ни к кому не успела — даже к Насте, хоть та и была к ней добра.       Последний порыв объединил их — братьев Гиреев, Лейлу, Игоря, Настю, человека в синем костюме, которого Лейла видела мельком, когда Шахин встретил ее. Они бросили все — если им было что бросать — и устремились сюда, в Крым, чтобы лишить свою жизнь последнего смысла. Что будет дальше?       Две девочки шли через лес. Одна в цветастой теплой куртке, другая — в легкой, черной, под цвет волос; одна удивленная, другая — спокойная; одна ведомая, другая — ведущая.       Лейла не выпускала руку Анны, иногда одергивая ее, если она задерживалась, глазея на небо, просвечивающее сквозь сетку ветвей. Нельзя было бежать — если девчонка что-то заподозрит, Лейла не сможет ее удержать; поэтому они шли удручающе медленно.       Раздались выстрелы и сразу же, вклиниваясь в их грохочущий хор, донесся далекий, отчаянный крик:        — Аня!       Анна встрепенулась, остановилась. Прислушалась.        — Аня!        — Меня зовут, — изумленно констатировала она. — А разве…        — Тихо! — шикнула Лейла, хватая ее за шиворот и оттаскивая за ближайший ствол. К счастью, крики доносились издалека, и кричал, кажется, один человек. Зато выстрелы были явственными, страшный треск стоял над лесом. Анне все это совсем не нравилось — она начала вырываться, причем с силой, так что Лейла едва удерживала ее. Еще закричит… Чертова девчонка!       Лейла знала — стреляли у въезда в коттедж, таков был план. Усыпить главаря и нескольких парней, остальных отвлечь спектаклем у ворот, пока девочка-пленница сбегает через задний двор. Взять коттедж штурмом, конечно, не получится — у них мало бойцов, всего трое, четвертого уговорить не удалось. Но пустить пыль в глаза — вполне.        — Аня!       Нет, крик стал ближе! Лейла осторожно выглянула из-за ствола и увидела, как вдалеке, крича и размахивая пистолетом, бежит мужчина. Бежит прямо на них. Оставалось метров пятьсот.        — Меня зо…        — Заткнись!       Не хватало с тобой возиться, подумала Лейла, но не смогла выразить это по-русски и лишь закрыла Анне рот рукой. Она была выше капризной девчонки на целую голову, да и годы, проведенные на улице, даром не прошли — Лейла держала ее цепко, уже не давая шелохнуться.       Но оставаться на месте нельзя, надо бежать, у него пистолет. Шахин, конечно, снабдил ее оружием и даже показал, где у пистолета курок, а где дуло, насмехаясь, но Лейла стрелять боялась, хоть ей и доводилось держать оружие в руках. Однажды она даже чуть не выстрелила собственному отцу в лопатку. Прицелиться она не сможет, а если выстрелит вслепую — только выдаст себя.       Оставалось только ждать, пока мужчина не подбежит ближе.       Анна что-то мычала, дергаясь и пытаясь ударить Лейлу ногами. Ее можно было понять — мало ли куда Лейла ее уводит, а сзади стреляют, кричат и стонут…        — Тихо! — шептала ей Лейла, от волнения забывая русский, который и так ей с трудом давался. — Sus! Kes sesini! *       Анна не понимала ее и мычала еще громче, и расцарапала бы Лейле руку, если бы ногти ее не были обгрызены.        — Аня!       Совсем близко, будто за спиной. Лейла смотрела прямо на мужчину, но он ее не видел — черная куртка сливалась с потемневшими стволами. Солнце уже уходило к горизонту, скоро закат, бледный и прикрытый лесом.        — Аня!       Лейла решилась. Мужчина подошел совсем близко, почти увидел ее лицо, но тут Лейла вытолкнула Анну из-за ствола, а сама прижалась к дереву, притаилась.        — Аня?!       Анна ожидаемо побежала назад — не к мужчине, но от Лейлы, как от потенциальной опасности. Мужчина ожидаемо бросился вслед за девчонкой в яркой куртке; когда он пробежал мимо защищающего ее ствола, Лейла выхватила пистолет и…       Мужчина бежал прыжками длиной в секунду. Прыжок — Лейла передергивает затвор. Еще прыжок — целится, точнее, пытается поймать его скачущую спину. Еще прыжок — Лейла стреляет слепо, бездумно, и пуля улетает в сторону.       Мужчина остановился. Лейла ахнула от ужаса и выстрелила во второй раз, и снова мимо; пуля чуть не попала в Анну, которая все еще бежала. Мужчина обернулся, поймал в прицел испуганную Лейлу, вскинул пистолет…       Но третий выстрел попал в цель.       Мужчина дернулся, когда пуля толкнула его в грудь под второй пуговицей пальто. Руки его уже опустились, но он выстрелил — уже без пользы. Лейла не видела, как он упал — страх увел ее за ствол, заставил притаиться, зажать себе рот руками. Она знала, что не сможет выстрелить в четвертый раз.       Послышалось гулкое «хлоп», словно упал мешок муки, и все затихло, даже те выстрелы со стороны коттеджа, казалось, прервались. Нет, это не тишина, это она потеряла слух на мгновение; позже, когда страх отступил, грохот вернулся, нарастая, как кульминация симфонии.       Лейла выскочила из-за ствола и, не пряча пистолет, бросилась вслед за Анной. Ее ярко-розовая куртка мелькала уже очень далеко, то и дело исчезая за стволами. Кричать бесполезно — криков она теперь, наверное, боится. Лейла ругалась тонким, срывающимся от бега голосом. Некстати вспоминался Девлет Гирей с его словами о том, что в деле белой пыли нет родственных связей. Надо бы цветы ему на могилу отнести.        — Dur, lan! Dur, gerizekalı!       Она едва вспомнила, как это переводится на русский, и, не выдержав, заорала:        — Стой, дура! Стой!       Анна побежала быстрее, но, к счастью, споткнулась — и упала. Она не успела встать — Лейла подлетела к ней, без всяких утешений подняла ее и потащила к шоссе.       — Кто ты? — упиралась Анна. — Куда мы идем? Почему ты убила Сергея?       «А, так ты его знаешь? Так чего убежала-то от него, если он твой друг?»       Лейла махнула на спутницу пистолетом, приказывая ей закрыть рот, и прибавила шагу. Белой тенью метнулся потревоженный выстрелами заяц. Анна отвлеклась на него и на пару мгновений перестала брыкаться, и Лейла, остановившись, склонилась к ней. Она вспомнила пару русских слов, очень полезных сейчас.        — Сестра. Настя.       Анна застыла с открытым ртом, так и не задав очередной глупый вопрос.        — Туда идем, — ласково добивала Лейла. — К сестре. К Насте.       Анна ничего не сказала, только таращилась на нее большими удивленными глазами, а Лейла потащила ее дальше — благо девчонка теперь не сопротивлялась. Злое торжество охватило Лейлу. Пистолет она сжимала уже без страха, но почти с радостным волнением — если кто-то еще вздумает их догнать, пуль на него хватит…       Две девочки шли по лесу, обе несправедливо взрослые, обе еще не нашедшие себя, обе ведомые.       Шахин пересчитал оставшиеся пули. Десять. Пока хватит.       Пуля врага пролетела мимо, едва не задев его рукав. Мехмед отстреливался с удивительной четкостью, даже попал два или три раза; хоть не умирал пока, и на том спасибо. Увязался с ним, сказал, что поможет, а в итоге Шахин только и делает, что прикрывает брата. Ну кто так стреляет, в лоб, высунувшись полностью?       Игорь стрелял редко, но всегда попадал в цель — то в руку кому-нибудь, то в шею. Вообще, они держались уже долго — почти двадцать минут, постоянно меняя пистолеты, перебегая с места на место и оставляя за собой мертвых и раненых. Людей у Щукина было, кажется, больше сотни — они все появлялись и появлялись, вылезали из коттеджа, выходили из машин во дворе, прибегали с заднего двора… Если бы Шахин вздумал ворваться в коттедж, от него бы не осталось ничего, кроме сплошных дырок от пуль.       Но они не врывались в коттедж — они выманивали парней со двора, уводили их все дальше от раскрытых кованых ворот, вверх по улице. Они прятались за стволами деревьев, растущих на обочине, а люди Щукина шли за ними, и постепенно ряды их редели.        — Из трех винтовок по трем мишеням, — кричал Игорь, — не стреляют, а преимущественно мажут! *       Он кричал это суровому хлипкому парню, который шел впереди всех и совершенно безобразно стрелял из двух пистолетов, попадая только в сосны. Наконец пуля Игоря сразила его, а Шахин устранил еще двоих, шедших за ним. Мехмед что-то не подавал признаков жизни, и Шахин забеспокоился было, но тут брат вынырнул из густеющих сумерек и эпично промазал, так что можно было выдохнуть.       Люди Щукина были в растерянности. Их босс сейчас спал в своем кабинете, наверное, уткнувшись носом в стол, а без приказа они действовать не умели. По крайней мере, так их описал Игорь. Три героя не вторгались на территорию коттеджа, наоборот, они от этой территории отдалялись, и чем дальше они уходили, тем неохотнее стреляли по ним враги.       Неожиданно на Шахина набросились двое. Он не заметил, как они подошли сзади, поэтому они быстро скрутили его и попытались отобрать пистолет. Но Шахин, очнувшись, начал драться, пытаясь добраться до их шей; парни, в расстегнутых пальто, злые и потные, били его кулаками в челюсть. Один из них схватил Шахина сзади, заломил ему руки. Удар затылком по носу — и парень отступил, а до шеи второго Шахин все-таки добрался.       Зюльфикяр научил его сворачивать шеи. Признался, что до полиции был в мафии. Показал, как надо хватать и как крутить; шея бедняги хрустнула, а сам он обмяк на руках Шахина.       Когда Шахин добивал второго ударами в живот, завибрировал телефон. Короткая вибрация — сообщение. Шахин отбежал к дереву, подобрал пистолет — и выстрелил в парня, который собирался подняться. Прижавшись к стволу, быстро просмотрел сообщение.       Высунулся из-за ствола и, убедившись, что Игорь и Мехмед его видят, два раза выстрелил в небо. Третья пуля попала в того, кто решил воспользоваться этой заминкой.       Шахин подобрал пистолет одного из убитых, спрятав свой. Все трое начали отступать.       Люди Щукина не видели, как после выстрелов в воздух один из них начал пятиться к коттеджу, а затем скрылся за дверью. Вскоре донесся крик, полный отчаяния:        — Ребята! Идите сюда! Босса убили!       Шахин, Игорь и Мехмед убегали, уже не оборачиваясь и не отстреливаясь, а преследовали их всего четверо или пятеро — почти все бросились в дом, толкаясь и перекрикивая друг друга.        — Друзья! — с какой-то эйфорией кричал Игорь. — Забудем ссоры! Столько лет вместе провели! Коля, это ты?        — Какой я тебе Ко… ля…       Пуля Игоря поразила «не Колю» куда-то в грудь, кажется, насмерть — он упал и сразу умолк. Двоих убрал Шахин, на бегу, молча. Мехмед в кои-то веки попал четвертому в шею. Пятый пострелял несколько раз, потом развернулся — и с криком ужаса бросился к дому, похоже, высоко оценив свою жизнь.        — Стрелок… — тяжело дышал Игорь, с мрачным удовольствием разглядывая свой пистолет. Обращался он, кажется, к Шахину. Игорь вел себя странно, словно собирался умереть с минуты на минуту и стремился разрушить все барьеры.       Погони уже не было, коттедж маячил далеко позади. Шахин прислонился к стволу и, притянув Мехмеда за ворот, обнял его, выдохнул ему в плечо. Не отпуская, усмехнулся:        — Растешь… Только стреляешь бездарно.        — Где Керем? — буркнул Мехмед, отодвигаясь. Шахин показал ему сообщение:        — Неподалеку, на шоссе.        — Идите, — Игорь считал пули. — Я вас найду.        — Передашь? — с опаской спросил Шахин. Игорь посмотрел ему в глаза и кивнул совершенно искренне. Оставив его, братья направились к шоссе. В том, что Игорь выкарабкается, Шахин не сомневался — только захочет ли он теперь выбираться?       Машина была там, где они ее оставили. Лейла стояла, прислонившись к капоту, и что-то напевала чистым глубоким голосом. Подойдя ближе, Шахин расслышал слова:        — Ах, невеста, невеста, влюбленная невеста, убила ты меня…       Старая тоскливая песня звучала по-особенному в этом лесу, который заволакивала тьма. Лейла тоже была частью плана, даже самой важной его частью, и Шахин хотел ее поблагодарить, но не смог даже заговорить с ней — знал, что она посмотрит снисходительно, а от прикосновений шарахнется, как косуля от выстрела. Колючей, жесткой, сильной сделала ее жизнь, а любви не научила.       Она была похожа на Девлета чем-то неуловимым. Возможно, угольными пронзительными глазами. Возможно, жестокой, но верной философией. Возможно, неумением быть верной.       Увидев их, Лейла вскинулась и тотчас перестала петь.        — Они внутри.       Шахин сел за руль, Мехмед втиснулся на заднее сиденье, Лейла устроилась рядом с водителем — и машина тронулась с места. В зеркало Шахин видел улыбающегося мужчину лет тридцати, которого они нашли в бухте два дня назад. Было подозрительно тихо.        — Она спит, — объяснил улыбающийся мужчина. — Я был вынужден, она бы мне глаза выцарапала.        — Осторожно, Керем-бей, — усмехнулся Шахин. — Девочка очень важна для нас.        — Понимаю, — вздохнул Керем. — Но и мне жизнь дорога. И товар мой тоже дорог, а вы его так бездумно…       Шахин закатил глаза:        — Взяли-то несколько доз, а ты уже ноешь! Разве не хочешь получить ее обратно?       Керем встрепенулся, и даже в зеркало было заметно, как он взволновался.        — Вот, — подчеркнул Шахин. — Тогда не брыкайся.       Оставшуюся часть пути Шахин молчал, изредка поглядывая на Лейлу, продолжая искать в ней сходство с Девлетом, желая как-то ее успокоить, подбодрить, но по-прежнему не приближаясь. Бедная девочка, подумал он без сарказма. И вспомнил, наконец, свою Настю, которая осталась в относительной безопасности. Щукин не тронет ее — он проснется только утром, а к тому времени они уже будут далеко, даже его длинные руки не смогут их достать. Это была легкая победа, слишком легкая, пожалуй.       Анна Ласкари спит на заднем сиденье, положив голову на плечо Мехмеда. «Где моя сестра?» — кричала Настя когда-то, и слова ее замирали, прерванные поцелуями. Насте не сообщили об этом деле — она бы обязательно влезла в перестрелку, она бы захотела тотчас увидеть сестру, обнять ее… Разрушила бы отличный план своей мягкостью, которая однажды спасла Шахину жизнь, но была неприемлемой сейчас, в борьбе против Щукина. Настя осталась в Бахчисарае, точнее, в небольшом селе рядом с устьем реки Чурук-Су, где жила вдова старого охотника Гены.       «Когда все закончится… давай не будем забывать друг друга?»       Шахин солгал тогда, обещая, что этого не произойдет. Когда все закончится, он отпустит Настю и ее сестру — в Грецию, в Германию, куда угодно. «Я не смог тебя полюбить, — скажет он Насте. — Прости. Не сумел. Любовь — это чистота, а моя душа давно запятнана». Так он ей солжет.       Если, конечно, будет жив.       

***

      Голова раскалывалась. С тех пор, как Щукин проснулся и обнаружил, что лежит в своей кровати, прошел уже час, а боль все не проходила, словно вода, которую он выпил перед тем, как отключиться, имела побочные действия. Щукин смутно помнил предыдущий день. Игорь исчез, Шахин Гирей — тоже, Лена притворялась спящей, Анна рисовала что-то, как всегда…       Ему сообщили две новости, причем обе были плохими. Во-первых, на коттедж напали трое мужчин, в одном из которых парни узнали Игоря; нападавшие перестреляли парней, как белок, и исчезли так же быстро, как появились. Парни могли бы за ними погнаться, но кто-то выкрикнул, что босса убили, и стало как-то не до странных захватчиков.       Тут Щукин ненадолго забыл о боли и ехидно заметил, что весть о смерти босса была, мягко говоря, ложной. Парни развели руками и огляделись, видимо, разыскивая того, кто кричал. Крикуна не было.       Во-вторых, пока парни стрелялись с Игорем и его друзьями, с заднего двора пропала Аня. Пока Щукин спал — а проспал он, как выяснилось, почти десять часов, — парни прочесали лес. Нашли труп одного из своих, Сергея. Выстрел в грудь.       Щукин послал парней к черту. Ярость притупила головную боль; особенно Щукин негодовал из-за Ани — неизвестно еще, кто ее похитил. Впрочем, если Игорь устроил перестрелку…       Нет, Игорь не настолько дальновиден, да и девочка ему ни к чему — что ему с нее? Давно умерли те, кого он мог бы ею шантажировать. Отморозок Шахин Гирей, оставивший от Лены одну бледную тень, зависимую от кокаина, прячется невесть где, и гречанка с ним… Скорее всего, Игорь просто решил отомстить за смерть жены.        — Лучше бы о дочке думал…       Лена выбила Щукина из колеи, заставила из расчетливого главаря банды превратиться в дерганого, нервного отца, который узнал о рецидиве дочери. Если бы он не заснул таким странным тяжелым сном…       Щукин не стал задумываться о причине такого сна, из-за которого все пошло прахом. Последние два дня он только и делал, что волновался о Лене, пытался найти ей врача, пытался поговорить с ней, разбудить… Стоило прибрать к рукам дочку Игоря — тогда он не вел бы себя так заносчиво. И кто его спутники? Не Степан ли, пропавший после перестрелки с полицией в Бахчисарае?       Вести из Турции, к счастью, не были столь удручающими: ветвь картели почти уничтожена, остался лишь один человек, которого посланцы обещали убить сегодня днем. Завод, кафе, склады, контрабандистов, мелких барыг, торговцев — все и всех сметали русские, не оставляя следов. Огорчало лишь, что рецепт «особенного» кокаина был потерян вместе с рассудком Лены, которая вздумала принять последнюю щепотку. Вообще-то у турок должно было быть больше товара, чем жалкие тридцать килограммов; но посланцы ничего не нашли, а члены картели предпочли смерть предательству. Их ложная верность покойнику и его грязным идеалам рассмешила Щукина, заставив забыть о боли.       Остался один человек. Если и из него не удастся ничего вытрясти, то придется смириться и продавать свой кокаин. Наркоманам все равно, чем себя убивать.       Вспомнилась Лена, и голова снова разболелась; боль разбегалась волнами от макушки к вискам. Щукин бросил недокуренную сигару в пепельницу, закутался в мягкий халат и, по-старчески шаркая, вышел из кабинета.       Проходя мимо комнаты, где Лена уже второй день мучилась от ломки, Щукин хмыкнул — никудышная у него все-таки дочь. Быть может, поэтому он не спешил спасать ее от Девлета? Инструкции потеряла, вместо тридцати килограммов добыла пару щепоток, да и те в себя запихала, а оборудование, которое она зачем-то притащила из Стамбула, никуда не годится… Мучает и себя, и отца, притворяется спящей, когда он заходит, не ест… Нет, ошибался он тогда, в Севастопольском отеле, когда Лена признавалась в грехах прошлого. Непохожа на него дочь: слишком слаба и эгоистична.       Десять трупов. Сейчас двор был пуст и чист — парни увезли умерших далеко в лес и закопали там, по давней традиции. Раненые отлеживались в подвале коттеджа, некоторых Николай, один из верных парней, отправил домой. Щукин сам натренировал их, сделал покорными своей воле, но стоило ему отлучиться часов на десять — и три человека перебили чуть ли не треть охраны!       Щукин дышал утренним холодом, поглядывая на мольберт Ани, который она оставила у крыльца, и который никто не посмел тронуть. Она не сбежала сама — авантюризма в ней никогда не было; но похитители, подсказывало чутье, вреда ей не причинят.       Аня успокаивала его своим рисованием, своей наивностью, юностью. Когда-то и Лена была такой же — пока не выросла и не поняла, что мир не ограничивается садом в Бахчисарае, экскурсиями в Ханский Дворец и поездками в Севастополь раз в два года. Лиде этого было достаточно, ей — нет. Чистая жизнь, в рамках которой Щукин удерживал свою семью, казалась Лене скучной; и чего же она достигла, выйдя за рамки?       Щукин понимал ее. Он и сам сошел бы с ума, если бы у его жизни не было другой, темной стороны, полной клубов, девушек по вызову, сигар и перестрелок. Он любил темную сторону своей жизни, поклонялся ей, как поклонялся трем божествам — деньгам, кокаину и оружию.       Он сплюнул в снег, достал телефон из кармана халата и позвонил в роддом. Спросил о дочери Игоря Круглова, напомнил, что мать девочки умерла шесть дней назад.        — Девочка совершенно здорова, — сообщили ему радостно. — Недавно ее выписали. Отец забрал ее.       Щукин потер бакенбарды, устало прикрыл глаза и завершил вызов. Новость вызвала только усмешку — удивляться он разучился давно, еще в двадцать лет, когда отец объявил ему, что оставляет в наследство целую нарко-империю. У Щукина не было того тяжелого детства, которым оправдываются маньяки и грабители банков; отец и мать любили его, а наркотики он не принимал никогда.       У него не было оправданий.       Коттедж старел вместе с хозяином. Яблоня за решеткой уже давно не давала плодов, сирень разрослась и постепенно засыхала, а сам дом начинал скрипеть в ответ на шаги. Отец Щукина построил этот дом и посадил деревья, стремясь сбежать от рутины брака и бизнеса; Щукин многое здесь изменил, но здесь он по-прежнему чувствовал себя свободным.       А Лена была здесь пленницей. Не хотелось отправлять ее в диспансер во второй раз, поэтому Щукин запер дочь и наблюдал за тем, как она выжимает из себя жизнь, отказываясь от еды и лечения.        — Лена?       Ответа не было. Щукин постучал еще раз и, так ничего и не дождавшись, ушел в кабинет за ключами. Вернувшись, открыл дверь. Он ожидал увидеть Лену спящей, плачущей или, на худой конец, свернувшейся в клубок, но…        — Лена?!       Постель была аккуратно заправлена, окно — открыто, комната — пуста.        — Лена! — путаясь в полах халата, Щукин бросился к окну, выглянул. Следов не было. Под самым окном — в свете утреннего солнца это было видно отчетливо — алели капли крови.        — Папа?       Она вышла из ванной, с полотенцем на голове, в халате, усталая, но уже не настолько разбитая, какой Щукин видел ее в субботу. Он повернулся и, указывая на окно, выдохнул только:        — Что?..        — Из носа кровь пошла, — Лена села на кровать и, сняв полотенце, распустила потемневшие от воды волосы. — В окно смотрела, дышала, а тут… Наверное, от кокаина.       И вновь, как несколько лет назад, Щукин удивился прямоте и простоте ее ответа. Она могла бы так же спокойно сообщить, что ее изнасиловали, или что она человека убила.        — Потом я приняла душ. Почему ты смотришь так?       Щукин отвернулся, почесал бакенбарды, запустил пальцы в волосы. Сказать ему было нечего. Лена заговорила сама, когда просушила волосы.        — Не бойся, папа. Я не та Лена, я не попрошу у тебя дозу.        — Ты излечилась? — голос его стал тихим и осторожным. Неправильный вопрос, нельзя так — в лоб, прямо; больной не виноват в своей болезни.        — Нет. Но… — она встала и подошла к отцу, — постараюсь. Может, месяц… Год. Годы. Может, всю жизнь буду лечиться.       Щукина внезапно охватила теплая, искренняя жалость; он обнял дочь, сжал ее плечи, поцеловал ее мокрые еще волосы.        — Леночка, — зашептал мягко, словно говорил с десятилетней девочкой, которая неизлечимо больна. — Я помогу. Я найду тебе врачей. В диспансер больше не пойдешь…       Она кивала, соглашалась со всем, держалась за рукава его халата — но не плакала, не смягчалась. Когда Щукин оторвал ее от себя и заглянул ей в лицо, Лена улыбнулась слабо, вымученно, но ободряюще.        — Все будет хорошо, — повторил он за миллионами людей, которые этой фразой заглушали боль. И ушел, оставив дверь открытой.       Лена выбила его из колеи. Аня выбила его из колеи. Шахин Гирей, Игорь, все… Прежний Александр Щукин, жестокий и расчетливый, никогда не поддавался эмоциям. Он бы смотрел внимательно и пристально.       Он бы заметил, что у Лены расширены зрачки*.       

***

      По стамбульской улице, широко размахивая руками, бежал мужчина. Он был немолод, горбонос и обильно бородат, а вдобавок тучен, что затрудняло бег. Полы его пальто развевались, он вспотел и дышал с визгом, но бежал, бежал… Быстро, пугливо, отчаянно. Он спасал свою жизнь.       Никто не гнался за ним, но это временно, мужчина знал, как они коварны. Их было четырнадцать — точнее, их оставалось четырнадцать, во главе с Яманом Дуймазом, которого убили первым. Их выслеживали в компаниях, в клубах и ресторанах, а госпожу Карадуман нашли даже на яхте, где она была с любовником.       Его выследили в клубе, откуда он забирал загулявшего сына. Он сразу узнал их — преследователи выделялись из толпы: в темной одежде, стоящие одинокой парой, не вписывающиеся в цветную суматоху клуба. Они не последовали за ним, просто смотрели, усмехаясь, а он затолкал сына в машину и поспешил сбежать.       Сбежать не удалось, они были везде — на заправке, где он был вынужден остановиться, на автобусных остановках, которые он проезжал, они роились, как пчелы, на дороге, скользя за его машиной черными тенями. Сын беспечно слушал музыку, как будто не хватило ему ритмичного гудения клуба.       Они не трогали детей и жен, он мог бы пожертвовать собой, но не хотел.       Его остановили, когда до дома оставалось совсем немного. Из темных юрких машин вышли четверо. Противореча самим себе, они убили сначала сына — негромко и метко; его голова упала на плечо отца. К горлу отца подкатил кислый ком рвоты; не дожидаясь, пока вырвет, он нашарил в бардачке пистолет, выстрелами очистил себе дорогу — и бросился вон. Бежать.       Теперь он бежал по пустынной темной улице, иногда глупо стреляя назад. Погони не было — пока. Они специально дали ему уйти, чтобы поиграть подольше. Кошки-мышки.       Он задыхался от усталости и страха, он почти не видел путь перед собой, бежал слепо, сворачивая куда придется, ни на что не рассчитывая. Смерть подступала, ужас колотился в висках, сердце прыгало от горла к желудку; он бежал и не мог остановиться.       Завернув за угол, он понял — погони не было, потому что они давно настигли и обошли. Убийцы его сына или другие — неважно, их вновь было четверо, они вновь держали пистолеты с глушителями. Все-таки жилой район, отвлеченно подумал он, представив, как пули разорвут на части его сердце, а никто и не услышит.       Нет, услышат, глушитель не делает выстрел беззвучным.       Они подошли к нему, схватили за локти, настойчиво отобрали пистолет. Он уже не сопротивлялся, зачем-то заглядывал в их лица, едва видные в свете фонарей.        — Ну что, Хусни-бей, — у говорящего был акцент, европейский. — Попался?       Хусни молчаливо ждал свои пули. Только никто не стрелял.        — Жена твоя, — начал тот, с акцентом, — гуляла в молодости… Нагуляла, а ты растил сына, как своего. Из клубов его забирал… Но не любил. Поэтому его смерть тебя не огорчила?        — Поэтому, — быстро согласился Хусни, отлично понимая, почему они решили поговорить с будущим покойником.        — Вот что… Сын твой — или не твой — свидетель, поэтому уж извини. Но твоя жизнь от тебя зависит.       Хусни знал, что они от него потребуют, и ему стоило бы тянуть время, выдумать что-нибудь, но голова оказалась пустой, в ней звенел только страх. Трудно было ему покачать головой под дулом пистолета, но он покачал. Лгать Хусни никогда не умел, да и не поверили бы они.        — Тогда пеняй на себя.       Дуло ткнулось ему в лоб, второй пистолет уперся в грудь, в сердце. Хусни закрыл глаза и хотел вспомнить хоть одну молитву, но все вылетело из головы. Оставались только слова старой песни: «Ах, невеста, влюбленная невеста, убила ты меня…» Напевать ее Хусни побоялся, хоть и не боятся уже ничего перед смертью. Может, он еще надеялся на что-то.       Холодно стало ему, ноги и руки охватила мелкая дрожь, а слезы потекли сами собой, какие-то прохладные, словно тело его, уже наполовину мертвое, не могло их согреть. Они приготовились стрелять.       Но первый выстрел был громким, и умер почему-то не Хусни, а один из державших его преследователей. Второй выстрел — и упал тот, говоривший с акцентом; падая, он не нажал на курок, и Хусни тяжело выдохнул. По стонам упавших он понял, что выстрелы только ранили их.        — Полиция! — закричали двое, еще здоровые. Хусни обернулся — и чуть не оглох, когда вдруг завыла сирена, и послышались приказы сдаться. Стреляли один полицейский, он стоял близко, но те двое не стали с ним тягаться — просто бросились бежать, оставив Хусни.       — За ними! — скомандовал стрелявший, и несколько теней скользнули мимо, выкрикивая приказы и стреляя в воздух. Полицейский подошел к Хусни, рывком поднял его, держа за локоть.        — Я — комиссар Зюльфикяр Карахан. Вы мне позвонили и пожелали сдаться, если полиция вас защитит, Хусни Нарт.       Хусни кивнул, понимая, что теперь ему уж точно не спастись.        — Вы арестованы, — торжественно сказал комиссар, — за хранение и распространение наркотиков.       Наручники, которые комиссар достал из кармана, защелкнулись на запястьях Хусни, крепко стянув их. Он слабо пошевелил пухлыми пальцами. Выхода не было.        — Я признаю, — забормотал он, держа полицейского за руки. — Признаю свою вину. Я все признаю. Вы меня защитите? Я знаю, кто их убивает. Это в России… Я знаю…       Он дергал головой и всхлипывал. Комиссар взял его за плечи и повел к машине, внимательно слушая его плаксивые, отчаянные речи.        — И до меня добрались… А я не сказал им… А я знаю кое-что. Многое знаю… Про картель. Вы же защитите меня? Я расскажу…       Он бормотал, шептал, взвизгивал, почти теряя рассудок, а комиссар слушал терпеливо и все так же внимательно. Теперь это была его игра.

***

      Настя стояла у старого кирпичного дома с двускатной крышей, кутаясь в джемпер, который дала ей Тамара, добрая пожилая женщина. С Тамарой они общались исключительно жестами — Настя совсем не понимала по-русски. Здесь Настя провела пять скучных дней, помогая готовить еду, гуляя по двору, рассматривая старые фотографии охотника Гены, мужа Тамары. Шахин редко звонил ей, а на звонки Насти отвечал еще реже; да и разговоры сводились к вопросам о безопасности. «Ради твоей безопасности, — говорил Шахин. — Потерпи». Настя фыркала, возмущалась, но терпела, не ради своей безопасности, а ради него.       Вчера он привез Анну. Настя тогда стояла вот так же, только без джемпера, прислонившись к столбу, который поддерживал навес над крыльцом. Будто ждала кого-то. Первое, что она заметила, — ярко-розовая куртка. Анна спала, Шахин нес ее на руках, глядя себе под ноги. Сзади топтались Мехмед, Керем-бей, Лейла… Настя видела все, всех, кроме сестры.       Слезы пришли потом — когда Анна проснулась и сразу, в ту же секунду узнала Настю, склонившуюся над ней. Пришла удушающая радость, пришла оторопь, пришла благодарность. Было и удивление — разве ложным был тот диагноз, амнезия? Почему сестренка сразу назвала ее имя, потянулась к ней?       У Анны были изгрызенные ногти и кончики пальцев, сама она долго смеялась, все расспрашивала, как там Кефалония, вспоминала… Настя обнимала ее, плакала ей в плечо, целовала ее руки, лоб, волосы… За стеной негромко беседовали Шахин и Тамара. Вчера Настя спала с сестренкой, не выпуская ее руки, будто боясь, что Анну снова заберут.       Во сне Анна повторяла: «Дядя Саша, сохрани мои рисунки. Сохрани мои рисунки, дядя Саша». Говорила она на греческом, и звучание родного языка успокаивало Настю, и ей совсем не хотелось плакать. Ей было тепло и невероятно хорошо, словно она только что пробежала несколько километров и теперь наконец-то может отдохнуть.       Шахин тоже ночевал здесь, отправив брата и остальных в город. Сегодня Настя проснулась от звука его голоса; она различила, что он прощается с Тамарой. Его шаги утихали. Настя выскользнула из-под одеяла, схватила со стула джемпер и побежала вслед за Шахином.       Она догнала его только во дворе. Подбежала, остановила, развернула лицом к себе. Он понял без слов, привлек ее к себе и долго, крепко обнимал, а Настя благодарила его на греческом — спросонья.       Сейчас она стояла под навесом, прислонившись к столбу, а Шахин был рядом, сзади. Обнимал ее за плечи. Дышал ей в шею. Губами касался ее волос. Настя крепко держала его руки, не отпуская. И не нужно было слов, но они говорили. Оставался между ними еще один, последний нерешенный вопрос.        — Осталось мало, да? До конца.        — Вовсе нет, — Шахин обнял ее крепче, но Настя вдруг повернулась к нему, разрушая объятия.        — Что? — он казался усталым, глаза его были полуприкрыты, словно он смотрел свысока, с презрением. Но это не так — Настя знала. Он никогда не презирал ее, даже в первые дни их сотрудничества, когда она была всего лишь пешкой, чучелом, «девицей».        — Странная ты девушка, Настя. Непонятная порой. Все еще — закрытая.        — Почему я не могу поехать с тобой?       Шахин широко открыл глаза и быстро покачал головой, словно испугавшись. Взял Настю за подбородок, склонился к ней.        — Сестра твоя здесь, вы обе живы и здоровы. С тебя этого хватит. Месть — это не твой удел, в тебе недостаточно зла. А я смогу. Один. Закончу все.       Настя настороженно и недоверчиво смотрела на него:        — А потом ты вернешься?       Шахин усмехнулся, уже собрался что-то сказать — но не сказал, передумал. Ответа у него, похоже, не было, и это испугало Настю.        — Погоди, Шахин Гирей, — она высвободилась и отошла. — Ты что, бросаешь меня?       «Ты мне нравишься», — говорил он. Показывал, что хочет ее. Показывал, что виноват перед ней. Но не говорил о любви, и даже этот подарок — сестра — не может доказать его чувств. Конечно, кто она для него? Обуза…       Губы ее задрожали, как всегда бывало перед плачем. Настя быстро, кулаками протерла глаза и заявила:        — Ты не можешь!       Усмешка Шахина доказывала, что он вполне может. Как подобрал — так и выбросит. Он искупил свою вину — вину своего брата — когда вернул Анну; он защитил ее от всех бед, даже от себя самого, и теперь ничто не может его удержать.       Она была всего лишь временной гаванью, остановкой перед продолжением пути. Действительно, зачем она ему теперь нужна? У него великая цель — месть. Настя из помощи превратилась в помеху.       Горько и больно было это осознавать. Настя наступила своей гордости на горло и, схватив Шахина за воротник, выкрикнула ему в лицо:        — Ты не можешь! Я же люблю тебя!       И тут же почувствовала себя невероятно жалкой, когда он не ответил в таком же тоне, а улыбнулся, как улыбаются слабым, и — промолчал. Настя трясла его, хотела даже ударить, но не могла.        — Шахин! Слышишь? Разве ты… Ты не…       «Не люблю, — смеялись его глаза. — Но мог приласкать. Даже дать больше. Ты сама не захотела. Оттолкнула… Глупая девочка, наивная девочка, ненужная девочка».       «Не люблю, — говорила его улыбка. — Ты должна благодарить, что я так хорошо с тобой обошелся. Я же убийца, Анастасья. Таксидермист. Только сделать из тебя чучело я так и не смог».       Шахин погладил ее по лицу, только теперь она не видела в этом жесте ничего, кроме унижающей жалости. Насте было всего двадцать, она не умела читать людей так, как он, она верила всему, что он говорил или хотел сказать. Поверила и сейчас.       «Подожди! — хотела она сказать, когда он, наконец, уходил. — Не надо твоей любви, но ты же… Ведь влечение есть? Желание. Я согласна так. Без любви. Только вернись! Не бросай… Еще немного».       Но гордость вспыхнула в ней вновь, обида подкатила к горлу, Настя сжала кулаки и крикнула Шахину в спину:        — И пожалуйста! Уходи! Не возвращайся! Не любит он… И не надо!       Если бы изумление не застилало ей глаза, она бы заметила, как смотрел на нее Шахин, признаваясь в своем равнодушии. Как смотрел он на нее много раз — не только с пустым желанием, но с чем-то большим, с чувством настолько новым для него, что и он и сам его остерегался…       Шахин уехал, даже запаха его, теперь напоминающего свежий снег, не осталось. Настя прижалась плечом к деревянному столбу. Неужели теперь, вот теперь, все действительно закончилось?..       Иногда даже у самых великих историй бывает нелепый конец.