Таксидермист

      «В 2014 в закон были внесены изменения, в связи с чем Ахмед-бею тоже полагалось бы наказание, — говорил адвокат. — Но он выступает жертвой и свидетелем, все обвинения на вас. Скажите, вы и вправду не имеете к этому никакого отношения? Чтобы защитить вас, я должен знать правду».       «Никакого. Я не понимаю, что взбрело брату в голову. Наверное, боится, что я начну претендовать на наследство. Деньги мне не нужны, акции тоже. Только оставили бы в покое».       «Может, желаете встретиться с Ахмед-беем? Могу это устроить. Если он дает ложные показания…»       «Это ни к чему. Скоро суд. Там и увидимся».       Адвоката наняла Хюмашах, на собственные деньги, которые скопила в Египте. Махмуд не мог понять, почему тетя, которую он видел впервые в жизни, решила встать на его сторону. Да и не тетя вовсе — он постоянно забывал, что не имеет к этой семье никакого отношения.       «Скажите, Эфруз-бей, почему меня посадили сейчас? Ведь доказательств нет, сухие слова. Или нашлись еще свидетели?»       «Вы говорите так, словно этого ждете. Свидетели действительно нашлись, их двое. И если они не лгут, Махмуд-бей, ваше наказание будет тяжелым… Они говорят, что по вашей вине — по вине ваших наркотиков — умер человек. Взят ордер на обыск вашей квартиры».       «Все равно там ничего не найдут. Отпечатки, записи камер, наркота — ничего нет, сухие слова. Почему суд должен им поверить?»       «Кажется, кто-то пытается обойти закон, Махмуд-бей».       «Владельцу громадной компании это, конечно, под силу…»       Хюмашах приходила один раз, Фахрие — дважды. Фахрие была бледной, испуганной, заплаканной, Махмуду пришлось ее утешать; Хюмашах утешала сама. Пока можно было видеться почти неограниченное количество раз, но после суда он будет заперт по-настоящему, и дни свиданий станут единственными яркими точками во тьме. Сколько же ему дадут?       «Сколько мне могут дать, Эфруз-бей? Если им все-таки удастся… как-то доказать».       «Если вы совершенно невиновны, то и кричите так, а не повинуйтесь обстоятельствам. Точно не могу сказать, но не меньше восьми лет. Если сбыт наркотиков повлек за собой убийство — намного больше. Ахмед-бей утверждает, что это был кокаин. Если так, то наказание удвоится».       «Короче, лет двадцать. Ахмед спятил. Почему я?!»       Надежда как-то выкрутиться была слишком призрачной, чтобы ее лелеять, и Махмуд мучился ночами, то решая все рассказать, то отговаривая себя от такого самопожертвования.       «Через пять дней суд, Махмуд-бей, крепитесь».       «Через восемь дней — Новый Год. Что же он мне принесет? Где я его встречу?»       «Вы читали Франца Кафку, его «Процесс»? Мир странен, Махмуд-бей; невиновный верит в свою вину, здоровый — в свою болезнь. Однако вы… Почему вы не хотите признаться и выдать тех, кто вынудил вас этим заниматься?»       «Вы не верите мне?»       «Не хотел сообщать сейчас, но… Вашу квартиру обыскали. Там нашли четыреста граммов кокаина».       Адвокат больше не приходил; впрочем, Махмуд и не хотел его видеть. Тюремная камера, полная людей, как ни странно, принесла ему одиночество; вечерами и ночами он, запертый в клетке из кроватей и сопящих тел, думал. Вспоминал. Жалел.       Ахмед, до этого охотно поддававшийся чужому влиянию, вырос удивительно быстро — да так, что засадил Махмуда в тюрьму еще до суда. Двадцать второго декабря Махмуд огляделся, пересчитал людей в камере — и решил подступиться к ним, ведь он, скорее всего, проведет здесь свою молодость.       Раньше Махмуд смеялся над турецкими сериалами про мафию и не только — каждый уважающий себя мужчина там должен был попасть в тюрьму. Тюрьма была чем-то вроде этапа становления личности; тюрьмы описывались широкими штрихами, в камере обязательно присутствовал главный, который вскоре брал героя под свое крыло, а уходящих из тюрьмы провожали слезами сопереживания.       Сейчас он убедился, что сериалы не лгали. В камере было всего пятнадцать мужчин, в возрасте от двадцати до шестидесяти лет. Кто-то сидел за грабеж, кто-то за убийство, кто-то, как Махмуд, — ни за что. К сроку они относились философски, убеждая Махмуда в том, что время не движется, если его считать. Они построили тут свой мир, жили от утреннего чая до вечернего, развлечениями были карты, драки и беседы о жизни, а охранников они презирали, как львы презирают гиен. Хоть и старались порой их подкупить.       Махмуд, кудрявый, в футболке с надписью на английском, с аккуратной еще щетиной, был здесь чужаком. Он сторонился их, крепких и хилых преступников с густыми усами, в застиранной блеклой одежде, умеющих убивать осколками чайных стаканов. Их философия, простая и резкая, обвиняющая только жизнь, казалась эгоистичной.       Никто из них так и не признал свою вину, а Махмуд — признал, хоть и внутренне, и в этом было его главное отличие.       Но двадцать второго декабря все отличия были стерты. Махмуд ввязался в драку.       Драка была короткой: двадцатилетний паренек, сидевший за ограбление, схватил Махмуда за волосы и начал наносить победные удары, но тут их разняли. Подрались они из-за мрачной замкнутости Махмуда; паренек уверял, что просто хотел с ним поговорить, «а он выпендривался, что сынок богача».       Разнявший их стареющий мужчина затем тяжело опустился на стул и продолжил пить уже остывший чай. Паренек вытер губы и нос, фыркнул, напоследок плюнул в Махмуда ругательством и убрался на свою кровать.        — Спасибо.        — Скоро ты разучишься благодарить.       А вот и покровитель, подумал Махмуд, подсаживаясь к мужчине. У него были мягкие волнистые волосы, серые от седины; нос его от прожитых лет стал мясистым и почти навис над верхней губой, а щетина, опять же, серая, казалась грязью, прилипшей к лицу. Он не лидер, нет, лидером был толстый, высокий убийца, отсидевший пять лет; этот же — старожил. В камере он провел, как говорили преступники при редких беседах, уже лет двадцать, и осталось ему совсем мало.       Его звали Реджеп. Прежде, еще до того, как адвокат разрушил его надежды, Махмуд наблюдал за сокамерниками, словно он был по другую сторону экрана. Прислушивался к их разговорам. Запоминал их имена и привычки. Лидер, Хусейн, любил пить чай разбавленным, а рукава рубашки закатывал почти до плеч; старик Осман целыми днями сидел у зарешеченного окна и стучал пальцем по стеклу, хотя не был сумасшедшим — говорили, он так отсчитывает секунды. Но что такое секунда по сравнению с десятилетиями, которые ему предстояло пережить в затхлой опасной комнате!       Реджеп оставался серой тенью. Он завтракал, обедал и ужинал, в карты не играл, фотографий в тумбочке не держал, почти ни с кем не говорил и не дрался. Он был тихим и загадочным, но почему-то он вступился за Махмуда — и не из-за того, что сидел ближе всех.       Махмуд стучал ногтями по грубому дереву стола:        — А вы разучились благодарить?       Реджеп молча допил чай, встал и ушел на свою кровать.       Двадцать третьего декабря Махмуд извинился перед Бораном, пареньком-грабителем, и к концу беседы они уже были лучшими друзьями. Махмуд отдал ему футболку с надписью «Life is what you want it to be*» и разъяснил, что это значит, а взамен получил скудные сведения о Реджепе. Пятьдесят один год, семьи нет, к нему никто не приходит, выйдет он через месяц, а срок ему дали… за изнасилование.       Махмуд, воспитанный, как и многие любящие сыновья, на сериалах, полагал, что насильников в тюрьмах не любят. «Плевать им всем! — заявил Боран. — И так свое отсиживает, что, и мы его судить будем? Да он и не говорит об этом. Я-то от охранника узнал, есть тут один, взятки любит. А некоторые даже не знают. И ты молчи».       Может, Боран был прав. Тюрьма отняла у Реджепа молодость, силу и возможность создать семью, дав взамен только одиночество, и это было для него худшей карой. Махмуд понял, что Реджеп боится свободы.       Ему не к кому было возвращаться, нечего было делать там, за стенами тюрьмы, которую он обжил, как дом. И если Махмуду тоже дадут двадцать лет…       До суда оставалось три дня. Приходила Фахрие — уже в третий раз, теперь не плакала, была сердита на жизнь. Рассказала, что состояние Мустафы ухудшается — он пытался спрыгнуть с крыши, говорил, что Пинхан обещал поймать его. Рассказала, что Хандан вроде была виновата в смерти Сафие; только теперь это было неважно. Сама Хандан тенью бродила вокруг особняка и компании, пытаясь достучаться до сына, который делал вид, что ее не существует. А муж Хюмашах не согласен на развод, он уже здесь… Комиссар приходил, Зюльфикяром назвался, вроде не по делу… Фахрие рассказывала, Махмуд слушал без интереса; и лишь одна новость заставила его встрепенуться.       «Султанат» был на грани банкротства. Еще в начале декабря некоторые вкладчики продали свои акции, пока те еще сохраняли ценность; теперь же, потеряв здравомыслящего начальника и оказавшись в руках подростка, компания умирала. Это не обрадовало Махмуда, но он усмехнулся. Ахмед так гонялся за «Султанатом», в грудь себя бил, мол, я Османоглу…       «Однако, — заметила Фахрие, — Хасан-бей когда-то давно стал инвестором компании, и теперь он опять собирается помочь. Выкупит половину компании, они с Ахмедом договорились».       Хасан-бей… Когда Фахрие ушла, Махмуд прижал ладони к глазам и начал усердно думать, складывая паззл. Ахмед не знал, что Махмуд ему не брат, — никто не мог ему рассказать, со всеми этими смертями они забыли, кто кому родственник.       «Значит, — рассуждал Махмуд, лежа на кровати и растягивая на пальцах резинку для волос, — братишка думает, что я могу на наследство глаз положить… Вот и решил позволить мне искупить грехи. И Хасан-бей ему в этом помогал… А то я думал — откуда Ахмед наркоту достал? Так у Хасана же своя картель в Египте, и его пока никто не убил… Вот тебе и паззл».       Однажды Махмуд попал в похожую ситуацию. В школе запрещалось носить с собой телефоны, но все, естественно, носили. И однажды из класса в двадцать человек с телефоном поймали одного Махмуда.       «Но все же принесли!» — неловко отпирался он. И теперь… Торговали все, а посадят его; он-то, по сути, убил всего одного, до передозировки довел только Ахмеда, он вполне безобидный элемент, пешка, а сажать надо королей.       Двадцать пятого декабря Махмуд и Реджеп, наконец, разговорились. Беседа была философской и утомляющей, о жизни, о страхе, о женщинах.        — Они — искушение, — усмехался Реджеп, а говорил он в нос, будто с французским акцентом. — Красивы… Недоступны… Искушение.       Глаза у него были темные, водянистые, а из-за обвислых век казались плачущими. Махмуд до сих пор не понимал, почему он стал ключом для этой шкатулки, почему Реджеп решил свалить груз двадцати лет заключения именно ему на плечи. Сам он много молчал, только поддакивал, пил чай и смотрел на парней, которые смачно ругались, играя в карты.        — В моей жизни их было немного. Одна запомнилась, только одна. Черноволосая, похожая на полет стрелы, такая же стремительная. Она никогда не любила меня, а я… Как я ее любил! Ты, наверное, не понимаешь, почему я тебе это рассказываю.       Махмуд промямлил, что не понимает. Парни бросили карты и ушли спать, за столом остались только они с Реджепом.       Реджеп так и не ответил на свой же вопрос.        — Я был от нее зависим. Запомни, когда любит только одна сторона — это или одержимость, или зависимость. Я без нее не мог, но она не подпускала к себе. И имя у нее было такое… три слога. Стремительное и темное, как она сама.       Реджеп замер на мгновение, потом посмотрел на Махмуда, и в этот момент в глазах его действительно была скорбь.        — Как ее звали? — очень тихо, словно боясь ответа, спросил Махмуд. В совпадения он никогда не верил. Реджеп произнес имя по слогам, предварительно выдержав паузу, как ведущий конкурса талантов перед оглашением результата.        — Ха-ли-ме.       Махмуд закивал, затряс головой так усердно, что волосы упали ему на глаза, а потом вдруг встал, пошел к своей кровати. Осознание настигло его на полпути. Ха-ли-ме. «Я любил ее, а она не подпускала». «Срок ему дали за изнасилование». «Я сделала тест на ДНК, сынок. Все надеялась, что ты сын Мехмеда, он так меня любил, так берег… Не сберег. Прости меня… Я должна была умереть еще очень давно».       Настигла и странная усталость, которая не позволила ему броситься на Реджепа и придушить его. Реджеп еще говорил.        — И не только она… Я был разбит, я хотел большего… Еще другие…       Он молчал столько лет — и теперь выливал все, как ведро с помоями, на Махмуда.        — Ты похож на нее. Очень похож. Я слышал, как ты называл свою настоящую фамилию. Он все-таки записал тебя на себя, да? Он знал?       Махмуд медленно вернулся за стол; все это казалось сном, выдумкой, галлюцинацией от кокаина, только не реальностью.        — Ложитесь спать! — прикрикнул на них лидер, который сидел в углу и что-то писал. — Не мешайте людям.       Реджеп повернулся и просто посмотрел на него. Махмуд прижал ладони к глазам, сильно зажмурился, и мир превратился в смесь красных и черных пятен. Ха-ли-ме. «Кто мой отец, мама? Я имею право это знать».       «Узнаешь когда-нибудь. Мне слишком больно об этом говорить».        — Он не знал, — неожиданно для себя ответил Махмуд. — Вырастил меня, как собственного сына. Любил меня и маму.       Воспоминания всплыли сквозь мутные пятна. Мать любила Мехмеда Османоглу, он ее — тоже; и неважно, что Махмуд был для него ненужной загадкой.       Реджеп теперь смотрел на него. Водянистые глаза, оплакивающие потерянную жизнь, серая рубашка, серое лицо с щетиной, похожей на грязь; он — посредственность, таких не подозревают, таких обходят стороной, в таких не влюбляются; но их любовь, незаметная, иногда толкает на грехи, на ужасные грехи… Махмуд вздохнул глубоко и с сожалением. Теперь он знал, что нельзя оставаться здесь. Через месяц Реджеп выйдет, и Махмуд должен последовать за ним, неважно, законным путем — или незаконным.       Послезавтра суд. Если сажать надо королей — Махмуд с радостью их сдаст. Надо бы поговорить с адвокатом.

***

      Она изменилась. Перекрасила волосы в более темный, почти черный цвет. Впитала запах полей Бахчисарая, где росла дикая лаванда. Перекроила себя, сшила заново, изваяла — убрала углы, остроту плеч превратила в округлость, а глаза ее, наоборот, посветлели, стали наивнее.       Голубые, у нее бледно-голубые глаза. Почти как у ее отца. Теперь Шахин мог разглядеть.       Шахин прикасался осторожно, даже удивленно. С Настей он мог быть властным. С ней — нет.       «Кому-то нужен лидер, кто-то готов лидировать сам». Он слышал ее дыхание, прерывающееся на долгие мгновения, чувствовал мягкость ее пальцев, перебирающих его волосы, видел, как краснеют ее ключицы, шея, плечи… Телом — полуприкрытыми глазами, руками, дыханием — он был здесь, в запертом номере, с ней, но думал он совершенно о другом. О Кереме, который все норовил сбежать за границу. О своей первой женщине, проститутке, которая курила и до, и после, и во время «единения душ», как слащаво говорила начальница того борделя. О Насте.       О ком угодно — только не о ней; о ней он думал достаточно, много лет, а затем — много дней. Она расщепилась в его сознании на два образа, настолько далеких друг от друга, что они воспринимались по-разному; о ней прежней он вспоминал с теплотой, ее нынешнюю — презирал.       Он старался не слушать ее вздохи и шепот, не отвечал улыбкой на ее прикосновения и все ждал, когда же она переступит ту грань, за которой уже нет реальности, а есть только обострение всего — чувств, желаний, видений…       Словно собака, которой дают сахар за каждое выполненное задание. Кокаин — ее поощрение, ее проклятие и спасение; жаль, что сейчас она не под кайфом. Она бы не вспомнила ничего, не вспомнила своих рук, скользящих по его спине, не вспомнила бы, как смешивались их волосы, как они целовались: она — увлеченно, он — скрывая неприязнь.       Но она вспомнит; а хуже всего то, что и он будет помнить — всегда. Еще никогда отношения без любви не казались ему настолько сложными; подсознательно, стремясь хоть как-то отвлечься, он сравнивал ее с Настей.       У Насти все другое. Не только волосы, руки, тело, не только характер; с ней легче, с ней не нужно закрывать глаза и отвлекаться, с ней не нужна деликатность, она никогда не была чучелом. Возможно, в смущении наготы все женщины схожи, но в Насте было что-то другое. Что-то дорогое.       Нет, он не представлял Настю на ее месте. Настя не смогла бы так дышать ему в ухо, едва не прикасаясь губами; ее волосы не раздражали бы так, она не закатывает так глаза, она другая. Но он обнимал не Настю, а эту женщину, ставшую последним чучелом; это его стратегия, это просто его стратегия. Кому-то нужен лидер, кто-то готов лидировать сам. Насте нужен был покровитель, которого можно бояться и тайно любить; он сыграл для нее эту роль, сыграл прекрасно, даже не хотелось выходить из образа.       Ей тоже нужен был покровитель, но другой. Она изучала его, как и прежде, только теперь — более углубленно, вживую, с терпким удовольствием, которое растекалось краской по шее и плечам. Которое заставляло ее прижиматься к нему, которое помогало ей игнорировать его холод.       «Когда все закончится, — обещал он Керему, — ты ее получишь. Жди».       А пока она принадлежит ему, и он готов быть для нее кем угодно, хоть бабочкой под стеклом, хоть гидом в мир страсти, лишь бы она была хорошим чучелом.        — Шахин… — шептала она, и шепот постепенно нарастал, превращаясь в бормотание, а затем в крик. — Шахин… Шахин!       Двадцать пятое декабря. В каком-то мире это Рождество, в каком-то — просто день зимы, в котором нет ничего, кроме влажного снега.       Он отодвинулся к краю кровати, надел брюки. Она лежала на прежнем месте, только дышала очень редко и глубоко, как после долгого бега. Оставленная, как Сехер, Бетюль, Сена, как Аслы, как многие, из кого он вынимал жизнь, давая взамен задание, выгодное лишь ему.       Преимущество Насти в том, что она отказалась?        — Я сейчас, — бросил он через плечо, уходя.       Ванная, вода, зеркало. На груди остались красноватые следы от ее поцелуев, волосы взъерошены, в глазах — безразличие. Шахин прижал мокрые руки к лицу и стоял так долго, наверное, минут пять, пока не ушли отвращение и ненависть. Он не должен был показывать эти чувства; она думала, что он простил, смирился и даже полюбил; а может, она все знала и тоже притворялась, чтобы получить дозу.       Пару часов назад она призналась: «Когда мне было двадцать, я сказала отцу, что ты меня изнасиловал, и что поэтому я начала принимать кокаин. Он, наверное, не поверил. Точно, не поверил. Мне никто не верил, даже ты». Тогда Шахин ее поцеловал, понимая, наконец, что станет последним этапом ее воспитания.       «Я прокололась тогда, на корабле, — говорила она чуть раньше. — Отец поймал меня, но я теперь не восемнадцатилетняя девочка, он не может меня контролировать. Ухожу из дома, когда мне вздумается; знаю, он за мной не следит. Думает, что у меня хватит сил бросить самой. Да у него свои дела. Бизнес… Полиция на хвосте. И девчонку ту ищет, Аню. Зачем она ему?»       Когда Шахин вернулся, она сидела на подоконнике в его рубашке, смотрела на звезды, пила вино. «От него чуть не слипаются губы, такое терпкое», — говорила она много лет назад, когда на школьной вечеринке впервые попробовала вино. Как же он не разглядел в ней маньяка, вечно стремящегося к новому?        — Лена.       Подошел. Она отставила бокал, вдруг притянула Шахина к себе и начала беспорядочно целовать его волосы, лицо, лоб, словно мать, нашедшая сына. У нее были горячие, твердые, иссушенные губы.       Отстранилась, заглянула ему в глаза; по дрожащей неуверенности ее движений Шахин понял, что до ломки осталось немного. Она могла протянуть от силы десять часов; последнюю дозу он дал ей сегодня утром, рано — передал через горничную Марину. Сейчас глубокая ночь.        — Как ты?        — Прости меня! — громко, горячо зашептала она. — За все, за все прости! Я тебя обвинила в своих грехах, отцу так сказала… Я не хотела, не знала, что ответить… Он спрашивал, почему я это сделала, а я не знала, почему! Прости! И за грузчиков, и за чучело, за все, Шахин, прости!       Такой она была в последнее время. То просила прощения, то прижималась к нему, как к спасителю, то повторяла, что…        — Я поняла, все поняла, раньше… Не понимала раньше, а теперь… Что я говорю!       Лена схватилась за голову, растрепала волосы, отчего они накрыли ее лицо сухими прядями; громко всхлипнула. Шахин нашел на тумбочке свой пиджак, достал из кармана пакет с порошком, начал готовить дорожку. Хотелось уже проводить ее в ирреальность, чтобы она застряла там на полчаса, а он мог прийти в себя и позвонить Мехмеду.        — Я тебя люблю! — донеслось с подоконника. Признание было режущим, как сухой кашель, и совершенно бесцветным: за последние дни Шахин слышал эти слова раз тридцать. И научился молчать в ответ — Лена, может, и не ему говорила.       Порой он поражался ее актерскому мастерству. С ним Лена была ранимой, переменчивой, говорила лихорадочно, сбивалась, горячилась… Если бы отец увидел ее такой — наверняка плану пришел бы конец; но Щукин до сих пор ничего не заподозрил. Впрочем, Шахин видел ее в основном до и после приема дозы, а ломка сильно меняла ее настроение, как тяжелая болезнь. Ночами Лена переживала кайф в этом отеле, а если прием дозы выпадал на дневное время — пряталась в ванной коттеджа; она жаловалась, что кокаин не приносит прежнего удовольствия, только снимает боль и успокаивает. Она хотела увеличить дозу.       Хотела вколоть. Шахин не позволил — чучело не должно умереть от передозировки. За эти несколько дней он полностью подчинил ее себе, и дело было не только в кокаине, которым ее мог снабжать и сам Керем, будь у него руки длиннее; она чувствовала себя виноватой, она по нему скучала, когда-то она его любила.       Или любила себя рядом с ним. Вечным стремлением к свободе она была похожа на Аслы; собственно, по этому принципу он и выбирал жертв. Бахар не стала бы его чучелом. Настя не стала его чучелом. Они обе знали, чего хотят от жизни; Лена не знала никогда.       Щукин не переехал из коттеджа, только усилил охрану, собрал около полусотни людей, а сам залег на самое дно деревянно-ковровой башни и начал строить планы. Шахина он пока не нашел, Игоря — тоже; так говорила Лена. Ее очередным заданием было следить за отцом и сообщать все Шахину.       Лена соскользнула с подоконника, подбежала к Шахину, села на корточки — и мигом втянула кокаин через свернутую купюру. Тот самый, турецкий, почти без примесей. Лена была похожа на забитого, голодного зверя — так же неестественно блестели теперь ее глаза, нос покраснел, она дышала часто-часто и смотрела куда-то в пустоту.       Шахин купюрой смел остатки порошка, отбросил деньги, начал застегивать рубашку. Тут Лена, которая успела подняться, схватила его за руки, останавливая. Наверное, хотела еще.       Шахину вдруг сильно, невыносимо захотелось ее ударить, да так, чтобы разбить нос и скулу, чтобы она рыдала и валялась на полу, чтобы ничего больше не говорила. Но он только улыбнулся и убрал ее руки:        — Не сейчас. Отдохни.       Под кайфом она всегда слушалась. Легла на кровать, съежилась, затем распрямилась, начала смеяться. Шахин окинул ее быстрым безразличным взглядом, надел пиджак и вышел из номера. Запер дверь.       Можно было вздохнуть.       «Нельзя портить трофеи, — учил старый охотник, — особенно в наше время. Лицензия, знаешь ли. А за браконьерство — срок. Так что если наметил трофей, если начал с ним работу — так доводи до конца. Осторожен будь, не сделай лишний надрез, не торопись. Пусть шкура будет полностью в твоей власти. Медленно убирай лишнее…»       Медленно убрать лишнее — гордость, в первую очередь, потом инстинкт самосохранения, здравый смысл, чувство сопереживания близким, любовь к семье… Все это есть в трофеях лишь в зачатке; если эти чувства развиты сильно — чучела не выйдет. Когда не остается ничего, кроме тела и стремления к призрачной свободе, можно переходить на следующий этап. Обработка шкуры и каркас.       «В свое время мы эту химию не знали. Солома, дерево, в крайнем случае железо. Но для каждого трофея — своя набивка».       Для кого-то — свобода, для Аслы, например. Для Насти — месть, для Лены — кокаин. Нужно уверить их, что вокруг этого каркаса вращается мир, нужно заполнить их души, уже почти пустые, чем-то новым. Нужно поставить их в правдоподобную позу, нужно научить их снова быть людьми, правда, иными внутри. Покорными воле таксидермиста.       «Но и это не все. Отделка есть. Видишь, стоит недоделанное чучело, лиса. Все сшито, прилажено, глаза вставлены, только она будто не знает, что ей дальше делать. Неживая еще. Оживить надо».       Сегодня, проведя с Леной ночь, послушав ее вздохи и крики, обнимая, целуя ее, Шахин ее оживил. На этом лекция охотника Гены заканчивалась, только в его конспектах был еще один важный пункт: задание. Лена уже усыпила отца и помогла выкрасть Анну, следила за ним много раз, собирала доказательства, сообщала все Шахину… Оставалось последнее — то, зачем он вообще взялся за этот трофей.        — Алло, Мехмед? — Шахин стоял в коридоре, не решаясь отойти от номера. Мало ли что она выкинет…        — Ты достал?        — Достал, — голос Мехмеда звучал подавленно. — Лейла не приехала со мной, Шахин.        — Да что ты приклеился к этой Лейле! Сам где?        — У входа в отель. Ну жаль же ее, племянница все-таки. Сказала, что хочет сходить на могилу Девлета — и пропала.        — Найдем позже. Поднимайся, я на третьем этаже.       Мехмед пришел быстро; Шахин коротко обнял его, почувствовав, наконец, поддержку, и тотчас встряхнул:        — Ну?        — Помешался ты на этой мести, — брат вытащил из кармана пузырек и сунул Шахину, оглядываясь. — Ну и тайник же у Девлета! Как только не разграбили еще?        — О тайнике вообще никто не знал, Лейла чудом выследила, — Шахин спрятал пузырек и, взяв Мехмеда за плечи, увел за угол. Там обнял уже по-настоящему. Впервые ему хотелось утешений, хотелось быть слабым и никчемным, и только брат мог это понять.        — Неужели так соскучился? — смеялся Мехмед. — Я же только на два дня отлучился. Как ты?       Последний вопрос был задан серьезно и с волнением. Шахин усмехнулся и, чтобы не смотреть на брата, начал поправлять ему воротник:        — Как обычно. Минут через пятнадцать ее отпустит, так что не задавай глупых вопросов.       Мехмед обиженно фыркнул, но промолчал. Мимо прошла пара в сопровождении швейцара, бросив на братьев недоверчивый взгляд. Почему-то Шахин вспомнил Игоря.        — Забрал дочку и пропал, — вздохнул Мехмед. — Не видел его уже с неделю, и Керем не видел. А ты…       Он потоптался на месте, посмотрел на Шахина своими по-девичьи красивыми, грустными сейчас глазами и спросил осторожно:        — А ты Насте звонил?        — Звонил, — Шахин встал рядом с братом, прислонился к стене. — Поговорили даже. Максуд, тот контрабандист, который тебя в Стамбул возил, сделал Анне фальшивый паспорт.        — Так сейчас они в Турции?        — В Греции, насколько я знаю. Я нанял для них провожатых, хотел бы и сам…       Он помедлил и решил не продолжать. Заметил, что Мехмед смотрит на него как-то особенно горько, вскинулся:        — Ты что? Что натворил? Или за тобой следили?        — Никто не следил! — Мехмед задрал подбородок, словно показывая, что и он кое-чему научился у брата-киллера. — Проскользнул, как крыса в погреб. А смотрел так, потому что тебя жаль.       Шахин посуровел и схватил Мехмеда за рукав:        — Слушай, братец. Не ностальгируй сейчас, не время. И думать о Лейле, Насте, Анне — не время. Мы это дело доведем до конца. Слышишь?       Мехмед вырвался и тяжело вздохнул. Грусть и сожаление исчезли из его взгляда, осталась усталость. Шахин взглянул на часы на запястье, напоследок хлопнул брата по плечу и, попросив его быть осторожным, пошел обратно в номер. Лена должна была вернуться из мира, в который загнала себя сама.        — Брат, — донеслось вслед. Шахин замер, не обернулся — знал, что Мехмеду комфортнее говорить с его спиной, которая не осуждает и не приказывает собраться. Редко Мехмед его так называл — брат. В самом звучании турецкого «abi» было подчинение, а Мехмед никогда не считал себя подчиненным. Только по имени, только на равных; даже если они говорили в основном по-турецки, чтобы лишний раз не напоминать себе о кровавом прошлом. Но теперь…        — Оставь все это, брат. Месть эту, чучел, наркоманку Лену… Оставь. Давай уедем, пока живы.       Шахин усмехнулся, поражаясь малодушию брата. Все почти закончено, щука в сетях, у него в руках — последнее оружие, последний выстрел, и все… Но нет, Мехмеду надо отступить в последний момент. Так и хотелось бросить за спину что-нибудь едкое, вроде «что, по Аслы скучаешь?», но Шахин сдержался, хмыкнул и скрылся за дверью номера.       Лена, действительно, почти пришла в себя. В последнее время кокаин действовал все слабее и слабее — конечно, ведь она не увеличивала дозу, как заядлые наркоманы, к которым относила себя. Она сидела на кровати, забравшись туда с ногами, и что-то читала с экрана телефона. Увидев Шахина, отбросила смартфон, улыбнулась:        — Мне лучше. Только не хочется уходить сейчас.       Отношения перешли на новый уровень, подумал Шахин, нисколько этому не радуясь. Ведь Лена отлично понимает, что он использует ее. Отлично понимает, что ни о каком будущем и речи быть не может. Она привязана к нему кокаиновой крепкой нитью, он — ее мучитель, но только в его объятиях она видит спасение, тянется сейчас к нему, прикасается, целует… Женщины!       Не хотелось повторять, но повторить придется, видимо, еще не раз. В таблетках концентрация была ниже, но все же и двадцать дней — ощутимый срок. Дни будут тянуться, как липкая жевательная резинка из детства.        — Лена, — он отстранился, когда ее тонкие горячие пальцы коснулись его груди. — Эта ночь — наша. Времени достаточно. Подожди.       Лена покорно остановилась, глядя на него с таким бесконечным доверием, что Шахину захотелось сбежать куда-нибудь в Грецию. Он пошарил руками по кровати, нашел, что искал — и протянул Лене резинку для волос.        — Мешают они.       Лена схватила резинку и принялась скручивать волосы в тугой пучок; установила его на голове, затянула — все это с тем же послушанием в глазах. «Ты этого хотела? Этого искала?» — прозвучал в голове Шахина голос из одного фильма. Искала не свободы, а рабства? Кажется, только теперь он начал ее понимать.       Шахин достал пузырек. Цилиндрической формы, как флакон духов в стиле минимализма, без надписей, с плотной пластмассовой крышкой. Лена осторожно приняла флакон и взболтнула его, увидев, что там жидкость.       Пипетку он купил заранее. Лена держала пузырек и пипетку в одной руке и с удивлением их рассматривала:        — Шахин, что это?        — Дозы маленькие, особенно для тебя, — заговорил он отвлеченно. — Всего щепотка, всего одна дорожка — это только снимает боль. Ты заметила, что с каждым днем тебе все хуже?       Она кивнула, опустила глаза.        — Ломка начинается уже через восемь часов. Время сужается, как кольцо.       Она слушала, не поднимая головы, все глядя на пузырек с жидкостью, будто желая его осушить.        — Через семь, через шесть… Ты живешь от дозы до дозы. Едва-едва держишься, играешь; но если ты вздумаешь купить наркотики на улице, твой отец тотчас об этом узнает и снова запрет тебя… Каналов связи у тебя нет.       Она даже не спрашивала, зачем он ей это говорит. Шахин, будто сжалившись над ней, притянул Лену к себе, и она тотчас прислонилась к нему, положила голову ему на грудь, а руки ее безвольно упали на простыню. Она теребила крышку пузырька дрожащим указательным пальцем, только этим выдавая свое волнение.        — Что будет с тобой, Елена Щукина, если я перестану давать тебе кокаин?       Лена дернулась, подняла голову, но не возразила — только уткнулась лбом в его подбородок и задышала тяжело, тревожно.        — Не бойся, — Шахин погладил ее по голове. — Я не перестану. Ты же поняла, что жизнь без него невозможна. Ты же не можешь соскочить теперь… Но сотрудничество, Лена, подразумевает одинаковый вклад двоих. Я тебе, а ты — мне.        — Все, что хочешь, — она дотянулась до его шеи и слушала дальше, целуя долго, горячо, неприятно.        — Все, что захочу?        — Все…        — Убей своего отца.       Лена укусила его за шею, Шахин от неожиданности вздрогнул, оттолкнул ее, но тут же притянул обратно — и, не давая ей опомниться, быстро и крепко поцеловал. Лена охотно поддалась, наверное, чувствуя себя виноватой, а когда он оторвался, не начала возражать, не кричала, не качала головой. Словно она давно готовила себя к такому предложению.       Она смотрела на него пристально, не отрываясь, с горечью и покорностью, но совсем без ненависти, которая порой мелькала в глазах Насти. Спустя целую минуту перевела взгляд на пузырек. Хотела поддеть крышку ногтем, но не стала. Вздохнула.        — Сколько капель?       Шахин почувствовал себя игроком, который после долгого матча наконец-то поставил шах.        — Три в день. Не больше, не меньше. Во что угодно, хоть в суп, хоть в салат. Вкуса и запаха у него нет.        — Яд?       «Нет, снотворное. Стану я в последние дни своей жизни такие розыгрыши делать, как с Хандан! Яд, конечно».        — Все закончится через двадцать дней.        — Как он будет умирать?       В ней, похоже, проснулся интерес — неправильный, охотничий. Она уже не дрожала, не дышала часто, а спрашивала спокойно и тихо.        — Как от пулевого ранения в желудок. С криками, с приступами кислой жгучей боли.        — Он может понять, что это я?        — Может, — Шахин был откровенен, не стоило приукрашивать будущее. У нее все равно нет другого выхода. И все-таки Лена попробовала отступить, задала два вопроса, ответы на которые знала и сама.        — А что, если я вылью это в ближайшую урну? И решу пережить ломку?        — Лена, твоя первая ломка затянулась на девять лет, и ты ее не пережила, сорвалась. Две недели физического ада и вечный психологический ад. Переживешь теперь? И если бы ты действительно хотела вылить — не спрашивала бы об этом.       Лена согласилась, поникла.        — А после… ты не оставишь меня, как тогда в Бахчисарае?        — Не оставлю, — впервые солгал Шахин. — Теперь — никогда. Только сделай это.       Он уже знал, что наверняка сделает.       Лена убрала пузырек и пипетку в ящик тумбочки, словно теперь боялась их. Придвинулась к Шахину и, снимая с него пиджак и рубашку, шептала:        — Почему я должна вернуться утром? Можно же… еще день. Отец вернется только послезавтра.       Мазохистка, понимал Шахин, но не в физическом унижении она видит удовольствие, а в таком — эмоциональном; ей нравится от него зависеть, ей нравится исполнять его желания и получать взамен только кокаин.        — Ты же понимаешь… — он тоже говорил шепотом. Ее тело было таким горячим и сухим, а лихорадочные поцелуи не приносили никакого удовольствия, но он умел себя обманывать. Вот только с ней он был откровенен сейчас:        — Я никогда тебя не любил. Только… хотел.       Настю эта новость возмутила, и она сбежала в далекую Грецию, а по телефону говорила с таким презрением, словно он и вправду убил ее родителей. Лена же прикусила губу и подалась к нему, прижалась сильно, подчиняясь. Болезненные какие-то отношения, отрывистые и неправильные, как галлюцинации от кокаина. Но — важные, если он хочет сделать из нее хорошее чучело.       Она почти готова. Осталась только легкая косметическая обработка, которую он сейчас и проводил, вырывая из нее вздохи, заставляя ее повторять и повторять его имя, ломая ее и собирая заново. Номер, ночь, яд в ящике тумбочки, ее волосы выбились, мешают, такие сухие, хорошо хоть ногтей у нее нет, закрой глаза, так легче… «Представь, что она — вытянутая неживая лиса, лишенная всего, кроме воздуха под шкурой. Представь, что с каждым ее вскриком в ней появляется что-то новое, заменяющее прежнюю Лену, которая была человеком. Представь, что тебя целует Настя. Она бы смогла так целовать. Осталось мало, Шахин Гирей».        — Я тебя люблю…       Жалкая, зачем она повторяет это? Или это особый ритуал, форма благодарности?        — Я это сделаю.       Вот это уже важнее.        — Сделаю все… Я всегда ненавидела его, особенно эти девять лет… Три капли в день…       Через полчаса она уснула, и Шахин убрал со своих плеч ее руки, отодвинулся, оделся. Достал пузырек из тумбочки, поставил на видное место, хоть и был уверен, что Лена не забудет.       В глазах почему-то жгло и щипало. Шахин протер их правой рукой и с удивлением заметил, что она дрожит; кажется, нервный тик переходит все границы. Он ушел из номера быстро, даже торопливо, боясь, что Лена вновь остановит — уже не хотелось ее видеть. И уже на улице, когда в глазах защипало вновь, понял, что это слезы.       Одна слеза, маленькая, скатилась теплом по щеке, по шее. Шахин вытер ее, усмехнулся и вздрогнул, почувствовав вибрацию телефона. Короткая — это было сообщение. Бахар, о которой он почти забыл.       «Щукин подписал контракт с нашей компанией. Послезавтра везет меня в Крым, показать свой новый офис. Но в Крым он не доедет. Я закончу все здесь».        — Черт!       Шахин бросился к машине, на ходу набирая номер Бахар и проклиная всех своевольных женщин на свете.

***

      Чем ближе к Южному полушарию — тем теплее зимой; на Кефалонии зимы почти не было, только влажность, легкий холод и твердые желтые листья дуба, все такого же раскидистого, нисколько не постаревшего. Он уже был стар, когда родилась Настя, и когда смерть постучится в ее двери, дуб будет все таким же. Если не расколет его молния, если не подточат дожди — он будет стоять, охраняя дорогое прошлое. Стойкость дуба успокаивала — хоть какая-то стабильность в ее вечно переменчивой жизни.       Настя стояла под деревом, прислонившись к холодному стволу, и наблюдала за тем, как тетя Леда и Анна развешивают простыни. Она провела здесь, на полузабытом острове, уже пять дней.       Дом. Он почти не изменился — тетя Леда, двоюродная сестра матери, приходила сюда каждый день, подметала все, вытирала пыль, вывешивала простыни на проволоку во дворе, и тихий одноэтажный дом с косой крышей ненадолго оживал. «Я скучала, — только и сказала тетя Леда, сильно постаревшая за эти два года, вытирая бегущие по желтому лицу слезы. — Я очень скучала по вам, Анастасия».       Она хотела отвести их к себе домой, но Настя отказалась — призраков прошлого она не боялась. «Стекло было такое… продырявленное. Как пулей, я видела в боевиках. А дом — вверх дном. Фотографию унесли зачем-то. Искали что-то. Вот зачем ты пошла, Анастасия? Осталась бы у меня — ничего бы не было!»       Настя кивала, удрученно понимая, что тетя права. Не вздумай она тогда пойти на место бойни с кухонным ножом, ее бы не увезли в Турцию, не передали бы на завод, потом на бордель… Она не мстила бы никому, разве что бесплотным образам в плачущем сознании. Она не убила бы человека в охотничьем домике.       Она бы не встретила Шахина, не полюбила бы его так жарко и беспредельно, не убежала бы от него, едва почувствовав его колебания. И сейчас не было бы этой сосущей, холодной, ничем не заполняемой пустоты внутри.       Но, впрочем, она бы никогда не нашла Анну. А сейчас сестренка с ней, она вспомнила ее, она ее не чуждается, что странно немного, но приятно. Настя расспросила Анну обо всем, и та рассказала о незнакомце в плаще, о «дяде Саше», о коттедже в лесу Севастополя, даже о смуглой девочке, которая увела ее оттуда. Настя понимала, что сестренка тоже притворялась, будто у нее амнезия, только бессознательно, невольно; образы, отложившиеся в ее памяти, образы матери и отца, предостерегали, не позволяли полностью открыться чужим людям.       Анна вела себя странно. Тетя Леда сразу же принесла ей бумагу и карандаши, но она отказалась рисовать, а взялась помогать по дому — с какой-то нервной энергией. Разговорить ее удавалось редко, в основном вечерами, когда теплый желтый свет, так контрастирующий с ночью за окном, сам располагал к доверию. Бормотала что-то во сне, иногда удавалось различить. «Сохрани мои рисунки, дядя Саша». «Куда ты меня ведешь?» «Сестра — не сестра — сестра — не сестра». «Уйду, не хочу, почему».       Настя слишком устала, чтобы разгадывать этот паззл, а тетю Леду, женщину добрую и по-своему умную, Анна пугала. «С ней не все так, — сказала тетя вчера. — Может, врачу покажем? Столько пережила…»       Настя отказалась взять у Шахина деньги, хоть он и предлагал очень настойчиво. И так не может его забыть, а теперь еще и должна будет? Нет, у нее есть деньги, пока хватит, а потом и работу можно найти. Нет образования, и что? Кто в этом виноват, Шахин Гирей? И вообще, хватит считать Настю никчемной девицей, она может за себя постоять, она не какое-то чучело!       Разговор с ним — один-единственный — заставил ее долго плакать, едва завершив вызов. Она говорила с презрением и даже с ненавистью, но на самом деле не хотела заканчивать беседу, хотелось и дальше так подкалывать, кричать на него, обижаться… Голос у него был мягкий и спокойный, словно убаюкивающий, совсем беззлобный.       Настя тронула пальцем лист дуба, сорвала его, смяла. Лист крошился коричневой пылью. Она сжала остатки листа в кулаке, представляя, что это ее чувства, с которыми так эгоистично поиграл Шахин. «Ты не можешь! Я же люблю тебя!»       Надо же быть такой жалкой! О чем она думала, когда бросала в его равнодушное красивое лицо эти слова? Кольца от него ждала? Медового месяца в тихой севастопольской бухте? Долгой и счастливой жизни, как в глупых адаптациях жестоких сказок?       Но было же что-то… В его глазах, в дыхании, в дрожи его пальцев. Зачем он ее спасал, оберегал, жалел, зачем шутил с ней, зачем, в конце концов, целовал?       Она подставила ладонь — и ветер унес пыль. И тут послышались шаги, сначала тихие, шуршащие по холодной земле, а затем — громкие, у самого ее уха, за ее спиной. Настя застыла. Так бывает в первую секунду, когда страх еще не подстегнул к бегству или нападению, когда есть только недоумение. Кто это? Что это?       Тетя Леда со смехом выручала Анну, которая запуталась в длинной мокрой простыне. Смех доносился тихими переливами. Отсюда до дома примерно двести метров; они за спиной Насти, тетя и сестренка не видят их. На родных лицах — веселье. Словно и не было двух лет, украденных жестокой жизнью и превращенных в сплошную боль.       Сердце вновь подступало к горлу, колотилось, силясь разорвать кожу и выскочить; Насте казалось, что и дуб дрожит вместе с ней — мерно, медленно, испуганно. Холодно вдруг стало, неприятно. На ней был отцовский шерстяной пиджак, а под ним — только старое платье тети Леды, прежде голубое, от стирки ставшее сероватым. Ветер бросил волосы ей в лицо, и это заставило Настю очнуться.       Только она все еще не двигалась. Тетя стояла, запрокинув голову и держась за спину — у нее болела поясница; Анну скрывала простыня, живая от ветра. Насте вдруг вспомнился ветер Севастополя, приносящий запах моря, мертвого зимнего песка и той химии, которой была пропитана одежда Шахина. Листья дуба сухо шуршали, не спеша отрываться от веток. Крепкие. Вот бы ей такую крепость.       Настя стояла боком, прижимаясь к дубу плечом, а они были за ее спиной, а может, и за стволом. Их двое, это она чувствовала. Одного мало даже для девчонки, троих много, заподозрят. И в тот раз, два года назад, ее поймали двое.       Тетя Леда разогнулась, помахала руками и вдруг посмотрела прямо на Настю. Кажется, улыбнулась. С такого расстояния тетя не могла увидеть ее дрожащие губы, которые Настя еле растянула в улыбку. Помахала рукой, которую, оказывается, все еще держала на весу. Тетя помахала в ответ и занялась простынями. Показалась Анна — она подавала тете прищепки, иногда роняя их.       Еще шаги. Третий?       Настя не оборачивалась, не двигалась. Те двое, наверное, обернулись на шаги — переступили. Слух обострился. Ветер свистел в полуголых ветвях, смеялась Анна, сзади кто-то тихо захрипел. И ахнул, словно от неожиданности. И такой звук… Режущий, металлический. И еще — ах, хрип, режущий звук.        — Проклятье! — выругался кто-то. Кого-то толкнули на ствол, ударили, с хрустом ударили еще. Кто-то сползал по шершавой коре, сползал медленно, и Настя боялась, что он упадет к ее ногам, продолжая хрипеть. В этот миг она хотела обернуться, но тут на нее посмотрела Анна, что-то крикнула.       Настя еле разобрала слова.        — Тепло там?       Странный вопрос, почему у дуба должно быть тепло, странная она… Ветер дул в спину и, огибая съежившуюся Настю в старом пиджаке, взъерошивая ей волосы, бросался к дому, к простыням, к тихому уюту. Который нельзя было разрушить дракой с ножом.        — Нет! — Настя замахала руками. — Холодно! Я сейчас приду!       И не сдвинулась с места. Анна и тетя уже почти закончили, оставалась последняя простыня, которая, раскинувшись на проволоке, скрыла их обеих. Только выглядывала голова тети Леды.       Кто-то схватил Настю за ногу. Инстинктивно, не глядя, она махнула ногой назад, попала ботинком по чему-то твердому, ударила сильнее. Кто-то вскрикнул, захрипел громче, и Настя высвободилась, отошла чуть вперед. Тетя Леда видела ее, но их — не видела.       Они были за стволом, с другой стороны могучего дуба. Глухой стук, с которым тело падает на землю. И вместе с ним — снова режущий звук, только очень быстрый. И скрежет лезвия о кору. И щелчок, с каким закрывают складной нож.       Тетя Леда, держа Анну за плечо, взяла пустую корзину и ушла домой. Когда их спины скрыла дверь, Настя громко выдохнула — и обернулась.       Два тела, лежащих одно на другом, оба в черных кожаных куртках, оба лысые и мертвые. Нижнему, похоже, перерезали горло, только не до конца, вот он и хватал Настю за ногу. Верхний лежал на животе, крови не было видно. Его рука еще чуть-чуть подрагивала.       Настя подняла глаза и увидела третьего; он был в тонком дешевом пуховике, лет тридцати, весь какой-то помятый, изжеванный, словно старая бумага. Он держал руки в карманах и смотрел, как показалось Насте, добродушно.        — Здесь опасно, — он говорил на турецком. А эти ругались на греческом. Значит…        — Это из местной банды, — пояснил он, тыкая в трупы ногой. — Их часто подкупают люди повыше рангом. Он догадался, что вы вернетесь домой. Слишком очевидно.       Кто этот «он», Настя уже догадывалась — Щукин. Анна описывала его невысоким, болезненного вида, худым человеком. «А еще борода у него… Бакенбарды называется. Это, он говорит, аристократы носили два века назад».       Настя молчала, спаситель ее все говорил, и судя по горбинке на носу и речи, он был турком.        — Мы Максуда люди, — он качнулся вперед и улыбнулся. — Присматриваем за вами.       И нельзя было понять, говорит он о себе во множественном числе, или их действительно много; кто знает, кого еще Шахин за ней послал. Свобода, к которой она рвалась, оказалась опасной, с ножами за спиной, с хрипом подобравшихся бандитов.       Но ей некуда было идти. В Бахчисарае Щукин нашел бы ее еще быстрее, а если просто подкупил местную банду, не послав людей — значит, занят чем-то важным. Может, Шахина ищет.       Теперь и здесь опасно. Если бандиты пришли за ней — то рядом с ней Анне и тете грозит опасность; но ведь Щукин может и Анну искать, она же прожила с ним два года. Привязался, возможно.        — Мы-то умеем, — он хлопнул себя по карману, по-видимому, хвастаясь ножом, — но все-таки здесь опасно. Давай мы тебя отведем куда-нибудь, и сестру твою, а там посмотрим.        — Куда отведешь? — Настя закуталась в пиджак. Спаситель все еще улыбался:        — Куда скажешь. Мы люди слова, но и денег нам дают немало, так что… В безопасное место.       Настя покосилась на трупы, обернулась, бросила взгляд на дом, который почти скрывали трепещущие простыни, оглядела спасителя в тонкой куртке, который в одиночку зарезал двоих лысых здоровяков. И, окончательно забыв о гордости, спросила:        — Где Шахин?       Спаситель прищурился, потер усы.        — Нет, сестрица, к нему нельзя. У него это…        — Он и сам на волоске, — быстро перебила Настя, уже понимая, что не то сказала. Конечно, к чему она теперь Шахину?       «Глупая, зачем бы ему телохранителей к тебе приставлять, если бы нужна не была? Скажешь, что жалеет, или что совесть мучает? Не все способны признаваться в любви. Мужчины, они такие… Не на словах, а действиями».       Да что она знала о мужчинах. Ахмед и Шахин, да Тасо в средней школе, которого она даже за руку не держала, только шла вместе, нога в ногу. А Шахина вдвойне труднее разгадать — он постоянно ставит барьеры, прикрывается звериными шкурами, кокаином, страстью.        — Тогда я останусь здесь. Думаешь, они не найдут в этом безопасном месте?       Спаситель вновь качнулся вперед, видимо, соглашаясь.        — Иди домой, сестрица, — он говорил тепло и с заботой, и Насте стало как-то горько, захотелось плакать. — С трупами я разберусь.       Настя пошла, но не домой, а к простыням, притаилась за ними. Они мокро, неохотно хлопали от ветра. Настя понаблюдала за тем, как спаситель и кто-то еще утаскивают трупы за бугор, а потом набрала номер Шахина.       И сразу же сбросила, едва услышав первый длинный гудок. «Что ты ему скажешь? Люблю, жду, скучаю? Он занят, у него месть, может, он даже в опасности… А тут ты со своими чувствами. Эх, девушки. Подожди, сам объявится».       Такой расклад Настю совершенно не устраивал, ей, едва не убившей самого Мехмеда Османоглу, умудрившейся выжить на кокаиновом заводе и в борделе, не нравилось чувствовать себя ненужной слабой девушкой, которая только и делает, что ждет возлюбленного у окна. Но приходилось играть такую роль.       Вспомнилась чуть подрагивающая рука мертвого бандита. Рефлекс, наверное. Как у Шахина, только у него правая… Страх, осознание, тревога и отвращение разом бросились на нее, и Настя едва успела убежать за дом, где, прижавшись к стене, зажала себе рот рукой — и заплакала.        — Все-все… — успокаивала она саму себя. — Тебя спасли… Вас спасли… Не надо…       И постоянно оборачивалась, глупо, по-женски, горько надеясь увидеть за углом Шахина.       

***

       — За нас!       Бахар не знала, как ей это удалось. Возможно, из-за порядка, тщательно выстроенного в голове. «Его зовут Александр Щукин», — сообщил Шахин еще дней десять назад. И Бахар выяснила сперва, кто он такой. Александр Щукин, сорок восемь лет, владелец компании «Щукино», производящей щетки для мытья посуды.       Ни капли фантазии, думала она, просматривая рекламные проспекты и фотографии разноцветных щеток. В век посудомоечных машин Щукин все же ухитрялся оставаться на рынке; щетки покупали в основном в Крыму и в некоторых частях России. А еще — посуда, посудомоечные средства, перчатки и прочее. Назвать компанию своей фамилией — так только дед Бахар мог сделать, и, возможно, поэтому компания «Доган» так долго валялась в пыли турецкого рынка, не стремясь за границу. А тут «Щукино». Нашли друг друга.       Новый офис, а в новый офис нужна мебель. Офис располагался в Симферополе, и Бахар двадцать седьмого декабря должна была туда поехать, чтобы обсудить детали.        — За вас, красавица, — он еще и с акцентом говорил, причем с сильным. Худощавый, сухожилия на шее четко видны, дрожат, когда он пьет. Голубоглазый, непохожий на главаря наркокартели.       Бахар поправила и без того неплохо сидящее бежевое платье, выпила немного вина и заметила, что телефон звонит в который раз. Щукин сидел напротив, рядом с ним — Николай, спокойный и умеющий шутить; рядом с Бахар не было никого. Акционеров в ее компании и без того было немного, и никто из них не поддержал эту идею с Щукиным; они все хотели подписать контракт с Грецией, более выгодный и менее опасный. Но у Бахар было больше акций. Да и не будет никакого контракта, она просто выманила щуку из мутной воды, чтобы поймать в расставленные сети.        — Извините, — она взяла телефон, встала и неторопливо пошла к искусственным пальмам, где ее не могли услышать. Щукин и Николай о чем-то шептались и пили.        — Шахин, перестань, это бесполезно. Я уже сотню раз говорила, что не отступлюсь. Пусть все закончится!        — Я не для того тебе сообщал! — впервые он был так взвинчен. Бахар огляделась и убавила звук на динамике.        — А для чего? Чтобы я с ним селфи сделала? И выложила, мол, смотрите, я с убийцей своего отца! Скажи спасибо, что я тебя простила.       Слова вырвались неожиданно для нее самой. Бахар подумала и решила, что хватило с Шахина и этих страданий; главный уже сидел перед ней, отпивая последнее в своей жизни вино, к чему мучить бедную марионетку?        — Это опасно. Вроде большая уже девочка, а полиции веришь, Бахар, нельзя так!        — А ты что, за меня беспокоишься? Ты просто хочешь убить Щукина! А в тюрьме…        — Слушай, — он заговорил тише, спокойней. — В тюрьме я до него доберусь. Вот только он в тюрьму не попадет никогда. Не смотри на то, что он так близко, с ним куча телохранителей, они от полиции легко отобьются.        — Ты это уже говорил, — неуверенно вставила Бахар. Она была с этим согласна, но что поделать? Доказательства уже отданы, только имя Шахина с них старательно стерто, свидетели у них есть, вон и Махмуд Османоглу, говорят, признался… И последний из картели — тоже. «Теперь это наша игра», — говорил комиссар Зюльфикяр Карахан, когда благодарил ее.        — Повторяю, значит. Ты еще не сообщила полиции, где находишься?        — Нет, только приблизительно. Они еще не напились так.        — И не напьются. Наивная ты. Даже если его поймают, ничего ты не сможешь доказать, он вывернется. Столько лет на рынке наркоты — и полиция о нем даже не знала, думаешь, теперь не сможет оправдать себя? Надавит, заплатит, выскочит, а ты останешься! А ведь он будет знать, что ты его сдала…        — И это уже говорил.        — А ты слушай внимательнее. Аслы. О ней я не говорил. Они ее захватят. Сам Щукин может лежать в изоляторе и строить из себя несчастного бизнесмена, а его люди схватят Аслы и будут тебя шантажировать. Мол, скажи, что обозналась. Что не так услышала. Скажи, что это другой Щукин.       Бахар прижала ладонь ко лбу, начиная понимать, в какую свору сунулась. Щукин и Николай, к счастью, не смотрели в ее сторону.        — Думаешь, Щукин о тебе не знал? А знаешь, что это его люди заставили Аслы вывезти Мехмеда в Крым? Я сам недавно узнал. О сестрах Доган он знает отлично. Он, наверное, даже знает о полиции. И наслаждается сейчас твоим временным триумфом, потому что последним смеяться будет он.       Слова колотили по голове, как резкий дождь. Утром, когда Шахин все-таки дозвонился до нее, такие же слова казались бредом; сейчас Бахар верила каждому звуку. В ресторане лилась, как лесной ручей, неторопливая музыка для вальса. Если она вернется за столик, Щукин ее пригласит. Или Николай. Уж лучше второй.        — И даже догадывается, с кем ты сейчас говоришь. Думает, что с комиссаром. Думает, что скоро нужно будет дать знак своим людям, чтобы захватили тебя в заложники, а ему открыли путь. Думает, куда бы спрятать твою сестренку. Зря ты это, Бахар!       Он сказал это громко, зло, очень по-дружески, и Бахар вздрогнула, часто задышала. Черт возьми, он же прав!       Прошла, наверное, минута, прежде чем она признала поражение и тихо спросила:        — Что же мне делать?        — Не строй из себя супергероиню и возвращайся за столик. Полиции ничего не говори. Комиссар Карахан, говоришь? Попробую с ним разобраться.        — Но контракт… — Бахар запнулась. — Мы же подписали… Как же?..        — Подписала — так выполняй. Приезжай в Крым, тут тепло и ветрено, тебе понравится. И совет — захвати Аслы с собой. Если умрете, так хоть вместе.       Бахар захотела оборвать разговор ругательством, но не решилась, вместо этого зачем-то пожелала Шахину спокойной ночи, сунула телефон в сумку и пошла назад, к столику.       Но если не сообщать ничего полиции… Без ее заявления, без ее показаний они ничего не смогут сделать, доказательств и слов сына Османоглу хватит лишь на то, чтобы повязать турецкую ветвь картели, и так уже вымершую. Хотя, если Махмуд упомянул перевозку в Крым, то полиция может напасть на след, однако след этот не приведет к Щукину, ведь его люди боятся даже упоминать его имя…       Значит, ей придется действительно поехать в Крым с этим стареющим русским, у которого дергается горло, когда он пьет, у которого странные бакенбарды и куча телохранителей? Черт возьми, она не этого хотела! Но если расторгнет контракт так внезапно — он заподозрит. А почему он, собственно, приехал в Турцию, если догадывался об опасности? Не солгал ли ей Шахин, чтобы выполнить свой собственный план мести?       Было еще не поздно отступить, отправить сообщение комиссару, сдать Щукина. Но Бахар представила брызги крови на белой форме официантов, сломанные пальмы, крики умирающих, свои собственные крики, Щукина, уже скрывшегося, гвалт, свалку из трупов и ужас… И глубоко вздохнула, вновь одергивая платье. Улыбнулась им.        — Разрешите пригласить вас на танец?       Бахар отключила телефон, посмотрела на линию бакенбард, которая уходила в густые сереющие волосы — и, улыбнувшись шире, взялась за руку Щукина.       Когда Щукин обнял ее за талию, притянув к своему пиджаку из холодного шелка, когда сжал в своей костлявой цепкой руке ее мягкие пальцы, когда на нее пахнуло неясным мужским парфюмом, Бахар вдруг поняла, почему он подписал с ней контракт.       Но пути назад уже давно не было.