Таксидермист

      — Я поеду за ним!        — Куда ты поедешь? Он еще под следствием, думаешь, ты ему там нужна? Только мешаться будешь.        — Нет, сестра, я должна быть рядом с ним. Его не выпустят, вот увидишь. Используют — и посадят. А так…        — А так что? Ты-то чем ему поможешь? За руку будешь держать? Успокойся. Придумаем что-нибудь.        — Что? Поможем ему сбежать? Твой Зюльфикяр его в тюрьму упрячет, увидишь!       Мустафа почесал нос и крепче прижался ухом к двери. Две его тети отчетливо спорили там. Высоким напряженным голосом говорила Хюмашах, а глубоким, грудным, ноющим — Фахрие. Только о ком они говорили? Пинхан не собирался подсказывать, стоял рядом и тоже слушал, такой серьезный сегодня, одетый в темный костюм. Будто на похороны собрался.        — Фахрие, угомонись и сядь. Оставь это!        — Не оставлю, сестра! Пойми, мы с Махмудом и так столько всего пережили… И теперь совсем немного остается до счастья, а тут эта полиция со своим Крымом.        — Но картель надо обезвредить.        — Мне все равно! Пусть сгорит в аду эта картель, пусть сгорят в аду все торговцы, русские, турки, все! Нам-то что?        — Зюльфикяр…        — Сестра, я понимаю, что ты влюблена, но не доверяю я этому комиссару. Махмуд для них всего лишь приманка. Поймают эту свою Лину… Лену, а Махмуда за компанию…       Кто-то хлопнул Мустафу по голове, и он резко обернулся, ожидая увидеть Пинхана за спиной. Но это был Ахмед.        — Бельчонок мой, ты что делаешь? Подслушиваешь?       Мустафа смотрел на брата снизу вверх, задрав голову и широко расставив ноги, будто боясь упасть. Ахмед улыбался. Он казался уставшим, лицо у него было какое-то серое, под прищуренными глазами виднелись мешки. В последнее время Ахмед вообще редко улыбался. Чаще ходил с кислой усмешкой, словно обижен был на весь свет, в том числе и на Хюмашах с Фахрие, и на Дильрубу, и на Хандан. Хмурый, напряженный — лучше не трогать. Таким поведением Ахмед отпугивал Мустафу: почему-то мальчик начал бояться людей после той грузной тетки в халате, которая щупала его голову и задавала наивные вопросы о жизни. Мустафа отвечал то, что подсказывал ему Пинхан. Пинхан же позже сказал, что эта тетка была «детским психологом», и что теперь они оба в большой беде.        — Ничего не делаю, — буркнул Мустафа, боком увиливая от Ахмеда и отходя в коридор. Говорить с братом не хотелось, играть — тем более. Мустафа уже ни по кому не скучал, жил по советам Пинхана — и жилось ему неплохо.       Ахмед пожал плечами, подошел к двери и, не постучав, зашел, дверь не закрыл. Начал что-то говорить стоявшим там Хюмашах и Фахрие; в проем Мустафа увидел, что Фахрие складывает одежду в небольшую синюю сумку. Ахмед говорил, а она не отрывалась от своего занятия, будто его и не было в комнате. Хюмашах заметила Мустафу и подалась к двери, собираясь, наверное, поймать его и начать успокаивать, как они все делали.       Мустафа, огорченный тем, что не успел различить слова Ахмеда, отвернулся и решительно пошел к своей комнате. Знал, что тетя не станет его догонять.       Дильруба тоже собирала вещи — это он увидел вчера ночью, когда вставал попить воды. Не узнал, правда, куда она собиралась уйти, но подслушал обрывок разговора: сестра смеялась и говорила, что на нее уже всем плевать. «Даже если утону в Босфоре, искать не будут». Потом Дильруба закрыла рюкзак с вещами, спрятала его под кровать, села на пол и долго плакала, дрожала прямо всем телом. Потом достала наушники и начала вслух подпевать непонятной ритмичной песне. Она заснула только в три часа ночи, и до тех пор Мустафа стоял у нее под дверью, держа пустой стакан.       Дильруба всегда праздновала Новый Год, часто — в одиночку, позднее с Мустафой и Фахрие. Елок, мишуры и шаров не было, но сестра делала по-другому: разливала лимонад в стаканы, включала телефон и тщательно следила за датой. В полночь сменялось все — и минута, и час, и день, месяц, год. Дильруба радовалась и пила лимонад, и в это короткое мгновение Мустафа загадывал желание. На следующий день он, правда, забывал, что именно загадал, но суть была, кажется, не в этом.       А еще Дильруба показывала со своего планшета новогодние фильмы, из которых Мустафа запомнил только комедию «Один дома», самую первую из четырех. «Здесь даже не о мальчике, — наставительно говорила Дильруба, — а об одиночестве. Знаешь, что такое одиночество?»       Мустафа сидел рядом с ней, глядел на чикагские теплые дома, радовался, что Кевин встретил маму — и совсем не понимал, почему Дильруба не смеется, а говорит о таких грустных вещах.       Сегодня Дильрубе исполнилось четырнадцать лет. Мустафа любил свою сестру, но и он забыл о ее дне рождения; Пинхан напомнил.       Пинхан все помнил, все знал, словно жил в этом доме уже много лет.       Мустафа зашел в свою комнату, забрался на кровать и уткнулся носом в рукав Пинхана, который уже лежал там. Пинхан обнял его одной рукой. Иногда он бывал странно теплым, как старший брат, как отец. Но чаще — подшучивал над Мустафой, показывал, как ужасна и скучна его жизнь, звал за собой в какую-то тьму.        — Где твои родители, Пинхан?        — Умерли давно. Или живут в Измире. Или я вообще из детского дома. Ты можешь сам придумать мне предысторию.        — Что такое предыстория? — Мустафа зевнул и посмотрел в окно, на одну-единственную звезду, которая блестела в квадрате черного неба. Пинхан повернулся к нему, приподнялся на локте, и Мустафа вдруг увидел, что у него изменился цвет глаз. Еще вчера были темные. Сегодня — синие. Почему так?        — Предыстория — это жизнь до. История — жизнь во время. Эпилог — жизнь после.       Мустафа ничего не понимал, но запоминал усердно. Он узнал такие слова, как «преимущество», «ад», «гипотетически», «вакуум», «относительность»; узнал, что после смерти нет ничего, кроме тьмы и воспоминаний, а жизнь «абсурдна, как любовь». Пинхан никогда ничего не объяснял, но Мустафе казалось, что все это — правда.       Кроме Пинхана, у него никого не осталось.        — Откуда ты пришел, Пинхан?        — Время философствовать? — он моргнул, и глаза стали голубыми. Потом — зеленые. Потом — карие. Меняя цвет глаз, Пинхан то бледнел, то темнел лицом, и Мустафа испуганно отполз на край кровати.        — Не делай так! Ты глаза меняешь!        — Не я, — Пинхан засмеялся и протянул руку, потрепал Мустафу по голове. — Ты их меняешь. А если серьезно…       Мустафа приготовился — обычно после таких слов следовал непонятный разговор. Но в этот раз Пинхан не говорил о жизни, смерти, любви или мире. Он заговорил о себе.        — Тебя лечат, Мустафа. Дают таблетки. Те, которые я спрятал в вазу, выбросил в окно и смыл в унитаз. Теперь они прячут таблетки в еду и воду.        — И что?..        — Нас с тобой хотят разлучить. Оставить тебя одного. Чтобы ты маялся от скуки… Хочешь этого?       Мустафа испугался еще сильнее и подался к Пинхану, обнял его холодную, словно неживую руку:        — Нет!       Пинхану это, видно, понравилось. Он даже глазами играть перестал — сел, улыбнулся Мустафе и начал снимать галстук. Ярко-оранжевый, такой броский на фоне белой рубашки и темного костюма, галстук раздражал Мустафу.        — Мальчик мой, ты еще мал. Люди бывают жестокими, они всегда осуждают того, кто отличается от них. Делают вид, что заботятся. Не хотят, чтобы ты вырос «другим».       Мустафа смотрел на звезду в окне. Далекая голубоватая точка. Все смазывалось и плыло темными пятнами, и только галстук Пинхана оставался опорой для усталых глаз. Глаза слипались, но спать Мустафа не хотел. Он давно перестал понимать, чего хочет.       Он и не заметил, как Пинхан с кровати перебрался на подоконник. Не заметил, как сменилась на нем одежда — теперь он был в красной клетчатой рубашке и в джинсах, и галстук раздражал еще больше. Пинхан закатал штанины до колен, как рыбак на набережной, достающий сети из воды.        — Ты все видишь, Мустафа. Твоя семья давно перестала быть семьей. Хандан причастна к смерти твоей бабушки, но об этом уже все забыли. Чем занимался твой отец, а? Он был убийцей. Он мучил людей и продавал им смерть. Но забыли и об этом. А Ахмед? Наркоман, ведь знаешь, что это?       Мустафа кивнул — он узнал недавно, опять же, из очередной речи Пинхана. Наркоман — человек, вкалывающий в себя смерть, которую продавал отец. Плохой человек, убивающий сам себя. «Каким бы ни было твое отчаяние, не выбирай такой путь. Это слабо и глупо».        — А Фахрие и Махмуд? А Хюмашах? Даже Дильруба… Кто в этой семье не думает только о себе? Кому в этой семье ты по-настоящему нужен? Нужен как Мустафа, а не как милый светленький ребенок?        — Тебе?        — И больше никому. И теперь представь — они хотят, чтобы я ушел. Потому что я вижу. И ты видишь вместе со мной. Они этого не хотят. Понимаешь?       Пинхан своей лохматой головой закрывал звезду, а какие у него сейчас глаза, Мустафа не видел с такого расстояния. Глядя на проклятый яркий галстук, горящий в желтом электрическом свете, Мустафа вдруг понял, что Пинхан не просто так его снял.       И стало по-настоящему страшно. Так говорят… когда прощаются.        — Я вынужден, — его голос стал высоким и ломким, как у человека, который собирается расплакаться. — Прости, мальчик. Чтобы скрывать меня ото всех, ты должен сам поверить в то, что меня нет.        — Но ты есть! — Мустафа скатился с кровати и, подбежав к Пинхану, схватил его за штанину. — Я тебя вижу, слышу, трогаю! Почему только я?        — Иллюзия просто зашла слишком далеко, — улыбнулся Пинхан, показав свои крупные белые зубы, насторожив Мустафу. Теперь его лицо не менялось, было прежним, и Мустафа впервые увидел в этих глазах что-то знакомое.       Кто-то смотрел на него точно так же. Кто и когда? Мустафа нахмурился, не отпуская джинсовую штанину. Поднял голову.       Пинхан привязал галстук к ручке пластикового окна, затянул петлю на шее. Поудобнее устроился на подоконнике. Теперь — Мустафа отлично понимал — он уже не шутил.        — Не уходи, Пинхан. Как я без тебя?        — Если можешь так спросить, значит, справишься. Тебе уже восемь лет, ты повзрослел. На самом деле ты слышал и видел больше, чем думаешь. Ты знаешь, что твой отец был убит в Крыму. Знаешь, что Ахмед чуть не посадил Махмуда в тюрьму. Фахрие собирается в Крым именно к Махмуду.        — А Дильруба? Куда она едет?       Пинхан дернул галстук, проверяя, и Мустафа вздрогнул.        — Спроси у нее самой, если не сбежала еще. А теперь — отвернись.       Мустафа не хотел отворачиваться, не хотел отпускать единственного друга, но он знал — если продолжит смотреть, увидит нечто ужасное. Увидит, как Пинхан закатывает глаза и кривится, как голова его склоняется направо, как вываливается его язык. Увидит синюю, странную, необратимую смерть — и уже никогда не сможет ее забыть.       Поэтому он отвернулся, все еще держа штанину. Он ожидал каких-то звуков: хруста, хлопка, стука, мычания; но ничего не было, только в какой-то момент плотная джинсовая ткань стала тонкой, как бумага. И — испарилась. Мустафа потеющими пальцами сжимал воздух.        — Пинхан! — он заплакал, обернулся, начал шарить руками по подоконнику, но не было ничего, даже галстука. Пинхан не склонялся над ним, не шептал что-то в ухо, не подсказывал, не гнал подслушивать и уже никого не обвинял. Пинхан исчез — вот так просто, взял и повесился, а у Мустафы еще целая жизнь, и как он теперь без него?       Мустафа облокотился о подоконник и посмотрел на звезду, которую уже ничего не закрывало. Она была синяя-синяя, как глаза Пинхана в какую-то секунду этой ночи. Она мерцала и успокаивала. Мустафа вздохнул, всхлипнул и слизнул с верхней губы слезу. И вдруг, когда он уже перестал надеяться и устал плакать, послышался тихий, такой знакомый голос:        — Не волнуйся, я еще вернусь.

***

      Это наказание?       За то, что он сделал с Аслы. С Леной. С Настей.       А что он с ними сделал? Они живы, некоторые — даже счастливы, он просто шантажировал их и делал убийцами. Сколько раз он повторял себе, как молитву, что они сами виноваты, и усыплял легковерную совесть… У них был выбор, они могли отказаться, но никто — кроме Насти — не отказывался. За что наказывают его?       Вспоминается книга, прочитанная три года назад, за одну ночь, со скуки — «Коллекционер». Девушки для него — бабочки, если одинаковы с лица, значит, и в душе одинаковы. Сексизм малообразованного главного героя, противостояние ему юной художницы. Он — озабоченный импотент, она — нечто большее, чем просто тело; так думал Шахин, откладывая утром смартфон. Маньяков удобно называть по роду деятельности. Потрошитель. Коллекционер. Парфюмер.       Таксидермист. Если бы он был маньяком, настоящим, сумасшедшим и неуловимым, все было бы намного проще. Было бы ясно, за что его наказывают. За распростертые тела в крови, за рыдания оставленных матерей, за невозмутимость и признание вины. Пожизненный срок, вместо камеры — белая комната с голубым диваном, вместо сокамерников — собственные видения. И однажды — амнистия, воздух, жизнь. Или смертная казнь, вместо петли — игла.       Надо считать дни, часы. Как Робинзон, как узник в каменной башне прошедших темных лет. Всегда одинаковый белый свет, еду приносили уже семь раз, перерывы долгие. Шахин не помнит, что произошло после ухода Щукина, после того, как кокаин начал действовать; вспомнит, если ему вколют еще дозу.       Кажется, была пустота. И тошнота, слишком явная для сна. И кружились стены. Больше — ничего. «Кокаин формирует в вас альтернативную личность, которая включается лишь при следующем приеме и бездействует без наркотика», — по-медицински точные слова, сказанные, кажется, психологом. Ролик на YouTube, который почему-то удалили потом. Полная женщина с узкими глазами.       Очнись, Шахин Гирей, это не то, о чем ты должен думать.       Здесь все удобства. Санузел, душевая кабинка с полупрозрачной занавеской. После кокаина Шахин странно ослабел, и ему без опаски развязали руки и ноги, отпустили в ванную. Там не было ни оружия, ни окон, как, впрочем, и в комнате. Шахин просто стоял под водой, разглядывая красную точку на руке — след от укола. Скоро разрастется, станет пятном, язвой. Потом он перейдет на правую руку, потом — на вены под коленями, на подмышечные, потом не останется места. И золотой укол — снова в эту язву, игла входит с трудом, через корку, он нажимает сильнее, игла проходит насквозь, шприц таранит кость, кровь льется спокойно.       В голове был звон, в душе — пустота. Он не мог есть, спать, смотреть. Глаза закрыты, под веками шумит красное море, капилляры похожи на ветви деревьев. Наркоман. Всю жизнь бегал от этого, а теперь… Как слабак Ахмед. Вопрос Насти в самом начале: «И ты?»       «Никогда». Теперь он никогда не сможет так ответить. Отвратительный белый свет, как кокаин, растворившийся в его венах, унесшийся к сердцу. Хочется сделать маленький надрез на шее и выпустить всю загрязненную кровь. Он еще никогда не был себе так противен.       Когда еду принесли в третий раз, Шахин уже мог открывать глаза, считать охранников и вслух ругать белый свет. Бутерброды с сыром и вода в пластиковом стакане. Безвкусно и мокро. Охранников пять, один из них, Костя, молчаливый, издевательски спокойный, делал ему укол. Остальные — просто безликие тени на фоне белой стены. Все русские, все в черном, как стая мерзлых ворон.       Если бы Шахин мог вспомнить, сколько времени длилось действие кокаина, сколько времени он был в обмороке… Но, очнувшись тогда, он так и не понял, утро то или вечер; часы сбились. Так нельзя.       Его сбивают специально, это следующий этап. Щукин больше не приходил, но он еще придет, чтобы поставить точку, идеальный мат, чтобы красиво завершить партию. Смертью ли? Что для него конец?       Теперь Шахин понимает все. Мотивы Девлета-Рейхана, до самого конца скрывавшего свою суть, заказы и деньги, убитые наркоторговцы — он все спрашивал, почему так нужно действовать, он мстил, но не тем, все не тем. Щукин мстил его руками, его разумом, его бытием.       Даже не мстил, просто чистил, убирал ненужные сорняки, прореживал рассаду. Шахин — садовые ножницы. Странно ощущать себя бездушной железкой. Это от кокаина, наверное.       Есть не хочется. Спать не хочется, но недавно он вырубился, как смартфон без зарядки. Ненадолго. А может, надолго. Ему снилось что-то теплое, разноцветное, как лето. Когда он проснулся, охранники уже сменились, остался лишь Костя.       Еще раз принесли бутерброды, а с ними — телефон, там было видео. Треугольник, лежащий на боку, палец Кости, тянущийся, чтобы нажать. «Это ты, посмотри, — говорят охранники. — Кайфово тебе было. Такое на ютуб не выложишь, это же живая реклама!»       Шахин тогда отказался от всего — от еды, от видео, от их общества, просто закрыл глаза и запрокинул голову. Здесь прохладно, а он все в той же легкой одежде. Когда его забирали, пиджак остался в машине, там телефон. А выше, в гостинице — Лена с Керемом. Интересно, Щукин забрал свою дочь или решил на нее наплевать?       Какой сейчас день? Проклятье, какой сейчас день? Это важно, это важнее всего, день — ориентир, надежда, возможность. Если он хочет выбраться, надо ориентироваться во времени. Пространство он изучил: комната большая, десять на двадцать метров, или около того; боковая дверь ведет в ванную, а напротив дивана — еще одна дверь, крепкая, вроде железная. Шахин не знает, что за ней. Туда ушел Щукин.       Помещения без окон строят только под землей, там не на что смотреть, только глина и камни кругом. Шахта, подвал, клаустрофобия, гроб. Похороненный заживо — Райан Рейнольдс. Голливудские боевики про месть. Шахин не соответствует идеалам, описанным там, — он не остался добрым и благородным после стольких «ударов судьбы».       Значит, он в подвале. Мысли разбредаются, как бараны на пастбище, и для осознания самых простых вещей Шахину требуются часы, дни. Свет больно бьет в глаза, еда безвкусная, сон жаркий и нездоровый, под веками нет ничего, кроме красноты, он слаб, рубашка расстегнута до груди, охранники смотрят. На что смотрят? Наслаждаются его беспомощностью?       Спокойно, соберись, выдохни, вдохни. Не позволяй никому превращать тебя в чучело. Может, это ломка?       Охранники при нем не говорят, даже друг с другом, смотрят в телефоны. Пять белых лучей, невидимых в этой комнате, но почти осязаемых, если закрыть глаза. Мехмеда не обошла стороной интернет-зависимость. Вспомнив Мехмеда, Шахин почти успокаивается. Мысль о том, что брат наверняка жив, освежает.       Ему нечем заняться. Руки и ноги связаны почти всегда, ванная надоедает быстро, охранники стоят по углам комнаты, безмолвные. Только изредка подшучивают над ним — по очереди; друг с другом не говорят. Щукин им так приказал, наверное. Психолог, надо же.       Есть в шахматах термин «спертый мат». Мат от удушья. Король, окруженный собственными фигурами, не может спастись от коня. Еду приносят в восьмой раз. Снова бутерброды, и не надоест же им. Шахин, не поднимаясь с дивана, машет связанными руками — мол, уберите. И сами убирайтесь к черту.       Краем глаза замечает, что жидкость в пластиковом стакане желтоватая и пузыристая, как лимонад. Вскакивает, хватает стакан. Шампанское.        — С Новым Годом!       Шахин, ни на кого не глядя, берет стакан обеими руками. Не пьет — чуть отступает и выбрасывает руки вперед. Слышится всплеск, шампанское желтой волной брызгает на кого-то. Кто-то в углу вскрикивает. Шахин мнет стакан, слыша пластиковый истошный визг, открывает глаза. И видит Щукина.        — С Новым Годом, дядя Саша. Значит, меня тут уже три дня держат.        — Три, — соглашается Щукин, усаживаясь на поданный ему стул. Уже без трости. Выздоровел, значит. Ничего, боли еще вернутся, не отпустят его, пока не закончится срок.       Шахин садится на диван. Он бы раскинул руки, не будь они связаны. Показал бы, что не прогнулся.       Щукин оглядывает его пристально и с прищуром. Поглаживает бакенбарды. Из кармана дорогого костюма в мелкую полоску достает сигару, отрезает кончик маленьким складным ножом. Шахин представляет, как этот нож вонзается Щукину в ухо и выходит из глаза.       Щукин курит. Только сейчас Шахин замечает маленькое окошко вентиляции рядом с железной дверью. Значит, это подвал какого-то здания. С чем-то соединен, с жизнью наверху. Окошко слишком маленькое, туда не пролезть, но появляется надежда.        — Когда ты спал, тебе вкололи еще одну дозу.        — Неправда.        — Отрицание, торг, депрессия, принятие. Посмотри на свою руку.       Шахин смотрит, к счастью, рукава обрезаны до плеч. Действительно, кажется, что красная точка стала чуть больше, вытянулась в сторону кисти. Или только кажется?        — Думаешь, такой сильный и ломку преодолел? Да у тебя ее еще не было. Кайфуешь на бесплатном кокаине.       В белом свете Щукин кажется мертвецом. Закинул ногу на ногу, чуть наклонился вперед. Сидит так, потому что боль еще не отпустила.        — Будет — преодолею, — упрямо бросает Шахин. — Не приползу к тебе за дозой, не надейся.        — Времени достаточно, — улыбается Щукин. — Не торопись с выводами.        — Зачем ты меня здесь держишь? Мстишь за Лену — так мстил бы, а то изводишь на меня свои бутерброды. Да и людям твоим здесь скучно.       Щукин выдыхает дым прямо Шахину в лицо, перегнувшись через столик.        — А ты никогда не думал, какой бы твоя жизнь могла быть? Если бы не смерть отца. Если бы не побег в Турцию.       Шахин смотрит на него прямо, свысока и молча. Пусть произнесет монолог, пусть порисуется.        — Простая жизнь, Шахин Гирей. Без наркотиков и крови, без мести и чучел. Чистая жизнь. Понимаешь, что я лишил тебя такой жизни? Понимаешь, что из-за меня ты стал таксидермистом, киллером, шантажистом и просто плохим парнем?       «Я ненавижу тебя, Шахин. Ты сломал всю мою жизнь». Слова, произнесенные и братом, и Настей. Шахин откидывается на мягкую спинку, качает головой:        — Это был мой выбор.        — У тебя не было выбора. Я тебе его не оставил. Кто у тебя есть, Шахин Гирей? Кто может тебя искать?       Шахин не отвечает вновь, не хочет поддаваться, не хочет показывать слабость. Брат, думает он, брат-то должен искать. И пока он в этом уверен, слова Щукина пролетают мимо, как небрежно брошенные камни.        — Тебя не любят, тебя боятся. Или презирают. Или тянутся не к тебе, но к твоему мраку…        — Ага, как потянулась твоя дочка. И как она тянулась, ты бы видел…       Щукин осекается, и Шахин рад, что сумел поймать его хоть на этом. Он не дает Щукину вновь взять слово:        — Лена подсыпала тебе яд в воду. Дядь Саш, подсыпала, слышишь? Несмотря на твой приказ. Несмотря на то, что ты ее контролировал. Лена сыграла на два фронта, обманула и меня, и тебя. Но тебя — больше. Что, болит живот? А?       Шахина бьют в челюсть и в грудь, кулаки у парней словно железные, холодные, но этим ударам он рад больше, чем спокойствию. Щукин сорвался. Ненадолго, но сорвался. Это первый шаг.       Он смеется, запрокинув голову.        — Ты идиот, дядя Саша, — бросает ему в лицо, как бросал шампанское. У Щукина мокрая рубашка, кстати.        — Сколько думаешь держать меня здесь? Неделю? Месяц? Хочешь убить — убей. Волю сломить он пытается. Психолога из себя строит. Дешево и по-голливудски. Даже на тебя не похоже.        — Мехмед Гирей убит.       Капля крови, как слеза, ползет вниз по подбородку. Шахин хочет попробовать ее на вкус. Хочет превратить лицо Щукина в кашу с торчащими костями. Веки дрожат, он зажмуривается и выдыхает:        — Неправда.        — Неправда, — неожиданно соглашается Щукин. — Но может стать правдой. Кто там у тебя еще есть? Настенька? Тамара из Бахчисарая? Девчонка, которая увела Аню?        — Что, у меня на глазах будешь их убивать? Зачем? Наслаждаешься чужой болью? Ты садист, дядя Саша?       Щукин кладет сигару на столик, на тарелку с бутербродами, и она дымится, дым — как пар в рекламе гамбургеров. Шахин представляет, как этой сигарой прожигает дыру в шее Щукина. Глубокую дыру, до самой гортани. Будто он сделан из воска.        — Дайте ему еще.       Шахин отлично понимает, что он имеет в виду. Значит, колоть будут раз в день, хочет он того или нет. И он мало-помалу привыкнет настолько, что отсутствие наркотика станет адом. Он заперт здесь, в чертовом подземном бункере, а наверху — Настя, Мехмед, Лейла. Даже Бахар. Они в опасности. Кто он теперь в этой истории? Наблюдатель?        — Сейчас первое января, — говорит Щукин, обернувшись у двери. — Новогодняя ночь. Время чудес.       Дверь закрывается за ним, Шахин едва успевает увидеть коридор и такую же белую лампу. Коридор длинный и непонятный. Вот и все продвижение за три дня — он узнал, что это подвал, и поговорил с Щукиным о жизни.       Время чудес. К Шахину подходит Костя, развязывает ему руки. Целится иглой в ту самую красную точку. Кокаин, растворенный в воде, скользит по вене, внутрь, к сердцу, к мозгу, чтобы изменить, успокоить, научить летать. Шахин закрывает глаза.

***

      Новый год Лейла встретила в трюме корабля, плывущего в Крым. Она сидела на деревянном ящике, а стены качались, и качка пугала чучело, стоящее рядом. Два чучела — косуля и ее детеныш. Малыш прижимается к матери. Странная профессия — таксидермист; нельзя понять, циничны они или чувствительны. Чучела сродни набальзамированным трупам; в них пугающая иллюзия жизни, и от этого становится и горько, и тепло.       Лейла забрала косулю из закрытого особняка, который уже никто не сторожил. Девлет оставил ей в наследство записи с видеокамер, тайник с ядами и оружием, заброшенный громадный дом в лесу и пошаговую инструкцию по приготовлению лучшего кокаина в Европе. За месяцы работы с ним Лейла узнала все, выследила, сохранила в памяти. Чувствовала, что пригодится когда-нибудь.       «Я схожу на могилу отца, Мехмед. Нет, ты иди. Догоню».       Родственники — это хорошо, но с ними лучше видеться раз в год, на праздники, а в заботе Лейла не нуждалась. Сама о себе позаботится. Она пережила голодное безрадостное детство, пережила приют и улицу, пережила даже Девлета, отделавшись шрамом на руке. Люди — не те существа, которым стоит доверять.       Она помогла Шахину и Насте, помогла Мехмеду, теперь следовало помочь себе.       Могила отца… Лейла впервые назвала Девлета отцом — да и то посмертно, чтобы уверить Мехмеда. Она бы никогда не сказала это Девлету в лицо. Он не был ее отцом, отцы другие. Они носят дочерей на плечах, провожают их в школу, защищают, а не используют, как шпионов. Отец — это надежда и тепло, а не страх.       Девлет приютил ее, не зная, что эта смуглая, резкая, как зверек, девочка — его дочь, рожденная от насилия, не от любви. Была ли в его жизни любовь? Даже на его могилу, засыпанную наспех, украшенную типичной белой плитой, так никто и не пришел. Кроме Лейлы.       Она положила на могилу искусственные цветы, посыпанные блестками — такие дарят школьницам на дни рождения. Цветы покроются снегом, дождем, пылью, но не увянут, и будет в конечности кладбища хоть какая-то вечность. Фальшивые они, как сам Девлет. Рейхан, клоун, дьявол, богач и евнух, брат Шахина, среднее звено в цепи… Сколько у него имен и обличий! И нет среди них простого «отец Лейлы».       Как ей теперь себя называть? Лейла Гирей? Странная фамилия. Лейла выбросила фамилию матери, короткое «Онат», когда попала в приют; она забыла о матери тотчас, прямо в день ее смерти, забыла специально, чтобы не раскисать. А потом и раскисать разучилась. Ее жизнь была переменчивой и холодной, без капли сожаления ее бросали на камни и песок, и это превратило в камень ее саму.       Девлет, умирая, улыбнулся ей. Впервые в этой улыбке не было иронии, издевки или фальшивой жалости. Так улыбаются тем, кого покидают. Тогда Лейла посмотрела на него с ненавистью, оскалилась, но поняла — возможно, он… знал.       От такого человека можно ожидать чего угодно. Он мог проследить, узнать, из какого она приюта, мог вспомнить ее мать — найти в Лейле сходство давешним развлечением. Мать рассказывала об изнасиловании живо и с подробностями, наслаждаясь испугом и недоумением на лице Лейлы. Как он это сделал. Что он сделал после. Просто исчез, а она не обратилась в полицию, потому что он закрыл ей рот деньгами. А родственники не позволили сделать аборт. Что за родственники? Лейла никогда не видела их. Может, мать их придумала, чтобы оправдать себя?       Ему было двадцать пять. Только-только приехал в Турцию — это Лейла узнала позже, когда раскопала его прошлое. Был чем-то расстроен, разбит — и решил развлечься. Лейла так и не поняла, что его связывало с ее матерью — только единичный случай или нечто большее, похожее даже на любовь. Мать не была красивой; юность, возможно, была ей к лицу, но зрелость раскрасила лицо пятнами, увеличила нос и сделала ее сварливой, костлявой и невыносимой.       Благодаря рассказам матери Лейла к десяти годам уже имела в голове точный портрет своего отца; позже, попав к Девлету, она тотчас его узнала. И решила ему отомстить.       А теперь она плыла в Крым, прячась в трюме, чтобы отомстить за него.       Шаги. На железе звучат особенно гулко. Лейла нащупала в кармане пистолет, прислонилась к боку косули, напряглась. Неудобно будет стрелять в такой темноте, тем более с ее навыками.       Но вошел помощник капитана, невысокий, худой, юркий. Наверное, он отлично плавает, подумала Лейла, когда встретила его впервые.        — Подплываем. Готовься.       Первое января, темное утро, бухта где-то на побережье Севастополя. Песок, скалы, холод моря и зимний ветер. Лейла спрыгнула с палубы, откинула капюшон куртки и хмуро огляделась.        — Что, не пошел снег на Новый Год?       Ей не ответили. Капитан и его помощник тащили чучело, держа за постамент. Морда детеныша была настолько жалобной, что Лейла нахмурилась еще сильнее — кто знает, что их теперь ждет. Интересно, откуда Шахин их достал — косулю и детеныша? Редко на охоте убивают мать и дитя.       Из сизой утренней тени у подножия скалы вышли люди. Их было восемь, один стоял впереди, другие — поодаль. В одинаково черной одежде, с одинаково бледными острыми лицами, готовые заклевать. У Девлета служили такие же — «стервятники», как он сам их называл.       Стоящий впереди заговорил, и Лейла подалась вперед, прислушалась — но голос был ей незнаком. К тому же, речь была русской.        — Добро пожаловать.        — Спасибо, — нехотя выдавила Лейла. Вежливый, надо же. Извинится, наверное, когда убивать будет.       Вежливый русский жевал сигарету, а с ее конца тянулся дым. Лейла водила носком кроссовка по песку, капитан и помощник отходили к кораблю, чтобы скорее скрыться. Лейле хотелось спать.        — Я Сергей.        — Где Николай? — вскинулась она. — Я с ним… договариваться… договорилась. О корабле. Почему вы?       — Он занят. Я провожу тебя.       Лейла чуть отступила и положила руку на шею косули, чтобы успокоиться. О Николае она узнала от одного из бывших работников завода, затем раздобыла его номер, договорилась обо всем. Николай понравился ей мягкостью голоса, знанием турецкого и неким уважением к ней, к заносчивой, но слабой девочке. И он должен был встретить ее в этой бухте, а не какой-то Сергей с сигаретой в зубах.       Сергей был высоким и похожим на перевернутый треугольник — широкие плечи, тонкие ноги в черных брюках. Ботинки почему-то желтые. Его вытянутое светлое лицо не внушало доверия, но у Лейлы не оставалось выбора.        — Что это? — Сергей наконец-то заметил чучело. — Ваш друг?       От этой любезности, похожей на сюсюканье, стало смешно. Лейла фыркнула и хлопнула косулю по спине:        — Это подарок. Николаю. Отнесите ему.        — Разве вы не пойдете с нами?        — Дайте мне деньги. Я уйду.       Разговор получался отрывистым, Лейла хотела бы добавить что-то, высказаться яснее и острее, но русский сковывал ее. Она учила русский по тем обрывкам диалогов, которые удавалось подслушать под дверью Девлета, и теперь боялась, что язык станет для нее ловушкой. Уйдет? На самом деле ей некуда идти.       Сергей подозвал кого-то из своих, взял у него толстый желтый конверт и протянул Лейле. Она взяла конверт, открыла. Зеленые тонкие бумажки, перевязанные резинкой — двадцать тысяч долларов.       Лейла спрятала конверт в глубокий карман куртки. Сергей выплюнул сигарету, потер щеку и кивнул своим, указал на косулю. Чучело подхватили, унесли к скале.        — Самое время сказать, где инструкции, — улыбнулся Сергей. Лейла сжала пистолет, не вынимая руки из карманов, и резко мотнула головой.        — Не скажу.       Это не удивило Сергея — он лишь прищурился и оглядел Лейлу с таким пренебрежением, что захотелось его ударить.        — Девочка хочет поиграть?        — Мало, — заявила Лейла, чувствуя себя дикарем, который болтает с Колумбом. Во втором классе школы им рассказывали об этом.        — Что, денег мало? И сколько ты хочешь?        — Сто тысяч.        — Будут, — вдруг легко согласился Сергей. — Ты расскажи, где инструкции, а вечером мы тебе на счет положим.       Первым рассмеялся он сам, потом — семеро его подчиненных; смеялись они с надрывом, презрительно и зло, и Лейла сжала кулаки от отчаяния.        — У тебя за спиной море, девочка. Перед тобой — мы. Куда ты побежишь? Рассказывай давай. Куда ты их спрятала?        — Не скажу! — выкрикнула Лейла, пятясь к морю. Сергей широкими шагами приблизился к ней, но тут ему в шею ткнулось дрожащее дуло пистолета. И тотчас послышались щелчки — это семь теней передергивали затвор. Лейла оглядела направленные на нее пистолеты, сглотнула и отступила, не опуская руку.        — Только я знаю, где они. Больше никто. Если убьете — не скажу. Можете пытать — не скажу. Не узнаете. Сто тысяч — скажу. Сначала деньги.       Сергей вздохнул и попытался пальцем отвести дуло в сторону, но Лейла не поддалась.        — Ладно, — Сергей махнул рукой, и пистолеты опустились. — Но ты поедешь с нами. Дадим деньги — и на месте расскажешь, куда ты дела инструкции.       Лейла опустила пистолет медленно, с опаской. Быстро сжала и разжала пальцы, чтобы унять дрожь в руках. У людей Щукина нет других убежищ, поедут они, скорее всего, в тот самый коттедж. Но если Лейла будет с ними — ей придет конец.        — Не поеду.        — Что за девчонка!        — Инструкции нужны?       Видно было, что нужны. За эти бумажки, заботливо оставленные Девлетом, они были готовы горло себе разорвать. Хотели выслужиться перед хозяином, собаки. Странные они: не все ли равно, как варить этот кокаин — получается-то всегда яд.        — Слушайте меня тогда. Я уйду. Вы тоже уйдете. Отнесете подарок Николаю. Принесете мне деньги. Принесет только один. Я позвоню. Скажу, где.        — Без нее мы в жизни не найдем, — подал голос кто-то из парней. Сергей сердито отмахнулся и пожевал губами, видимо, забыв, что сигарета валяется в песке.        — Девчонка же, — возразил другой. — Будем пытать — скажет, как миленькая. Чего с ней возиться, чего ее слушать?       «Я дрожу от холода, — уверяла себя Лейла. — Не хватало еще этих отморозков бояться. Да пусть хоть убьют! Они еще не знают, какая я упрямая».       Сергей дернул плечами, почесал щеку, подумал.        — Вот что, дитя мое. У тебя хороший план, но больно сложный. Зачем так? Давай ты никуда не пойдешь, а останешься здесь. Город большой, потеряешься еще. Один из парней присмотрит за тобой. А мы отвезем твой странный подарок Николаю и пришлем тебе деньги. А ты позвонишь с телефона нашего посланника. Ну, как тебе?        — Хорошо, — буркнула Лейла, успокоившись. С ней останется только один, а с одним можно совладать. Утро прояснялось, светлело, скоро взойдет солнце. Взойдет слева, из-за этой серой скалы с одиноким деревом на вершине. Если взобраться и спрыгнуть в море — можно сломать руки об воду, так говорили в третьем классе школы. После четвертого класса школа ушла из жизни Лейлы, как ушли мать, спокойствие, нормальная еда и детство. И теперь она — как это кривая сосна, так же тянется к небу, стоя на самом краю.       Сергей ушел, увел свои тени в черных пальто, унес чучело. С Лейлой остался крупный, суровый на вид, смуглый парень. Он уселся на песок и начал протирать пистолет рукавом — так, чтобы Лейла видела.        — Идиот, — бросила она на турецком, уже думая, куда нужно выстрелить, чтобы он хотя бы упал. План она придумывала наспех, и он мог сработать лишь в одном случае — если Сергей отнесет чучело в коттедж, а не потащит куда-то еще. Подарок Николаю – черт, не лучшая идея. Но теперь уже ничего не изменить.       Лейла тоже села на песок и начала чертить пальцем слова старой турецкой песни.       Сергей нашарил в кармане смятую пачку сигарет, вытащил одну, сунул в рот, но не зажег. Ему нравился вкус табака, никотина и тонкой бумаги, такой вяжущий и горьковатый. В детстве, до знакомства с курением, он жевал спички.       Сергей приехал из Ялты, где располагался подпольный завод, чтобы заменить погибшего Степана. Вообще-то Степана схватила полиция, но Щукин нашел способ закрыть ему рот до допроса. «Земля ему пухом, — сказал Коля по телефону. — Приезжай. Я тут почти один».       У Щукина оставалось все меньше по-настоящему верных людей, появлялось больше наемников, которые работали только за деньги — как эти парни, семь воронов, готовые продать босса, если их прижмут. Сергею было тридцать семь. Пятнадцать лет назад Щукин спас его от нищеты, и с тех пор Сергей был ему верен, как навеки прирученный пес.       Вопреки высказыванию Экзюпери, Щукин не был в ответе за тех, кого приручил; он бросал их, как змея бросает старую шкуру, закапывал в листья, заставлял исчезнуть. Нельзя было его предавать. Нельзя было показывать слабость.       Взамен Щукин давал деньги — много денег — и призрачную защиту. Сергею нравилось чувствовать себя нужным. Если удастся получить инструкции, то возможно повышение, он может заменить предателя-Игоря.       Чучело стояло в большом полупустом зале, рядом толпились парни. Они курили, болтали, топтались — ждали. Здесь пятеро, в подвале еще пять, во дворе, у машин — двадцать. Тридцать человек, связанных одной неясной судьбой.        — Как та девчонка связана с Колей?       Сергей вынул сигарету изо рта, сунул ее, мокрую, в карман. Обернулся:        — Я откуда знаю? Коля говорит, что она сама его нашла. Отправила ему фотку одной страницы из инструкций. Он и поверил.        — Он вообще доверчивый, — хмыкнул парень. — А что за чучело? Сама, что ли, сделала? Надо было ее сюда притащить.        — Слушай, Леша, — Сергей подошел к парню и дернул его за воротник. — Вот когда будешь командовать своим отрядом — тогда и думать будешь. А пока не рыпайся и делай, что говорят.        — А что говорят? — не унимался этот Леша. — Никто пока не позвонил. Кинула она!        — Как она кинет? — вмешались другие. — Ей лет пятнадцать, Антон ее на месте прихлопнет!       Сергей взмахом руки заставил их замолчать и отошел к чучелу. Он никогда раньше не видел такое — мертвые животные, набитые черт знает чем, как восковые фигуры… нет, как мумии египтян. Иллюзия жизни. Его охватила резкая брезгливость — такое бывало при виде пауков или раздавленных тараканов, из которых вытекал коричневый густой сок. Хотелось отряхиваться и отряхиваться. Сергей вытер лицо руками, словно там была грязь, и вздрогнул — зазвонил телефон.        — Слушаю! — выкрикнул, забыв, с какой мелкой сошкой говорит. Парни переглянулись, подошли ближе. Кто-то осторожно погладил чучело и цокнул языком.        — Спасибо, — сказала девчонка. — Деньги взяла. Скажу.        — Эллочка Щукина*, блин, — рассмеялся Сергей, выдохнув. — Давай быстрее!       Парни обступили его, настороженно прислушиваясь. Сергей оглядел их уже спокойно, кивнул — мол, скоро все будет. Девчонка медлила, будто не могла вспомнить слова.        — Подарок Николаю. Они там. Внутри.       Так он и думал! Приглядывался к чучелу, пока его несли к машине и засовывали в багажник, раздумывал — с чего бы неизвестной турецкой девчонке дарить Николаю эту странную вещь? Недалеко ушла, банально.        — Как открыть? Брюхо ей распороть? В мамаше или в детеныше?        Парни тихо засмеялись — похоже, они тоже давно поняли, что к чему. Начали оглядываться, ища нож. Кто-то позвал Марину, чтобы принесла нож с кухни.        — Мать. Нажми на глаз. На правый. А чтобы закрыть — на левый нажми.        — Молодец, девочка моя! А не наврала ты дяде Сергею, а?        — Ты говоришь, как педофил, — неожиданно грамотно огрызнулась девчонка. — Деньги у меня, чего мне врать? Gerızekalı*!       Последнее слово Сергей не понял, но усмехнулся:        — Ладно. Передай трубку посланнику. Если наврала — посмотрим, что с тобой делать.       Послышался шорох в трубке, и посланник выдохнул:        — Алло, брат?        — Так, — Сергей заговорил тише, — девочку оглуши чем-нибудь, свяжи и припаси пока. Деньги забери и принеси обратно, зачем ей столько. Антона прихвати, возвращайтесь. Потом позвоню еще, скажу, что с девочкой делать. Если что — будете из нее инфу вытряхивать.        — Да, — глухо выдохнул посланник и отключился. Сергей повернулся к чучелу. Мать и дитя смотрели жалобно, испуганно и в то же время дерзко, будто Сергей и был тем охотником, который их пристрелил. Он протянул руку, накрыл ладонью узкую морду косули, пощупал. Шкура была гладкой и холодной, глаза — два стеклянных шарика, уши твердые.        — Ловушка, — шепнул Леша. — Вдруг ловушка?       Сергей так не думал. Николай говорил, что девчонке нужны только деньги, а такая упаковка — всего лишь игра. Зачем ей подстраивать ловушки? Знает же, что выживут и заставят ее самой копать себе могилу.        — Сам и нажимай, — заметив, что Сергей ему не верит, Леша отошел в дальний угол, а потом и вовсе выбежал. Еще двое ушли за ним, двое остались — они смеялись и курили. Сергей кашлянул.       Не стал тянуть — нажал. И все-таки съежился, как паук над пламенем, ожидая грома, молнии, яда. И, вздрогнув, отскочил, когда послышался скрежет, и бок косули поехал в сторону. Но ничего не было — только появилась дыра в косуле, черная дыра с чем-то внутри.       Сергей осторожно подошел и, пересилив брезгливость, сунул руку в дыру. Нащупал холодный металл, потом — бумагу, свернутую в трубку. Схватил трубку, вытащил. Развернул.        — Не наврала… — протянул один из парней. Второй бросил окурок в косулю и захихикал. Это действительно были инструкции — несколько свернутых листов с рисунками. Консистенция, доза, количество, кислоты, время — все. Идеальный кокаин в теории, разложенный и расписанный на бумаге. Сергей засмеялся от радости и начал разглаживать бумаги. Из дыры в чучеле вылетали тонкие белые вихри.        — Закроем, — решил Сергей, засовывая инструкции во внутренний карман. — Подарим чучело боссу. Он такое вроде любит.       Знать, что любит босс, было привилегией, и Сергей сейчас гордился собой. Он нажал на левый глаз, и дверца поехала назад, уже никого не пугая.       Сергей отвернулся и вытащил пачку сигарет, вынул одну, теперь собираясь закурить. Почему-то вспомнил, что окурок остался в косуле. Почему-то подумал, что это скоро не будет иметь значения. Парни осматривали чучело, дверца ехала обратно, слышался легкий скрежет, секунды тянулись, как струя сгущенки из банки, Севастополь просыпался, за окнами вставало солнце, инструкции были в кармане, они молодцы. Все сделали отлично.       Луч солнца коснулся глаз Сергея. Это было последнее, что он увидел. Потом — только слышал. Замедленная съемка закончилась, все сжалось в одну жалкую секунду — и брызнуло, загрохотало, загремело. Что-то ударило Сергея сзади, сожгло его спину, отбросило его в воздух — и там же разорвало на части.        — Землетрясение!       Толчок был настолько сильным, что Костя выронил шприц и упал на диван, а Шахин, вмиг опомнившись, успел ударить его кулаком по затылку. Всего один толчок — но он повалил всех на пол. А когда они опомнились, Шахин уже добивал Костю выстрелом в голову.       Щелчки. Затвор. На Шахина полетели пули, быстрые, как рой пчел. Он скатился с дивана, резко поднял стол, прикрылся им. Выглянул — выстрелил, выглянул — выстрелил. Он не видел, едва целился, но уложил, кажется, двоих, осталось двое.       Стратегия оказалась неплохой. Шахин перестал сопротивляться — и его перестали держать за плечи при инъекции. Он думал, что на продвижение потребуются дни, но вот же оно, спасение!       Пули превратили стол в решето, но Шахин успел развязать ноги, выстрелив в пластиковую «веревку», и уложить еще одного. Стрелять он, к счастью, умел неплохо. В него попали два раза — как всегда, в плечо и в руку, но не страшно, одна навылет, другая царапнула.       Шахин вздохнул, сосчитал до трех — и мигом перепрыгнул через спинку дивана, оказался под его защитой. Тотчас над головой засвистели пули, но редкие — остался только один охранник. Испуганный. Встревоженный толчком. Две пули продырявили диван и унеслись к стене. Еще одна чуть не лишила Шахина уха.       Он высунулся из-за дивана и выстрелил два раза — в ногу и в шею, попал. Охранник согнулся, рухнул на колени, зашипел что-то. Пистолет беспомощно дергался в его умирающей руке.        — Замолкни, — бросил Шахин и добил его, уже вставая. Охранник упал и перестал дергаться. Все, наконец, затихло.        — Костя-Костя, — Шахин сунул пистолет за спину, предварительно сосчитав пули. — Что же ты пистолет за поясом таскал? Не знал, с кем дело имеешь?       Все заняло не больше минуты. Толчок, убить Костю, стол, охранники, диван, последний выстрел. Шахин вдруг осознал, что он сделал, и чуть не упал — задрожали колени. Бутерброды приносили давно, в полночь, а сейчас, наверное, позднее утро. Несколько часов назад Шахин ушел в ванную и переждал там кайф, забившись под раковину и глупо смеясь. Наверное, он глупо смеялся, шарил руками по полу, кричал от радости. Или что там наркоманы делают.       Сейчас болела голова, дрожало все тело, он совсем ничего не помнил, но — сам попросил у Кости дозу. Нужно было как-то выжить, и Шахин решил пока не сопротивляться, а сделать вид, что он попался на их удочку. Но толчок изменил все.       Рука противно чесалась на сгибе локтя, а выше — болела остро и горячо. Шахин сел на диван и слабеющими пальцами начал обыскивать мертвого Костю, изредка закрывая глаза, чтобы побороть головокружение. Вертлявая, как змея, мысль пролезла в сознание и не давала покоя: «А вдруг ты просто под кайфом и вообразил все это? Галлюцинации. Как бы ты в одиночку пятерых уложил?»       Ключей у Кости не было. Шахин отпихнул его стриженую холодеющую голову, раздел Костю, разорвал на лоскуты его рубашку. Кое-как, прикусив губы, перевязал плечо — крови там было больше. Встал, тотчас сел обратно, встал медленнее. Голова кружилась не так сильно.       Охранники лежали одинаково — на животе, раскинув руки, сжимая мертвыми пальцами пистолеты. Шахин зачем-то пощупал у одного пульс, удивился — охранник был жив, но кровь, вытекающая из его живота, надежды не оставляла. Шахин обыскал их всех, но ключей, черт возьми, не было.       И тут он увидел струйку дыма, которая тянулась из вентиляционной решетки. Тонкая белая струйка, поднимается вверх, дым легче воздуха. И пришел запах — обыкновенный запах огня, означающий смерть.       Шахин поднялся быстро, яростно протер глаза и с досадой пнул охранника, который лежал ближе. Повертел в руках его телефон, найденный в кармане. Кому звонить? Все же телефон что-то обещал.       «Если ни у кого нет ключей, значит, дверь запирают снаружи. Щукин готов пожертвовать своими людьми, такой уж он. И ты в ловушке. Там вверху пожар, наверное, и толчок — вовсе не от землетрясения. Ты не выберешься».       Но внутренний голос ошибся. Дверь не была заперта.       Шахин и сам этому удивился, даже отшатнулся, когда дверь покорно открылась и показала коридор с белым светом. В коридоре никого не было, за дверью — тоже, и Шахин, перехватив пистолет, осторожно вышел из своей трехдневной тюрьмы. Ботинки тяжело стучали по железному полу. Коридор был узким, раскинув руки, Шахин мог бы коснуться стен, и это пугало. Нервы были похожи на растянутые, размочаленные канаты, Шахин вздрагивал от стука собственного сердца, который стал гулким в такой тишине.       Коридор закончился развилкой. Правая ветвь вела к какой-то двери, за которую не хотелось заглядывать, в конце левой была лестница. Шахин, прикрывая нос ладонью, побежал туда. Все-таки это подвал, он был прав.       У лестницы пахло еще сильнее; не хотелось выбираться наверх, в самый огонь, но разве есть выход? Шахин пошел вверх по лестнице, а дым уже щипал глаза, он кашлял и отмахивался от клубов, будто это могло спасти.       Шахин остановился, уткнувшись головой во что-то твердое, и понял, что это потолок. Лестница закончилась. Дверь, ведущая к свободе, была прямо над головой. Шахин протянул руку вверх, ощупал ее – железная, горячая. Поднявшись еще на ступень, постарался открыть; но на этот раз дверь была заперта.        — Проклятье!       Шахин сел на ступеньки, прижал руки к лицу. Плечо и левая рука ныли, накатывала слабость, становилось жарко, дым начинал душить. Хотелось биться головой об эту дверь, стрелять в нее, пытаться выбить — но Шахин знал, что толку нет. Дверь крепче канализационного люка, ее можно открыть только снаружи. Вот почему Щукин не запер ту, внутреннюю. Психолог, надо же. Дает людям иллюзию свободы.       А может, и та, другая дверь не заперта? Шахин с трудом поднялся и направился в правую ветвь коридора, к двери, которую сперва обошел стороной. К счастью, она действительно была открыта.       Такая же комната — белые стены, свет, диван и столик. Только в углу стоял деревянный шкаф, а в самой глубине комнаты была простая деревянная дверь, тоже белая и едва заметная. Прямо день незапертых дверей, думал Шахин, открывая ее. Ранее он заметил, что правый коридор длиннее левого, а эта комната больше предыдущей. Теперь, поднимаясь по еще одной лестнице, понимал, почему это так.       Сил совсем не оставалось. Даже то, что лестница эта закончилась простым деревянным люком, не особо обрадовало. Хотелось закрыть глаза, уснуть, умереть. Шахин слабо толкнул люк, тот не шелохнулся. Но из маленьких щелей в дереве сочился дневной свет, настоящий, солнечный, непохожий на мертвое сияние ламп из морга, под которыми его держали столько дней. Шахин глубоко вздохнул, собрался — и рывком отбросил люк.       Он был в саду, метрах в ста от коттеджа. Выбрался, зачем-то закрыл люк, протер глаза, огляделся. Сперва Шахин не увидел ничего, кроме света, какого-то странно оранжевого, а потом с изумлением понял — коттедж горел!       Весь, с крыши до основания, уже полуразрушенный, разбросанный по саду кусками дерева, гарью и дымом, коттедж горел. Огня было мало, но осколков — гораздо больше. Что-то обломало ветви деревьев, разбросало машины, как детские кубики, превратило коттедж в горящую черную кучу, откуда еще доносились крики.       Нет, не оттуда — со двора. Шахин пригляделся и, вскинув пистолет, попятился: во дворе, под машинами, рядом с ними, друг на друге валялись стонущие люди. Живые прикрывались мертвыми от дыма. Ползли в сторону, крича от ужаса. Кто-то убегал на четвереньках. Выжившие толпились у далекой ограды темным подвижным пятном. Никто не замечал Шахина.       Пятясь, Шахин добрался до решетки, за которой свистел лесной ветер. Притаился за кустом сирени, подождал, убедился, что никто не видит его — и полез вверх, перепрыгнул, тяжело упал на ту сторону. Яблоня расцарапала ему руки сухими ветками, плечо от падения заныло сильнее, но Шахин подобрал пистолет и, зажимая рану ладонью, быстро пошел прочь.       Он уходил в лес, а сзади догорала крепость Александра Щукина, и его люди стояли у ограды, побитые взрывом, покрытые копотью. Кому пришло в голову взорвать коттедж, интересно? Спасение чуть не убило самого Шахина, но пришло вовремя.       Шахин прислонился к стволу, тяжело выдохнул и, закрыв глаза, усмехнулся. Он был свободен.