Таксидермист

      — Тетя Шукран, я выйду, прогуляюсь?        — Нельзя, — отрезала тетя Шукран, типичная соседка-сплетница из турецких сериалов про счастливую любовь — невысокая, полная, с пухлым недобрым лицом. — Пропадешь.       Аслы дернула плечами от раздражения и снова уткнулась в тетрадь, где проводила вычисления.        — Десятое ноября… — шептала под нос, — потом… двенадцатое? Когда я с ним столкнулась… Да, Шахин был в Измире, а мы… Нет, тринадцатое. Тогда…       Тетя Шукран возилась на тесной кухне, доносился запах кофе, который Аслы теперь терпеть не могла. Почему Бахар решила затолкать ее именно в эту дыру? Зимний Бодрум — не лучшее место отдыха. Море серое, как и небо над ним, повсюду толкаются хмурые холодные люди, а о клубах и думать нечего… Впрочем, в последнее время слово «клуб» вызывало только тошноту и неприятную резь в глазах.       К кофе тетя Шукран подала курабье*, а сама уселась напротив с чашкой, пристально глядя на Аслы.        — Может быть и от стресса… — бормотала Аслы, перечеркивая даты. Сегодня первое января, прошло уже столько недель… Многое должно было забыться, но не забылось, она помнила даже ярче — каждую секунду, каждое прикосновение. Не Шахина — Мехмеда.        — Что ты там пишешь?       И так — каждый день. Контроль, какой Аслы и не видела раньше; по сравнению с тетей Шукран отец и сестра показались тряпичными ангелочками.        — Ничего, — она закрыла тетрадь и, не взглянув на кофе, отвернулась к окну. Три кресла, она у окна, столик посередине, там кофе и тарелка с печеньем. У двери — большой комод, коричневый и замасленный от времени, с дюжиной ящиков. Тетя Шукран назвала эту комнатку «гостиной», только гостям здесь даже встать негде.        — Спусти ноги с кресла, дочка.       Аслы фыркнула, но села «как подобает», одернула старый розовый свитер. Ночами, пытаясь заснуть в узкой кровати, она думала — неужели можно так жить? Надевать старые свитера и поношенные джинсы, завивать волосы за семьдесят лир*, печь курабье, а по праздникам — пахлаву, проводить вечера в продавленных креслах с тетками-соседками, а потом — выйти замуж и превратиться в одну из них? Прогресс, пресловутая глобализация, Запад с его наушниками без проводов, игровыми ноутбуками и новыми моделями нижнего белья… Аслы, которая долго плавала в этом бассейне новизны и свободы, не понимала здешнюю жизнь. Отсталую жизнь, полную унизительного повиновения.       Мехмед был неуклюж и слишком горяч, но даже по Мехмеду она, запертая, скучала. «Ради твоей безопасности, — сказала Бахар перед отлетом в Крым. — Там тебя не найдут эти акулы и щуки. Слушай тетю и не делай глупостей».       Аслы и не делала. Пять дней просидела рядом с тетей, словно привязанная к ее длинной юбке, и поняла, что излечилась от чувства вины. Все чаще вспоминался Мехмед; запаха не было, только глаза. И слова его: «Я тебя люблю». Действительно ли он так говорил? Может, просто повторял за ней?        — Тетя Шукран, — Аслы откинула косу за спину и умоляюще улыбнулась. — Всего на час. Пожалуйста.        — Сиди, где сидишь, — брякнула Шукран, разглядывая чашку с разводами кофейной гущи. Что она видела в этих темных пятнах? Аслы никогда не верила в гадания.       Почти полдень. Аслы вздохнула с отчаянием, поднялась и, задев коленом тарелку с курабье, ушла к себе.        — Осторожней! — крикнула ей вслед Шукран. — Что за невоспитанная! Брала бы пример с сестры!       «Мы не знаем, какие у Щукина связи и как он выслеживает людей. Отдай свой телефон. Возьми вот этот — с него можешь мне звонить».       Аслы заперлась в «своей» комнате, повертела в руках старый кнопочный телефон и с досадой бросила его на кровать. В этой комнате когда-то жила дочь тети Шукран, однокурсница Бахар. Кажется, ее звали Селин. Да… И она умерла в тот год, когда Аслы закончила лицей.       Тетя Шукран обвинила в смерти Селин ее саму. Мол, не поехала бы в Стамбул, не сбила бы ее машина. «А все эти ваши университеты. Лучше бы замуж вышла». Бахар объясняла возмущенной Аслы, что это шок. Аслы так и не увидела тетю Шукран плачущей или удрученной — та все время твердила про замужество, ела миндаль, а на похоронах поссорилась с Бахар из-за какого-то забытого пустяка. И все же Бахар помогла ей и тогда, и позже. И сейчас даже заплатила за проживание Аслы. За то, чтобы Шукран «держала ее крепко».       «Пончик, у нас что, родственников каких-нибудь нет?»       «Есть, но у них будут искать в первую очередь».       «Ну тогда возьми меня с собой в Крым».       «Ты что? Никому нельзя верить. Так у тебя хоть будет шанс».       «Это Шахин тебе так сказал? Это все его план, да? Поймать главного, не сдавать полиции, а поехать в Крым. Ты ему так доверяешь?»       «Нет. Просто он мыслит здраво».       «А, вот как теперь это называется! Ты что… Бахар?! Нет… Ты же не…»       «С ума сошла?!»       «Тогда почему ты его простила? После всего, что он с нами сделал. После отца!»       «А почему я простила тебя, Аслы? Почему?..»       Тогда Аслы так и не ответила. Не было ответа и сейчас. Возможно, сестра любила и жалела ее, а возможно — хотела позже отомстить. Может, они с Шахином вообще сговорились с самого начала, чтобы сломить Аслы и лишить ее наследства. А может, Бахар попросту не сумела ее простить… и притворялась.       Аслы сдвинула занавески, дернула ручку окна. Можно открыть и впустить воздух.        — А может, все-таки стресс.       Бывает такое, она читала в Интернете. Но стоит проверить; к тому же, это повод прогуляться. Зимний Бодрум не понравился ей, но улицы, пусть серые и холодные, все же лучше двух пропахших печеньем комнат.       Будет холодно. Аслы полезла под кровать, вытащила оттуда уже запыленный кошелек. Его еле удалось спрятать и привезти — Бахар запретила ей брать с собой деньги или одежду. «Понадобится что-то — попросишь тетю Шукран, она принесет. Слушай, Аслы. Если выйдешь из дома — тебя попросту убьют. Или похитят. Потерпи».       Аслы терпела до сегодняшнего утра. Но так больше нельзя, она личность, она может и сама себя спасти.       Она спрятала кошелек под свитер, поежилась и влезла на подоконник. Окно с деревянной рамой открывалось внутрь. Аслы свесила ноги, протиснулась в узкую раму — и спрыгнула в сад. Осторожно прикрыла за собой окно, но закрыть совсем не могла. Тетя Шукран догадается и так.       В саду росли мерзлые яблони, растопырившие ветви, как пальцы. Аслы пробралась к забору, с трудом, проклиная свой рост, перелезла через доски. Дальше была пустая узкая улица с такими же домами — много красных крыш, голых деревьев и однообразия. Аслы огляделась. И где же искать?..       Будь у нее смартфон с Гугл-картами… Или хотя бы бумажная карта Бодрума. Она была здесь, но летом и в большом отеле с бассейнами, а не в квартале. Аслы наугад пошла вверх по улице, надеясь, что когда-нибудь наткнется на море и сориентируется по нему.        Улица вывела ее к парикмахерской. Оттуда вышли две женщины с одинаково короткими рыжими волосами, и Аслы неуверенно застыла у них на пути. «Изоляция вредит нервной системе, — говорил преподаватель философии на первом курсе. — Собственно, поэтому Ницше и писал такие книги».       Парикмахерская, продуктовый магазин, какой-то мальчишка в синей куртке — попрошайка, наверное. Женщины прошли мимо. Аслы резко развернулась и крикнула им в спины:        — Где мне найти аптеку?       Женщины обернулись одновременно, как два робота с одинаковой программой, и чуть ли не хором посоветовали Аслы пройти до конца улицы и свернуть направо. И ушли, столь же одинаково качая круглыми красными головами. Мальчишка оглядел Аслы оценивающе, весь подобрался, как голубь в холодный день. Все казалось странным. Аслы направилась к аптеке, чувствуя, что на нее кто-то смотрит. Глаза, открывшиеся на стенах, на стволах, на небе. Не стоило выходить.       У двери, обклеенной объявлениями, Аслы остановилась, вытащила кошелек. Дернула ручку — открыто, к счастью.       Девушка за стойкой что-то быстро писала в толстую тетрадь. Аслы зачем-то оглядела себя, вздохнула. Это из-за стресса, точно. В пятнадцать лет тоже так было. И даже дольше.        — А если нет? — неожиданно сказала вслух. Девушка выронила ручку:        — Извините?        — Ничего. Дайте два теста на беременность.        — У нас только Freely*, подойдет?        — Да.        — Десять лир, — девушка протянула две коробки, взяла купюру, кивнула с улыбкой, в которой угадывалось сожаление. Поняла Аслы без слов — поздравлений тут не требовалось. Это султанш в исторических сериалах поздравляли с беременностью, а у Аслы…       Может, еще пронесет. Лишь одному Аслы могла порадоваться: ребенок точно не от Шахина.       Не хотелось возвращаться домой, хоть и было ужасно холодно — ветер проникал через свитер, морозил кожу, Аслы перешла сначала на быстрый шаг, потом на бег. Но лучше бы она замерзла здесь, на неизвестной улице Бодрума… Аслы совершенно не знала, что сделает, когда узнает результат. Что будет, если одна полоска? Она разочаруется или обрадуется? А если две? Она уже давно не радовалась, не плакала, не жалела; чувства медленно ушли, оставив свои блеклые тени. Убить себя не смогла, уйти от сестры не смогла, сбежать не смогла. Она до омерзения слаба.       Всего две улицы — а показалось, что прошла целый город. Аслы остановилась у забора, вгляделась: окно все еще было открыто — так, как она его оставляла. Может, тетя Шукран до сих пор не спохватилась. Аслы полезла обратно во двор, но вдруг, уже перекинув на ту сторону левую ногу, замерла в этой странной позе.       Мальчишка у парикмахерской не был попрошайкой, не был вором. Его посадили туда специально, и Аслы — его единственная цель. Вот почему он на нее так смотрел.       Аслы перескочила через забор, зацепилась ногой за доску, рухнула. Тут же встала, подпрыгивая от боли, побежала к дому. Нужно скорее укрыться, позвонить Бахар, в полицию, куда-нибудь еще… Черт, надо было взять телефон! Почему тетя Шукран не хватилась ее? Ведь прошло уже с полчаса…       Мальчика не было у парикмахерской, когда Аслы возвращалась. Он мог видеть, из какого дома она вышла. Аслы вдруг захотелось сесть на землю, схватиться за голову и громко закричать от страха и боли. Стало еще холоднее.       Она пролезла в дом, быстро закрыла окно, огляделась. Телефон по-прежнему лежал на кровати. Изменилась только дверь — она была открыта настежь, железная перемычка, запиравшая дверь изнутри, валялась на полу. Били сапогом, подумала Аслы зачем-то. Села на кровать, сжала телефон в руках. Пахло свежим печеньем и кофе. И, кажется, кровью.       Тетя Шукран наверняка мертва.       Эта мысль ударила Аслы по голове, и она резко очнулась, как вынырнула. Выдохнула. Сунула телефон в узкий карман джинсов, посмотрела в окно. На заднем дворе — никого. Дома, судя по тишине, тоже никого не было. Аслы сняла домашние тапочки, в которых, кстати, и сходила в аптеку. Может, поэтому женщины так смотрели на нее? У нее не было выхода.       Вот уже много лет она твердила себе это, как собственное философское учение. На самом деле никогда нет выхода, жизнь заперта, как клетка, и Аслы — в ней; волнистый попугайчик бьется клювом о прутья, щурится от света диско-шара. Свобода — или ее иллюзия.       Аслы вышла из комнаты, держа руки перед собой, будто в них было оружие. Тут же, пройдя всего три шага, споткнулась о тело тети Шукран.       Ее убили выстрелом в спину — кровь вытекала из дырки в джемпере, делая его из голубого неприятно фиолетовым. Впитывалась в шерсть. Аслы взвизгнула, прижала руку ко рту и, отскочив, ударилась спиной об стену. В гостиной, на креслах у окна, сидели двое мужчин; они съели все печенье.        — А! — вскрикнул один из них. — У нас гостья!       Аслы вскрикнула тонким, почти детским голосом и кинулась обратно, схватила дверь, рывком прикрыла ее. Но снаружи резко, сильно ударили — и Аслы отлетела вместе с дверью, упала на спину. Отползла к кровати.        — Иди сюда, сладкая моя, — поманил пальцем тот, который первым позвал ее.        — Кто вы?!       Они рассмеялись. Потом схватили ее — один за ноги, другой за плечи; рывком подняли, поволокли в гостиную. Свитер задрался, кошелек и тесты выпали, остались на полу спальни.        — Пустите! — кричала Аслы. — Я… я вам… у меня деньги! Есть деньги! Дого… догово…        — Умолкни, — сказали ей ласково, дотащив до наружной двери и прижав к стене. И ударили — сначала по щеке, жгуче и резко, потом по затылку. Чем-то твердым ударили, а чем — Аслы так и не узнала; она сползла по стене, и, уже угасая, почувствовала их руки, небрежно подхватившие ее.

***

       — Крымские названия, должно быть, понятны туркам. Языки похожи, я слышал. Человеку, не знающему татарский, названия кажутся экзотическими. Еникале, например. Как звучит, а? А Кара-Даг?       Бахар кивнула, покачивая бокал, в котором тягуче плескалось красное вино. Щукин говорил уже долго — начинал с Симферопольского офиса, перешел на Вторую Мировую, заканчивал экзотикой Крыма. Бахар нравилось здесь, в стране гор, лесов и моря, которые сменяли друг друга на каждом шагу. Хорошо бы нарисовать все это, уместить на одной громадной картине, залить холст синевой воды, серостью неба и скал, зеленью редких кривых сосен…       Щукин не вписывался в беспорядочную Крымскую красоту. В нем не было даже обаяния стареющих актеров Голливуда: только костюм-тройка в полоску, надоевшие бакенбарды и речи под вино. И тонкие сухие пальцы, которыми он касался рук Бахар, когда они танцевали, — полчаса назад.       Домик в лесу, почти в горах, далеко от посыпанного фейерверками города. Щукин сказал, что это Карадагский лес. Они уже съездили в Симферополь, все бумаги подписаны, контракт закреплен. Щукин предложил отметить, Бахар согласилась охотнее, чем могла бы при иных обстоятельствах. Она могла бы отказать, не будь Анны… и Шахина. Да, и его надо спасти. И только потом — отдать в полицию.       Последние несколько дней Бахар ярко красилась, распускала волосы и чаще улыбалась, а Щукин постоянно прикасался к ней — на собрании в Симферополе, подавая воду, на обратном пути, в такси, на прогулке… Ему сорок восемь, усмехалась Бахар про себя, а ей — двадцать шесть. Любовь всем возрастам покорна? Да только это совсем не любовь.       Она невзрачна. Совершенно — бледная, с тонкими чертами лица, глаза блеклые, ресницы короткие. В таких не влюбляются стареющие русские, такие не вызывают острое желание. Она похожа на мать, только выше, стройнее и сильнее духом. «Будь проще, — говорил ей как-то однокурсник. — К таким легче прилипнуть. А ты отталкиваешь даже первым взглядом».       Бахар не нуждалась в парнях, друзьях и подругах, и она уж точно не могла подумать, что именно в нее влюбится Александр Щукин, убийца, наркоторговец и просто плохой человек. Нет, здесь что-то другое. Шахин говорил, что Щукин знает Аслы. Тогда почему?..       Бахар почти не пила, боясь опьянеть; Щукин тоже не спешил наливать еще, все смотрел на почти пустой бокал и говорил, говорил. Неважно уже, что. Бахар не слушала, думала об Аслы. Как она там, в Бодруме? Ни разу не позвонила, эх, эгоистка…        — Черная Гора… — доносились обрывки. — Шатер… Севастополь героем называют… Люблю Крым, особенно… Бахчисарай, родина… Вы там бывали? Нет же, я забыл… Я вас отвезу… Позже. Ай-Петри?.. А Ялта! Вы влюбитесь в Крым… Ты.       Бахар вздрогнула. Все, этим «sen» он стер оставшиеся границы. Водитель, привезший их сюда, уехал, машины нет; они в доме совсем одни. Один этаж, один большой зал с камином в глубине, стол на двоих. Дверь. Там, наверное, спальня.       Бахар не знала, как далеко он должен зайти, чтобы можно было остановить. Прикосновение? Поцелуй? Постель? Неожиданно она вспомнила, что еще ни разу не была с мужчиной, но это даже не испугало ее. До этого точно не дойдет.        — Я же тебе тоже нравлюсь, — Щукин отставил бокал и взял ее за руку. Бахар пожалела, что не может притвориться покрасневшей, и опустила голову. «Помни, ты — дурочка, влюбленная в бандита, который вдвое тебя старше. Всего на пару часов».       Это говорила Настя, неожиданно оказавшаяся хорошей шутницей. В девочке-гречанке проснулась странная сила, заставившая ее взять пистолет и прийти с Мехмедом сюда, притаиться в светлом лесу. Полдень — странное время для свиданий. «В восемь я за вами заеду, будьте готовы. Крымские горы хороши при дневном свете. В десять будем уже пить вино и любоваться лесом. А в двенадцать…»       Щукин поцеловал ее руку холодными губами, потом за руку же притянул Бахар к себе и…       И у него зазвонил телефон. Бахар легко вырвалась, смущенно улыбнулась и быстрыми глотками выпила вино. Щукин, глядя на нее с усмешкой, хотел уже сбросить вызов, но пригляделся — и, торопливо извинившись, ушел за стеклянную дверь террасы.       Бахар резко выдохнула, выхватила свой телефон и настрочила: «Вы где?»       «У самой террасы», — быстро пришел ответ. «Что делать? Мы его видим».       «Я попрошусь в уборную и напишу. Тогда входите. Не сейчас».       По шагам она поняла, что Щукин возвращается, и спрятала телефон, налила себе вина — много, полный бокал. От волнения перехватывало дыхание. Почему они все-таки просто не пошли в полицию?       Когда Щукин вошел, на его лице уже была маска вежливости, лишь на мгновение мелькнула темная злость, которую Бахар тут же заметила. Кто ему звонил? Она не слышала его голос — значит, он просто слушал. Всего минуту, даже меньше.        — Продолжим, — улыбнулся, опять своим акцентом превращая мягкий турецкий во что-то холодное и жесткое. — Как много вина… Выпить любишь?        — Люблю, — хмыкнула Бахар, но к вину не притронулась. Оглядела стол, потянулась за салатом. Щукин перехватил ее руку:        — Мы сюда не завтракать приехали.       Было в его тоне что-то странное, ледяное, чересчур резкое. И он больше не улыбался. Бахар левой рукой еле вытащила телефон из кармана, положила его на колени, включила экран. Щукин крепко сжал ее ладонь, а потом — переплел ее пальцы со своими. Бахар, притянутая к нему, прижатая к столу, не видела экран, наугад тыкала пальцем по сенсору. Черт возьми! Сообщения — вторая иконка слева. Но как она текст наберет?        — Где здесь ванная?        — Так хорошо сидим, — Щукин взял свой бокал, выпил остатки вина. — Ладно. У самого входа дверь.       Он отпустил Бахар, и она медленно встала, успев сунуть телефон в карман платья, спустилась по ступенькам, которые отделяли зону столовой от гостиной с камином — и вскоре оказалась за спасительной дверью. Огляделась, отошла к деревянному шкафу.       Сообщение от Мехмеда. Зачем он пишет, а если бы у нее не было на беззвучном, а если… Тут Бахар открыла сообщение — и едва не упала, схватилась за угол шкафа.       «Звонил Шахин. Он сбежал. Коттедж кто-то взорвал».       Это означало… Что это означало? Как Шахин смог сбежать, там же его тридцать человек сторожили, как? И кто взорвал коттедж, неужели он сам? Думал, что Щукин там?       «Где вы?» — не это сейчас имело значение, но Бахар было нечего сказать, а ответить нужно было.       «Там же. Надо уходить».       Бахар согласилась с этим сразу. Но как? И к тому же, спасся Шахин, а не Анна. Вряд ли Настя будет рада отступлению.       «Входите».       Мехмед, возможно, что-то еще написал бы, только Бахар не стала ждать. Спрятала телефон, вымыла руки холодной водой, вытерла. В прохладной белой ванной было успокаивающее одиночество. Но уже слишком поздно отступать.       Бахар могла бы подумать, что это ловушка, но она сама предложила уехать куда-нибудь в горы, когда Щукин заговорил о праздновании удачного контракта. «Подальше от суеты, — сказала она банально и смущенно. — Подальше от города».       Но нет, погоди! Она споткнулась на самом пороге ванной, не вышла, остановилась у двери. Щукин вполне мог подготовить все заранее. Если он знал Аслы, тогда почему подписал контракт с Бахар? Щукин женат, имеет дочь, это совсем не любовь, но что? Такая изощренная месть?       Внезапно все это перестало быть догадкой. Никакого влечения не могло быть, это Щукин заманил ее сюда, а не она его. И, вернувшись сейчас, она выслушает его версию событий. «Я пригласил тебя сюда, чтобы поставить точку, — заявит он, попивая вино. — Маленькую точку тебе на лоб. Из нее будет литься кровь. Немного, с бокал вытечет».       Бахар посмотрела в зеркало, вгляделась в свои блеклые, испуганные сейчас глаза. Оглядела комнату — ничего, что могло бы сойти за оружие. Даже в душевой кабинке нет шланга, а кран не выломать. И нет у нее на голове ни шпилек, ни невидимок. Пистолет, маленький и удобный, в сумке, а сумка рядом с Щукиным.       Бахар переступила с ноги на ногу, и острые каблуки цокнули по кафелю. Вот! Она скинула туфли, подхватила одну, крепко сжала. Можно выходить. Спрятала руку за спиной, вышла из ванной.       И тут же едва не бросилась назад, услышав грохот и звон. Дверь террасы полетела на Щукина осколками, он упал на стол, прикрылся руками. Дунул ветер, и в проеме, ломая оставшееся стекло локтями, появились Мехмед и Настя; они схватили Щукина за плечи. Приставили пистолеты к его голове.       Мехмед, проклятье, в плане не было разбитого стекла! Бахар, все еще сжимая туфлю, сделала два шага вперед. Но тут из той самой двери, за которой вроде была спальня, начали выбегать люди. Пять… восемь… двенадцать! Пятнадцать. Они не видели Бахар, она вовремя притаилась за открытой дверью, прижалась к стене. Они окружили стол, встали у ступенек, вскинули пистолеты — все как один. Пятнадцать против двух.       В пяти шагах от Бахар был выход, был свежий лес, была жизнь. В ста метрах отсюда, под сосной, стояла машина, взятая напрокат, — путь в город, путь к свободе. Если выбежать…       Но Бахар не выбежала бы никогда. Она только прислушалась — теперь все, что говорил Щукин, стало важным.       А он смеялся. Громко, раскатисто, как летний гром, как победитель. Хоть и был прижат к столу двумя пистолетами.        — Кто коттедж спалил, смельчаки? А? Ты, Настенька?       Настя хорошо держалась. Губы поджала, волосы заплетены, чтобы не мешали, пистолет не дрожит в привыкших к нему руках. Бахар мысленно подбодрила ее — было до рези в сердце жаль эту девочку, почти ровесницу Аслы. «Убить Щукина надо быстро, — говорил Мехмед вчера. — Но его смерть нам ни к чему. Это Шахин за ним гонялся, как лев за антилопой, и в итоге промахнулся. Яды эти все, ловушки, таксидермия. Никогда не одобрял. Зачем так играть?»       Сейчас Бахар понимала, зачем. Даже ей захотелось помучить Щукина, добиться страха в его глазах, пытать его до криков и мольбы. Чтобы он раскаялся.        — Александр Щукин не умеет проигрывать, детки. Уберите пистолеты. Все равно не уйдете живыми.       Словно доказывая эти слова, Щукин начал медленно подниматься. Его держали за руки, пистолеты были у его головы, но он поднимался — и поднялся, никто не выстрелил. Бахар заметила, что рука Мехмеда дрогнула, и пистолет съехал с виска на ухо. Настя выпрямилась и как-то жалобно огляделась.        — Ну? Вот же я, перед вами. Жаль, спиной стою. Почему не стреляете? Значит, не можете выстрелить. Опустите пистолеты. Давайте поговорим.       Щукин теперь начал разворачиваться, убирая со своих плеч их руки. И они поддались, дали ему повернуться. У него Анна, подумала Бахар. Если убьют — никогда больше не увидят девочку.       Щукин теперь смотрел на Мехмеда и Настю, стоя спиной к столу, а снизу на них смотрели пятнадцать пистолетов, а из полутьмы за дверью ванной — испуганная Бахар. Надо выслушать.        — Ну, смелые, это да. Я вот Шахину говорил, что никто не будет его искать, но нет…        — Что ты с ним сделал?! — не выдержал Мехмед. — Что ты с ним сделал, собака?!        — Подарил ему кое-что. Ну, встретитесь, сами узнаете. Если из-за него пришли сюда, то зря. Он сбежал. Подорвал мой коттедж — и сбежал. Ищите теперь в лесу!       Настя выступила вперед, сжала пистолет обеими руками, ткнула дулом Щукину в лицо:        — Не из-за него. Где моя сестра?       Щукин ответил не сразу. Если бы Бахар была там и видела его глаза в эту секунду! Наверняка там было недоумение, наверняка он замешкался не просто так. Может, Анна…        — Там, где ей весело.        — Где! — выкрикнула Настя, рванувшись к нему. — Моя! Сестра?!        — Но ты же не выстрелишь, — издевался Щукин. — Кстати, где Бахар? Где ваш идейный вдохновитель? Думала, что заманила меня в ловушку, а на деле попалась сама… Бахар! Милая! Где ты прячешься?       Нельзя было терять время. Бахар вынырнула из полутьмы, перехватила туфлю и, размахнувшись, бросила ее в голову одного из пятнадцати телохранителей. Попала. Послышался выстрел. Второй, третий — сработало, они стреляли машинально, Щукин закричал что-то на русском… Бахар потеряла Настю из виду, только маячила спина Мехмеда, они куда-то бежали — вроде на террасу. Отстреливались. Звон — попали в бокалы. Грохот — перевернулся стол. Шум — это в ушах. Свист — пуля летит к ней. Стук — чуть не попали в ногу.       Бахар ахнула, очнулась и побежала к выходу, толкнула тяжелую дверь, выпала из грохочущего тяжелого дома, поднялась. О Аллах, что это все… что это? Как он узнал, как он подстроил?!       Сразу подвернулось дерево, и Бахар спряталась за ствол, прижалась к коре, босая, в одном платье, неуместно красивая на фоне леса. Дом трещал, как кузнечик летом, от выстрелов. Не какофония, но даже ритмично. Настя и Мехмед выбежали, это она видела ясно, а дальше… Они успели добраться до машины?       Из дома выскочили люди Щукина, огляделись, держа пистолеты дулом вверх, словно ковбои из старых вестернов. «Ты выстрелил ему в спину», — сказал как-то один тамошний герой. «Он стоял ко мне спиной», — ответили ему. Люди Щукина разбегались по лесу, перепрыгивая через корни, что-то крича на русском, иногда стреляя. Один пробежал мимо Бахар, и ее обожгло морозом страха. Но он не заметил.       Бахар осторожно выглянула из-за ствола. Двор опустел, дверь осталась открытой, Щукин не появлялся. Выбежали не все, примерно половина еще внутри. Или на заднем дворе, за террасой, вяжут Настю с Мехмедом — или ищут их. Бахар тщательно прислушалась, надеясь уловить шум мотора, но были только выстрелы, свист голых веток на ветру и редкие русские выкрики. Что она могла сделать? Умереть вместе с ними?       Шорох. Так шуршат шины по земле. К дому подъехали четыре машины, три приземистые, одна вместительная, большая. И появился, наконец, Щукин. Он огляделся, присвистнул и, скользнув взглядом по стволу, за которым Бахар умирала от ужаса, сел в приземистую машину. Дверцу той, что больше, сдвинули в сторону. Парни выходили по двое-трое, рассаживались по машинам. В газель затолкали — Бахар вновь увидела ясно — ослабевшего и вялого Мехмеда. Он вроде был без сознания. И еще кого-то погрузили туда, уже мертвого. Стук и щелчки — закрылись двери. Гудение — заводят мотор. Уезжают.       Бахар стояла неподвижно, скосив глаза до боли, следила за машинами. Первой тронулась та, в которую сел Щукин, за ней и остальные. В ряд уезжали от дома, ставшего кладбищем. Вслед им несся ветер, освистывая их.       Но в лесу еще семь-восемь парней, и они ищут Бахар. Она с трудом убедила себя выйти из-за ствола: открытый двор казался одним большим тиром, где она — мишень. Побежала к дому, почти не чувствуя, как холодно босым ногам. А если там…       Выстрел! Совсем близко, кажется, на заднем дворе. Бахар замерла — она уже была в доме, пробиралась, дрожа, к столу. Опомнившись, упала рядом с креслом, закрыла голову руками, прислушалась. Больше ничего. Может, было падение тела. Почему-то Бахар была уверена, что стреляли не в воздух.       Шаги. Легкие, неуверенные, слышен хруст — ступает по стеклу. Бахар медленно убрала руки с лица, так же медленно выглянула. И, подскочив, бросилась вперед, к Насте, которая стояла у стола и качала головой, что-то шепча.       Молодец, девочка!        — Я его убила, — сообщила Настя, когда Бахар рывком обняла ее и тут же отпустила. — Попала, представляешь? Впервые стреляю в человека.        — Все когда-нибудь впервые случается, — голос Бахар дрожал. Она и сама уже вся дрожала, с рук до коленей, но нельзя было срываться и плакать сейчас, когда девочка нуждается в утешении. Шутка ли — человека убила! Интересно, это Шахин ее стрелять научил?       Бахар нашла среди осколков тарелок свою сумку, измазанную каким-то салатом. Пистолет все еще был там. Теперь, сжимая настоящее оружие, она немного успокоилась. Это был пистолет отца, который она держала в руках третий раз в жизни. И, разумеется, ни разу еще из него не стреляла. Но она сумеет — если даже Настя сумела.        — Пойдем, — Бахар взяла Настю за руку. — Машина всего в ста метрах. Они далеко ушли, криков уже не слышно. Этот откуда?       Последний вопрос она задала, перешагивая через мертвое тело в черном пиджаке. Настя пожала плечами:        — Вылез из-за спины. Я выстрелила быстро. В горло.        — Идем, — подбадривала ее Бахар, чувствуя, что она понемногу успокаивается. — Выберемся отсюда… живыми.        — Мехмеда забрали. Он ранен. Ему в ногу… кажется, в ногу стреляли.       Бахар резко остановилась, так, что Настя, держащая ее крепко, дернулась назад. Если Мехмеда забрали…        — Подожди-ка, — Бахар забежала обратно в дом, ногами отбросила осколки, поискала глазами… Под столом не было, у окна — тоже. Черт, неужели…        — Что ты там ищешь?        — Телефон Мехмеда.        — Да он у меня!       Бахар выдохнула — это хорошо. Настя вытащила телефон из кармана, протянула ей; но звонить здесь было опасно, и Бахар вновь потянула ее к лесу. Они выбежали на задний двор, держась за руки и размахивая пистолетами — две светловолосые девушки, одна в коротком синем платье, другая в свитере и в джинсах, обе перепуганные. Никого не было. Бахар потащила Настю к кустам, за которыми должна была стоять машина. Вот, кусты, полянка, сосна. Машину прикрыли ветками, кое-как замаскировали, и Бахар с Настей исцарапали себе руки, пока убирали это. Залезли в салон.        — Помоги, Аллах! — прошептала Бахар, поворачивая ключ. Машина завелась — и вылетела из кустов, ветки с визгом выпустили ее; Бахар нажала на газ.       Треснул одинокий выстрел — и угас в свисте ветра. Лес окружал несущуюся машину шелестом, хвоей и ветками, обещанием отдыха и спокойствия, и где-то в его глубине еще бродили люди Щукина, разыскивая Бахар.       Когда ни криков, ни выстрелов больше не было, Бахар сбавила скорость, левой рукой взяла у Насти телефон и начала неуклюже искать журнал вызовов. Последний входящий — полчаса назад. Как, неужели с разговора в ванной прошло всего полчаса? Разговор отошел в воспоминания, по дальности сравнявшись с выпускным балом, а тут… Бахар ткнула пальцем в номер.        — Поговори, — отдала телефон Насте, когда пошли гудки. Та взяла без недоумения, видно, догадывалась. Умная девочка. Такие не влюбляются в таксидермистов. Бахар вновь прибавила скорость и с ненавистью откинула с плеч волосы; жаль, резинки нет. Лес скоро закончится, она запомнила дорогу — до города ехать недолго. А ведь она могла и умереть. Эта мысль совсем не испугала Бахар; позже, ночью, оставшись в одиноком номере, она поплачет, а пока — нужно быть сильной. Нужно спасти Мехмеда, Анну, всех. И уничтожить Щукина.        — Шахин! — вскрикнула Настя и тут же заплакала, будто все дни сдерживалась именно для этого момента. И голос ее тут же сломался, и Бахар тоже сломалась — сжала руль, прикусила губы, но слезы полезли все равно, покатились к губам.        — Как… как ты? Где ты?        — Поставь громкую связь.       Настя выполнила — и вскоре в динамике раздался голос Шахина. Привычно мягкий, уверенный, но какой-то… дрожащий. Будто и его эта встреча голосов заставила расплакаться.        — Какого шайтана ты тут делаешь, Настя? Зачем приехала?        — Никакого, — всхлипнула Настя. — Сестренка пропала…        — Потом! — прервала Бахар. — Гирей, где ты? Да где бы ни был, приходи к отелю, где я номер сняла, ты же знаешь. Мы скоро там будем.        — Хорошо. Настя? Настя, ты там?       Бахар отвернулась к дороге, сделала вид, что не слышит. Настя вытирала слезы рукавом свитера:        — Ты в порядке? Не ранен? Что он с тобой делал?        — Скажу в отеле. Осторожней там. Отключайся, — Гирей, как всегда, чувствам не отдавался. Бахар незаметно усмехнулась и даже пожалела, что никогда не влюблялась. И вдруг поняла, что не могли они так просто убежать от пятнадцати парней с оружием, а тем более — от людей Щукина. Кто-то увел половину парней по ложному следу, кто-то выпустил Настю на задний двор, кто-то лишь ранил Мехмеда… Кто-то дал им уйти.       Настя завершила вызов и прижала руки к лицу, яростно вытирая остатки слез. Бахар улыбнулась ей. Впереди маячил город, Карадагский лес мелькал за окнами, превращаясь в сплошное зелено-бурое пятно. Они спаслись.       Настя накладывала повязку — на плечо, крест-накрест. Сквозное ранение, пуля просто разорвала кожу, не задела артерию, поэтому крови ушло меньше, чем могло бы. По крайней мере, так считал Интернет, в котором Настя судорожно искала приемы первой помощи. А вдруг заражение будет? Шахин спал, его можно было отвезти в больницу, но Бахар, осмотрев рану, сказала, что переживет. «Есть рыба и покрупнее».       Щука, сожравшая Анну и Мехмеда. Вот только если Шахин потеряет руку или вообще умрет, они так и не доберутся до этой крупной рыбы.       Бахар ушла в соседний номер, оставила Настю с аптечкой, окровавленной рубашкой… и с полуобнаженным спящим Шахином. Он потерял сознание недавно, когда узнал, что Мехмеда схватили; а потом выяснилось, что это не обморок, а сон. Что же ему пришлось пережить?       Настя не могла понять, куда исчез ее страх перед Шахином, такой явный порой. Возможно, он еще проснется, когда Шахин откроет глаза и обвинит ее в чем-то — в слабости, в непослушании, в бесполезности. И тогда же появится и ненависть; а пока от прикосновений к его плечам только сильно кололо в животе, и боль эта, странно приятная, не отпускала. Словно Настя летела с бесконечно высокой горки — вниз, вниз, в пропасть собственных неясных чувств. Она скучала по Шахину так, как не скучала даже по себе прежней.       Повязка наложена. Настя закрыла аптечку, убрала ее, села рядом с Шахином, на кресло. Укрыла его пледом и начала наблюдать за тем, как он дышит: это успокаивало. Может, он голоден?       «Ты мыслишь, как верная жена, к которой наконец-то вернулся ее гулящий муж, Анастасия».       Настя вздохнула — возможно, это так. Но ей хотелось обнять Шахина, прикоснуться к его волосам, ко лбу, к шее, поцеловать его… И чтобы он отвечал ей без притворства и жалости. Хотя сейчас его «люблю» едва ли имело значение. Пусть не говорит, неважно, любит или нет. Настя поняла, что без него жизнь становится пустой, как заброшенный луна-парк, и там бродят только тени чувств. Действительно, он ничем ей не обязан, а она от него зависима, она — как паразит, как лиана на тропическом дереве.       И как же тянет к нему — даже сейчас, когда он так беспомощен и ранен. Шахин Гирей… Настя подалась к нему и, повинуясь слепому желанию, быстро поцеловала Шахина в холодный лоб. Его глаза, прикрытые, с подрагивающими ресницами, были так близко. Открыл бы, посмотрел бы на нее — пусть холодно и зло, пусть с раздражением, как смотрел в самом начале пути… Настя бросила полный ожидания взгляд на его губы, оторвалась, села.        — Я не сплю.       Она подскочила от неожиданности, чуть не вскрикнула — эти выстрелы и гонка по лесу вымотали ее. Шахин не улыбался, а его взгляд было сложно понять. Не то равнодушный, не то пренебрежительный, не то просто усталый. Настя осторожно взяла его руку, погладила:        — Как ты? Устал?        — Отдохнул уже, — он резко поднялся, закатил глаза, остановился. Сел, убрал в сторону плед. Как быстро, подумала Настя, выпустив его руку. Ни разговоров по душам, ни легких поцелуев, ни подноса с куриным бульоном. Сейчас оденется и поедет с Бахар спасать Мехмеда, а потом, когда все закончится, вообще улетит за границу.       И Настя, ненужная слабая Настя, вновь останется одна. Правда, сегодня она самостоятельно убила человека и едва не подарила Щукину пулю в голову, но Шахину лучше об этом не знать. Еще скажет, что это его школа.       Но Шахин не ушел к Бахар. Он взял Настю за локоть и притянул к себе, а когда она села рядом, безо всяких предисловий поцеловал ее в губы. Настя часто заморгала, затем вовсе закрыла глаза; стало вдруг так хорошо, спокойно, тепло… Шахин обнял ее, она придвинулась, но не прижалась, боясь сделать больно. Думала о посторонних вещах, пока Шахин согревал ее губы своими, — о телефоне Мехмеда, о втором ранении Шахина, которое она тоже перевязала, о розовой куртке Анны… А потом вместо мыслей пришла жалость к нему, такая режущая, слезливая. И — страсть.       Настя опрометчиво, горячо зашептала Шахину в губы:        — Где ты был?.. Так скучала… Мне было страшно. Думала, ты умер уже. Что Щукин тебя… Что он с тобой делал?       Он не отвечал. Поцелуй оборвался, теперь Шахин просто смотрел на нее, пальцем поглаживая ее щеку. Насте хотелось быть ближе к нему, еще ближе. Чтобы он защитил, успокоил, сберег. Их отношения — она понимала — всегда будут вертикальными, и она — внизу.       На внутренней стороне его левой руки, у сгиба локтя, было какое-то пятнышко, похожее на след… от укола. Настя бросила на пятно быстрый взгляд — и сразу поняла, почему Шахин не хочет отвечать. Так вот что… Она отвела глаза, но Шахин тотчас взял ее за подбородок, заставил повернуться к нему. Он был таким спокойным сейчас, в столь чувственный момент, когда ее сердце билось, словно в последний раз. Может, поэтому Настя и тянулась к нему, как жаркое тянется к холодному.       Они замерли, держась друг за друга.       «В такие моменты многое решается. Твоя сестра у Щукина. Его брат у Щукина. Каких слов ты ждешь, Анастасия?»        — Вот же урод!       Уж точно не таких.       Шахин отстранился, обернулся, Настя тоже посмотрела на дверь. Бахар, уже переодетая, ворвалась в номер и теперь стояла в метре от них, размахивая телефоном:        — Гад! Собака вшивая! Да как он посмел?!        — Согласен, — усмехнулся Шахин. — Кого на этот раз забрал? Неужели Аслы?       Бахар села на кресло напротив, кивнула.        — И чего он хочет от тебя?        — Да ничего не хочет! Просто написал, что Аслы у него, будто он ее с вечеринки забрал.       Ее волосы были еще мокрыми, а руки, сжимающие телефон, дрожали. Настя вскочила, подбежала к ней, села рядом на корточки и взяла Бахар за руки, пытаясь успокоить.        — Анна, Мехмед, Аслы… — протянул Шахин. — Младшее поколение, надо же.        — Может, он просто хочет всех нас убить.       Настя была согласна с Бахар, но Шахин прикрыл глаза и покачал головой:        — Если бы хотел убить, мы бы не сидели тут.        — Ты бы лучше молчал, — Бахар вскинулась. — Из-за тебя мы в такой ситуации. У тебя был такой шанс убить Щукина… А ты подсунул его дочери медленный яд. Мог же цианид дать!        — Если бы я хотел убить Щукина быстро, я бы вообще не полез к Лене.        — Ага, и в постель бы ее не потащил. Да ты просто… — тут Бахар осеклась. Но Настя уже услышала достаточно; держась за плечо Бахар, она поднялась и хотела бросить Шахину в лицо обвинения, но он опередил:        — Настя, милая, я объясню тебе позже.       Закрыл ей рот, как ребенку. «Ладно, Анастасия, он ранен и слаб, к тому же — сперва надо разобраться с Щукиным. А уж потом… С Леной он спал! Черт возьми, да как он мог?!»        — Ага, позже, — хмыкнула Бахар. — Бедная девушка из самой Греции прискакала ради тебя…        — Я не ради него, — отрезала Настя. — Я ради сестры.       Шахин почему-то улыбнулся и оглядел ее с таким теплом, что Насте захотелось спрятаться за кресло. Бахар глубоко вздохнула и отбросила волосы за спину.        — Я видела у тебя пятно на руке, — обратилась к Шахину. — Укол. Тебе наркоту вкалывали, да?        — Кокаин. Все три дня.       Он опустил голову, и Насте вдруг стало все равно, с кем он там проводил ночи, пока она тряслась от страха на Кефалонии.        — Значит, — голос Бахар стал строгим и резким, — скоро у тебя начнется ломка. А кокаиновая — одна из самых болезненных.        — Переживу.        — А если нет? — напирала Бахар. Шахин посмотрел на нее исподлобья:        — А если нет — буду колоться.       Бахар быстро закивала, будто такого ответа и ждала. Насте вдруг стало душно в прохладном номере, и она пошла к окну, открыла. Прислушалась к диалогу; духота отпустила — теперь Шахин был далеко, и стало легче.        — Когда тебе в последний раз вкалывали?        — В полночь.        — Уже четырнадцать часов прошло. Может, мы тебя отвезем быстренько в наркодиспансер? Отлежишься там, а тем временем Щукина полиция схватит.        — Опять ты о своей полиции! Щукин выкрутится, а мы лишимся шанса увидеть Анну, Мехмеда… и твою Аслы.        — Ну, и что ты предлагаешь? Яды подсыпать, играть с ним, чучела ему посылать? Вы два садиста, Гирей. Ты и Щукин. Посадить бы вас в одну комнату, дать по пиле, привязать…        — Коттедж сгорел, и теперь мы никак не узнаем, куда спрятался Щукин… Впрочем, если он забрал Мехмеда, а тебе прислал сообщение, то далеко не уедет. Ему что-то от нас нужно. От меня.        — А не слишком ли ты самоуверен, Гирей?        — Я был обычным подростком, Бахар, представь себе. Таксидермистом меня сделал Щукин.        — Тогда иди и сдайся! — голос Бахар дрогнул, и Настя обернулась к ним. Они сидели в одинаково удрученных позах — опустив головы; волосы Бахар закрывали ее лицо.        — Ты же во всем виноват. Сдайся ему. Пусть отдаст наших родных.        — В том-то и дело, что не отдаст.       В воздухе повисла безысходность. И вдруг Бахар вскинула голову:        — Погодите!       Настя настороженно приблизилась к ним. Стараясь не смотреть на Шахина, села. Бахар что-то соображала, хмурилась, искала по карманам телефон, который лежал рядом.        — Я видела… Там, в лесном домике… Кто-то помог нам выбраться. Мы бы сами не смогли.        — Кстати, об этой вашей идиотской выходке поговорим потом, — бросил Шахин с таким пренебрежением, что Настя покраснела от стыда. Но ведь они пытались спасти и его. Бахар не обратила внимания:        — Я знаю, кто нам помог. Николай!        — Что за Николай? — встрепенулся Шахин. — Подожди… Тот, который раньше проверял заводы?        — Тот. Он приехал с Щукиным в Стамбул, чтобы подписать контракт, он был с нами и в Симферополе, и в том домике он тоже был! Я вспомнила… Со спины не сразу узнала.       Нельзя было понять, обрадовало это Шахина или нет. Он только кивнул и чуть оживился, а еще взял Настю за руку и, не глядя на нее, рывком притянул к себе. Настя возмущенно фыркнула, но, уткнувшись в его грудь, уже не возражала.        — Свяжись с ним. Сможешь?       Бахар неуверенно кивнула, листая что-то на телефоне. Поднялась, отошла к окну, набрала номер. Через некоторое время заговорила — тихо, совсем неразборчиво.        — Он хочет встретиться, — донеслось потом. — Чтобы я пришла одна.       Настя выдохнула, почувствовав, как расслабился вдруг Шахин. Значит, и он переживал; он закрыт, невозможно понять, что за этим спокойствием в глазах, но Настя понемногу училась его читать.        — Тебе нельзя одной, — подала она голос.        — Нет уж, — Бахар вернулась, встала над ними. — Пойдем втроем — повяжут всех. Вы оставайтесь на свободе.       И ей уже никто не возражал.

***

      Никто ничего не найдет.        — Первого-то января, — шутил водитель, — и уже выпали из реальности!       Лена забилась в самый угол старой тойоты, прижалась плечом к дверце; не отвечала. Водитель пытался найти ее глаза в зеркале заднего вида, и она опускала голову, закрывалась волосами, руками. Плакать не хотелось, только — спрятаться. Забыть. Никто ничего не найдет, она уничтожила все, только пакетик кокаина под курткой, у сердца.       Проносились деревья, резко очерченные, как на черно-белой фотографии. Черное на черном — ночь, лес, асфальт. И волосы водителя. Забыть, забыть все.       Лена оглядывает его и снова говорит, что это неправильно. Он высокий, с гладкими волосами, гибкий и черноглазый. Или глаза кажутся черными в полутьме номера. Янардаг — это же «горящая гора», «вулкан»? На вулкан он сейчас очень похож — хватает ее за руки, за талию, а когда она вырывается, бьет.       По лицу, тыльной стороной ладони, с пренебрежением. Лена падает на кровать боком, перекатывается, оказывается на полу. Если есть у каждого человека предел, то она своего достигла. От удара жгуче болит щека, Лена ощупывает ее, чувствует — кровь. Разорвал ей губу.        — Это не я, — лжет она. — Это не я хотела тебя убить. Это Девлет…       На самом деле она удивлена — как же он выжил? Его должны были зарезать и выбросить в Босфор, и даже нашли потом тело с его документами, обгрызенное рыбами, изглоданное морем; но Керем появился. Вошел вместо Шахина, увез ее из того отеля, запер здесь, в лачуге контрабандистов у Карантинной бухты. И теперь каждый день он приходит, как наказание, и ей всегда больно, ей всегда страшно.       К счастью, он дает кокаин. Теперь — много, не щепотку, как Шахин, и поэтому Лена всякий раз думает, что Керем — ее спаситель. А затем, сжимая зубы от боли, хватаясь за прутья на спинке кровати, чтобы не прикасаться к нему, берет эти слова обратно. Керем мучает ее, но для него это не садизм, это любовь. Лена теперь понимает, как ужасно быть с тем, кого никогда не полюбишь; он кажется громадной змеей, которая хочет задушить ее пятнистым влажным телом. Поцелуи — гусеницы по шее, улыбки — оскалы, объятия — плен. Лена отбивается, кричит на него, но смиряется ради кокаина. Керем обещает увезти ее за границу, через Турцию и Азовское море — в Грецию, в Италию, в страны солнца, где мир кажется желтым, соленым, счастливым. Лена никуда не хочет. Хочет умереть в этой лачуге от передозировки. Хочет к Шахину.       А потом случается страшное — Керему надоедает ее холод. Как мужчина, как любящий, он требует ответа, а Лена может только улыбаться, да и то фальшиво. Сегодня они должны отплыть, все готово, только Керем хочет от нее такой же страсти, что и в самую первую их ночь, после которой он нарисовал инструкции. После которой он влюбился.       Керем говорит, что он был на корабле, где Лена вновь сорвалась в пропасть наркозависимости; говорит, что это он целовал ее в севастопольском притоне, что это он подарил ей три забытых дня кокаинового счастья. Лена впервые отказывается с ним спать.        — Это ты! Ты отдала приказ. Твой человек чуть не перерезал мне горло! Так что давай, заглаживай вину.        — Я не хочу! Я не люблю тебя!       Совсем недавно она была под кайфом. Руки у нее стали холодными, потными, и Лена не хочет смотреться в зеркало; хорошо, что его тут нет. Тут только кровать и столик, а снаружи — безлюдный пляж, море.       Керем бьет ее еще раз, уже ладонью, а потом пинает в бок. Поднимает и бросает на кровать. Лена только в легком платье, окно закрыто, выхода нет; Керем сжимает ее горло.        — Нет-нет-нет, — умоляет Лена, цепляясь за его пальцы, а дышать почти нечем, и в горле будто застряла большая колючая щепка. Керем не выпускает. Называет ее как-то обидно, по-турецки, Лена не понимает. Не узнает в нем того директора завода в выглаженном синем костюме.        — Керем! — слышится крик снаружи. Он вскакивает, и Лена делает жадный, хриплый вдох, закрыв глаза. Воздух возвращается, Керем уходит — торопливо, закрыв за собой дверь. Лена не двигается. Боится.       Но через минуту, когда едва слышный разговор заканчивается, она сползает с кровати. Поднимает деревянный круглый столик — такие она видела в корейских исторических фильмах. Встает у двери.       Когда Керем заходит, Лена с размаху, со всей силы бьет его столиком по голове. Слышит короткий вскрик и хруст. Керем падает ужасно медленно — она успевает выронить столик и отскочить; затем — сухой грохот, словно упал мешок муки.       Сперва Лена закрывает дверь. Это сейчас важнее всего — пусть никто не видит. Подбегает к окну, жадно следит за далекой фигурой гостя, которого так и не увидела. Когда фигура сжимается до точки, Лена выскакивает в переднюю, где висят сети и удочки, и бросается в угол — там, накрытый одеялом, спрятан кокаин. Рядом, в корзине, она находит деньги. Доллары. Видимо, уже успел что-то продать.       И тут слышится стон. Лена замирает на мгновение, затем бросается обратно. Босой пяткой бьет очнувшегося Керема в нос. Отскакивает, когда он хочет схватить ее за ногу. Бежит к столику. Подхватывает. Бьет Керема в голову, в плечи, в грудь, бьет уже неосознанно, с закрытыми глазами, с криками.       Достаточно. Из-под кровати достает сумку с одеждой. Надевает брюки и куртку, не снимая платье. Снимает с Керема кроссовки — они удобнее.       Кокаина — немного, пару горстей, но деньги — все. Рассовывает по карманам, прячет под куртку. Хочет вытащить Керема и столкнуть в море, но понимает, что не сможет. Она слишком слаба. Просто выбегает и по песку, по скалам спешит прочь. Январское солнце прощается с ней, тонет в море, мертвый Керем что-то шепчет ей на ухо, а Лена бежит до самого города. Дальше идет спокойнее. Нет ни слез, ни дрожи, ей просто очень холодно. Никто ничего не найдет.       Лена не могла забыть. Шутник-водитель говорил всю дорогу, а она делала вид, что спит. С закрытыми глазами было проще. Вскоре появился Бахчисарай, первые его дома с пустыми садами, и Лена «проснулась», а через некоторое время попросила ее высадить.        — Дальше дойду. Сколько я вам должна? Доллары подойдут?       Наконец тойота исчезла. Лена накинула капюшон, убрала под него волосы, побежала по холодной улице — вверх, к двухэтажному дому с чердаком и садом. Там мама, а матери всегда принимают детей, и неважно, из какого омута те вынырнули. Лена принесла свой омут с собой, крепко держа у сердца, она утонула давно, одиннадцать лет назад, когда вместе с Шахином ушла и ее прежняя жизнь. Он был перед ней виноват хотя бы в том, что показал ей лучший мир, но не забрал туда.        — Мама!       Лена бросилась к удивленной матери, обняла ее, прижалась лбом к ее плечу. Мать не обняла ее в ответ. Наверное, от шока.        — Мама, я вернулась… Я пришла…        — Уходи!       Громкий шепот резанул ее уши, и Лена застыла, открыла глаза.        — Они говорили, что ты сюда придешь… Уходи!       Мать выпуталась из ее объятий и начала толкать Лену к двери — слабо, но настойчиво. Лена ловила ее руки:        — Мама, что с тобой? Я же… Кто говорил?       Сзади ее вдруг схватили. Мать замерла с вытянутыми руками, такая домашняя в длинном голубом платье, в джемпере с круглыми пуговицами. Почему-то Лена смотрела на пуговицы и думала, что одна из них болтается на нитке. Надо перешить.        — Она не виновата! — завизжала мать, теперь пытаясь затащить Лену в дом. Но руки, держащие ее сзади, сильные и грубые, не отпускали. Лена ахнула, вырвалась, обернулась. Какой-то мужчина в кожаной куртке, плотный, с ошарашенным турецким лицом, а рядом с ним… Махмуд?! Они стояли в полоске света, а дальше, в полутьме, толпились еще люди, их оружие тускло поблескивало.        — Кто вы? — глупо спросила Лена. Плотный мужчина показал ей удостоверение, она смотрела не туда, а ему в лицо.        — Полиция, — сказал по-турецки. Лена покачнулась и отступила на шаг. Стало очень холодно, а воздух словно давил на плечи.        — Вы, Елена Щукина, арестованы по подозрению в контрабанде наркотиков, а также… Куда?!       Лена добежала только до лестницы, подняться не успела. Ее схватили за руки, скрутили, слева был, кажется, Махмуд. Плотный мужчина заговорил громче и злее, надевая наручники:        — А также по подозрению в убийстве Керема Янардага.        — Я не убивала его! — закричала Лена, дергая плечами, толкая Махмуда локтем. — Он жив! Он…       Но тут она вспомнила, что Керем уже мертв, что он лежит в рыбацкой лачуге с кровавой кашей вместо головы. И вдруг стало все равно. Полиция и мать, светлый дом — все исчезло, появилась девочка из зеркала, появился Керем, стонущий в последний раз. Ее вывели. Кажется, мать что-то кричала и пыталась оттащить ее от полицейских.        — Обыщите ее, — приказал плотный мужчина, когда Лену подвели к машине. Кажется, ее и впрямь обыскали. Кажется, даже нашли кокаин. Лена не видела ничего, кроме крови на голове Керема, и кровь заполняла собой все — сад, ночь, мир.        — Он сам виноват, — заявила она, не зная уже, кого имеет в виду. Кажется, полицейские засмеялись. Ее затолкали в машину — а дальше не было уже ничего, только тьма, в которую Лена бросила всю свою жизнь.