Таксидермист

      Лейла открыла глаза. Звезды. Их было очень много — миллионы блестящих точек, словно кто-то продырявил небо и зажег там, за черной бумагой, громадную лампу. Так много звезд бывает уже после полуночи.       Было холодно — это Лейла поняла, когда попыталась перевернуться. Она лежала на камне, похожем на застывший кусок льда. Судя по шороху, куртку с нее не сняли, но скала обжигала руки, и Лейла принялась щупать все вокруг себя, надеясь найти опору. И вдруг правая рука сорвалась. Лейла замерла и, отчаянно моргая, чтобы протолкнуться сквозь тьму, медленно протянула левую руку в сторону. Далеко. Еще дальше. Нет, там камень, пропасть только с одной стороны.       Луны не было. Лейла, держась за скалу, как за единственный шанс, осторожно села. Встать все еще было страшно — вдруг она сорвется? Пропасть справа, всего в шаге. Лейла перевернулась, откатилась влево, от пропасти. Еще раз, еще. Слева было холодное спокойствие. Наконец-то мир проступил сквозь тьму.       Лейла вгляделась, не поднимаясь, — вдалеке мелькали какие-то огни. Скала казалась ровной, сплошной. Лейла с трудом поднялась: почему-то все тело ныло, словно ее сбросили со второго этажа в пустой мусорный бак. Или со скалы на холодный песок. Что с ней сделали? Она не помнила ничего, кроме последнего удара в машине. Ее провожатым кто-то позвонил, а потом они ее ударили.       Сработал ли план? К черту все, умер ли Щукин?       Огни оказались окнами какого-то здания, которое прилепилось к скале, как гнездо ласточки. Лейла шла, на каждом шагу проклиная собственные ноги, Щукина, Крым и отца, впутавшего ее в эти игры с кокаином. Хоть ветер стих. В карманах не оказалось денег и пистолета — люди Сергея все-таки забрали. И пусть! Оказавшись на краю пропасти, Лейла вдруг отчаянно захотела жить.       Огни обещали тепло, еду и, возможно, сон. Лейла кашляла, брела с трудом, болело все — плечи, спина, ноги, даже голова. Кажется, ее ударили по затылку. Лейла поднесла руку к голове, поискала кровь в волосах, нашла. Пряди на затылке слиплись, кровь подсохла неприятно теплой коркой. Значит, она пролежала на скале долго, много часов. А все Николай! Сам все придумал, засунул ее в пекло — и отступил, а Лейла чуть не стала кормом для крымских рыб.       Как он там говорил? «Ты хочешь отомстить Щукину. Я хочу убрать его с дороги. Мы же понимаем друг друга?» Прилизанный негодяй, отлично знающий турецкий. «Я встречу тебя в бухте, отдам деньги, а чучело отвезу в коттедж. Там все и случится. Потом сообщу тебе. Ты главное не бойся. И взрывчатки положи побольше».       Где она вообще? Это не та бухта с серыми скалами и песком посередине. Может, ее вообще отвезли в какую-нибудь Ялту? Впрочем, нет, стали бы они так возиться с девчонкой. Хоть не убили…       Огни были уже совсем близко. Когда до здания оставалось метров пятьдесят, Лейла наткнулась на забор. Железный, с черными прутьями, он не был виден в темноте. Высокий. Во дворе — Лейла еле разглядела — в ряд стояли машины с погасшими фарами. Значит, отель. Кого принесло в Крым зимой?        — Откройте! — закричала она на русском и ударила по забору кулаком. Застучала двумя руками; прутья загудели резко и громко. Совсем близко зажегся свет, и Лейла отпрянула, прикрыла глаза рукой. Услышала, как забор скрипит, уезжая в сторону; когда глаза привыкли к свету, она разглядела высокого сонного сторожа с палкой в руках.        — Кто такая?! Чего орешь? Разбудишь всех!       Хриплый голос старика. Кажется, он вышел из будки за забором. Лейла увидела поднятый шлагбаум, смартфон, в котором сторож судорожно искал фонарик, и ствол какого-то дерева у будки.        — Я Лейла. Я… забду… забу… заблудилась!       Сторож нашел фонарик и осветил лицо Лейлы; она зажмурилась уже раздраженно. Видно, на еду и сон рассчитывать не придется. Сейчас он примет ее за воровку и выставит вон. Если не побьет этой резиновой палкой.        — Я устала, — она отошла, уклонилась от луча. — Холодно.        — И поэтому ты стучала, как шайка головорезов, — сторож убрал смартфон и вроде вздохнул. — Сколько тебе лет?       Лейла подняла голову, невольно улыбнулась:        — Пятнадцать.        — О, большая уже, — в его голосе было одноразовое тепло прохожих, которые хвалят чужих детей в автобусах, но Лейле стало как-то неловко. Что-то горячее подкатило к глазам, но не вылилось; она сдержалась. Это просто от усталости. Не хватало перед чужим стариканом расплакаться, как потерявшаяся малолетка.        — Адрес свой знаешь? Ты откуда вообще пришла?       Лейла беспомощно покачала головой и вдруг решилась задать глупый, пьяный вопрос:        — Это какой город?        — Севастополь, — выпалил сторож — наверное, машинально. Но почему-то он совсем не удивился, а взял Лейлу за локоть и увел ее, ослабевшую, в будку. Там усадил ее на стул в углу, закрыл забор, опустил шлагбаум.       От света сводило брови. Лейла огляделась — тесная комнатка с двумя стульями, столиком и узкой раскладушкой, на которой лежало скомканное одеяло. Сторожа она, видно, разбудила. Сейчас он копошился у столика, включая пластмассовый электрочайник. Повернулся — и Лейла увидела острое худое лицо, клочки волос на висках, помятую синюю форму; сторож был стар, неуклюж, но вроде добр.        — Цыганка, да?        — Что это?        — А, нет, — он махнул рукой. — Была б цыганка — говорила бы по-русски лучше. Да и нечего здесь цыганам брать. Отель почти пустой. Только я и…       Тут он почему-то осекся и отвернулся к чайнику. Раздавался тонкий приятный свист. Лейле мучительно захотелось поспать в тепле, но она пересилила себя и попросила:        — Позвонить… можно?        — Кому позвонишь? — сторож все же протянул телефон. Наверное, думал, что из будки она никуда не денется.       Лейла и сама не знала, кому звонить. Николай мог сменить номер, у Шахина с Мехмедом наверняка свои проблемы, а больше у нее никого и не было. Будь в кармане двадцать тысяч, не пришлось бы жаться по углам и ночевать в будках. Черт бы побрал этого Николая!        — Номер забыла?       Участливый, добрый до слез сторож начинал раздражать. Лейла не привыкла к такому обращению, ее чаще били, иногда хвалили за проданные салфетки или удачные фото, но на нее всегда плевали — метко и обидно. Захотелось нагрубить старику, чтобы стал вести себя нормально. Но Лейла только вздохнула и набрала первый пришедший в голову номер.       И пошли гудки. Чайник вскипал. Сторож разложил на столе сэндвичи, завернутые в пленку.        — Алло?        — Мехмед?        — Лейла?!        — Настя, ты?       Глупый получился диалог. Лейла сжала телефон в ослабевших вдруг пальцах; снова горячими стали глаза, она снова сдержалась. Сторож уселся на второй стул и налил чаю в большую зеленую кружку, протянул Лейле. Она взяла. Но отпить не успела — Настя спросила:        — Где ты?!       Голос у нее был такой обеспокоенный. Будто Лейла с того света вернулась, надо же… А впрочем — в каком-то смысле действительно вернулась.        — Не знаю.       Сторож — она заметила — настороженно прислушивался к турецкой речи. Кружку стало неудобно держать.        — В Турции? Тебя что, похитили?        — В Крыму. В Севастополе, это какой-то отель.       Сторож, услышав слова, которые в обоих языках звучали похоже, насторожился еще больше. Предложил Лейле сэндвич — наверное, от волнения.        — Ты в порядке?        — В порядке, — она отпила чаю, чтобы отвлечься от подступающих проклятых слез. — А где вы? Где Мехмед, почему ты ответила?        — Мехмеда похитили. Шахин со мной, только он ранен. И мы тоже в Севастополе. Можешь приехать к нам.       Лейле тотчас захотелось туда, к Насте, к Шахину, в круг понятных ей, уже немного знакомых людей; но она глотнула еще чаю и решительно заявила:        — Нет, я просто хотела узнать, как вы. Все хорошо. У меня все хорошо.       Ее «все хорошо» было сильно преувеличено — денег нет, сторож смотрит с недоумением, вокруг на километры только море, скалы и ночь. Оставался только один вопрос, а потом Лейла вернет телефон, допьет чай, уснет тут же, на стуле. А потом будет утро, и солнце даст ей понять, что делать.        — Что с Щукиным?       Настя, к счастью, не стала спрашивать, откуда Лейла его знает. Скитания по двум странам и страсть к маньяку-таксидермисту многому научили эту девочку — она сообщила сухо и твердо:        — Он жив и здоров.        — Черт! — вырвалось у Лейлы, и она, испугавшись, что теперь начнется допрос, быстро положила трубку. Сунула телефон сторожу, начала быстро, обжигаясь, пить чай. Сэндвич оказался безвкусным, как бумага, но Лейла ела жадно — на завтрак, обед и ужин ей дали только тумаков.       — Поговорила с родней?       Лейла хотела сказать, что родня приедет только утром, и попроситься на ночлег, но тут сторож вытянулся и резко повернулся к окну. Там блеснул свет. Включили фары — выключили, включили — выключили. Сторож поднял шлагбаум, открыл ворота, не выходя из будки, и машина прошуршала мимо. Остановилась.       А ведь сторож не спросил, что это за машина. Знает посетителей по маркам авто? Или та игра с фарами была сигналом?       Хлопнула дверца, шаги, стук в окно. Лейла поставила кружку на стол, согнулась, замерла; почему-то захотелось спрятаться. Сторож бросил на нее какой-то жалобный взгляд и, странно суетясь, вышел из будки. Лейла кинулась вслед за ним, присела у столика, прислушалась. Русская речь. Смутно знакомый молодой голос.        — Что, дед, скучаешь?        — Не приходится, вот… Сижу.       Сторож явно робел перед гостем. Он же говорил, что отель почти пустой. Почему во дворе столько машин?        — Закрой ворота, опусти эту штуку. Никого больше не впускай, мы последние.        — Исполним. Ну… спокойной ночи.        — Погоди, дед.       Лейла вдруг вспомнила, где слышала этот голос. Огляделась, встала. Сняла электрочайник с подставки, повертела ее в руках. Еще горячая. Лейла дернула шнур и вырвала его из держателя, намотала его на ладони, как удавку.        — Не видел тут девчонку? Смуглая такая, волосы короткие. Не русская. Куртка у нее еще была… черная.        — Не видел.       Лейла ожидала другого ответа, ожидала хоть малейшего колебания, но старик удивил. У него дрожал голос — это было ясно слышно даже с такого расстояния. Молодой русский, один из тех парней, которые приходили с Сергеем, проворчал:        — Найти не можем. Очень она нам нужна. Если сюда заявится, ты ей открой. Впусти. И нам скажи. Понял?        — Понял.       Больше не было слов, были только шаги — одни удаляются, другие приближаются. Лейла бросила шнур под стол и побежала к стулу; успела сесть, пока сторож не зашел.       Сторож ссутулился, лицо его, казалось, совсем постарело. Лейла постаралась улыбнуться. Не вышло.        — Уходи, — тихо сказал сторож через долгие минуты пугающей тишины. — Подожди еще минут десять — и уходи. Во двор не суйся, обогни будку, вдоль забора иди к саду. Там перелезай, там света нет. Не знаю, кто ты и откуда…        — Мне нужен телефон.       Он замолчал, потер нос, дал телефон без вопросов. И дальше молчал, только вздыхал изредка, пока Лейла писала сообщение на номер Мехмеда. Значит, ее выбросили по ошибке. Или потом поняли, что ошиблись, и решили все-таки убить. Сергей наверняка убил бы ее; похоже, приказ им отдал не Сергей. Так чучело все-таки взорвалось? Тогда почему Щукин жив? И где был Николай?       Лейла вернула телефон. Минуты, о которых говорил сторож, уже прошли. Она взяла шнур, пытаясь защититься хоть им, и, взглядом попрощавшись со стариком, вышла из будки. Можно было его удавить или связать, а телефон забрать, но Лейла почему-то послушала этого неизвестного человека, пошла к саду, полезла на забор там. Света здесь и впрямь было меньше. У забора росла колючая ель, которая хватала Лейлу пахучими лапами и скрывала ее от преследователей, если они смотрели в окна.       Лейла спрыгнула с забора, отчего ноги заныли вдвое сильнее, и, не оглядываясь, бросилась бежать. Послышались выстрелы — не в нее, далекие, кажется, стреляли в доме. Что-то подсказывало: стреляли в тех, кто должен был ее убить. И Николай замешан во всем этом. Ничего, она еще разберется, главное — выжить.       Январские звезды блестели, как крошечные окна в лучший мир, а Лейла бежала под ними в соленую тьму — к жизни.

***

      Было жарко. Шахину хотелось снять футболку, сорвать с себя кожу, тело, наконец, освободиться. Жар, впрочем, уже спадал — днем было хуже, он едва помнил произнесенные в бреду слова, лицо Насти, склонившейся над ним, ее прохладные руки с короткими детскими ногтями. И вспоминал ее, другую — накрашенную, в кожаной куртке, с нелепо занесенным ножом в слабых руках. «Я стану твоими глазами и ушами в том доме, только помоги!»       Вспоминал запах и мягкость ее волос, застывший в глазах страх, то, как она уклонилась от поцелуя в пустой квартире. Сказала, что не этого хочет. А для Шахина тот миг, полный ночной романтики, был всего лишь следующим этапом.       Вспоминал, как она спасла ему жизнь, бросив телефон в руку силача-мстителя, как потом кричала в истерике, что Шахин — убийца, как позже наотрез отказалась убивать Османоглу. Вспоминал, как она бежала от него, как возвращалась, с какой смутной, светлой страстью целовала, с какой ненавистью обвиняла в смерти родителей, с какой радостью встретила в этом отеле после стольких обид… Вспоминал — и понимал, что она была для него таксидермистом, а не наоборот.       Он открыл глаза и впервые за несколько часов ясно увидел ее лицо. Настя стояла у окна, спиной к ночному Севастополю, и говорила по телефону. Точнее, уже закончила разговор. Шахин пошевелил правой рукой — болело ужасно, но онемения не было, это хорошо. Настя не замечала этого — она смотрела куда-то вдаль, задумчиво щурясь. В длинной футболке, в лосинах, с небрежно разбросанными по плечам волосами, с бледным обеспокоенным лицом, Настя была трогательно красивой. Как замерзшую птичку, ее хотелось взять в руки и долго отогревать словами, дыханием, поцелуями.       Она ушла, оставив телефон на подоконнике. И, когда пришло сообщение, Шахин прочитал его один — он уже стоял у окна, окрепший.        — Неожиданно.       Звезды показались ему миллионами светящихся игл, которые проникали под кожу и уносили в свой неправильный мир. Или — крупинки кокаина на черной бумаге. Шахин выключил экран и, прижавшись плечом к стеклу, вздохнул. В какой же ад превратилась его жизнь… А ведь все могло быть иначе. Университет, диплом биолога, работа в зоопарке, чучела как увлечение, Лена, походы в Ханский дворец, путешествия, чистота. Хотя что такое чистота? Из котла с грязью не вылезают чистыми.       «Вы два садиста, Гирей».       В чем-то они с Щукиным похожи — оба не умеют проигрывать.        — Ты почему встал?       Шахин вместо ответа погладил ее по лицу, кивнул зачем-то. Он не умел быть грубым с девушками — если, конечно, они сами этого не хотели; физическая жестокость казалась скучной и приторной. Что интересного в крови и синяках? Но страх, повиновение, подчинение, ненависть — как порой играют эмоции в их глазах, стеклянных, как у чучел…       Шахин осознавал сейчас, что и Настя была одной из многих его игрушек, просто — самой лучшей. Любимой. Той, что не поддалась. Может, поэтому он до сих пор не мог превратить стук сердца, дрожь в руках, нежность и страсть в три простых слова. А она так их ждала…        — Шахин, я так волновалась. Ты целый день не приходил в себя. И Бахар до сих пор не вернулась… И Лейла звонила, странная…       Она стояла уже совсем близко, говорила почти ему в губы, только упиралась ладонями в его грудь, чтобы не поддаться окончательно, чтобы не раствориться. Голос ее сбивался, то повышался, то понижался до шепота. И когда Настя нечаянно прикоснулась к его шее, Шахин не выдержал — поцеловал.       Такие горячие губы, так легко, испуганно дышит, так нежно по шее гладит… Шахин обнял ее, вздрогнув от боли в плече, а потом она ответила на поцелуй и подалась к нему — и вся боль на свете была забыта. Дрожащая правая рука скользнула по ее талии, Настя прижалась, прошептала что-то.       «Она просто девица, ханзаде. Они до ужаса непостоянны».       Шахин мысленно махнул на Девлета рукой. Сейчас хотелось просто целовать ее — вот так, мягко, закрыв глаза; и неважно, что самые главные слова он так и не произнес. Настя и без них никуда не денется.       Ему много раз признавались в любви. В основном — в самый решающий момент, целуя его в шею, хватая за плечи. Иногда — после шантажа, чтобы разжалобить. Реже — по-настоящему, как Лена, исступленно и болезненно. И Настя тоже признавалась, только теперь без мольбы, с облегчением, словно знала, что не услышит ничего в ответ, и была к этому готова. И впервые от приевшихся слов было так тепло.        — Ты… есть хочешь?       Шахин рассмеялся. Поцелуй прервался, и теперь Настя стремительно краснела, отворачивалась.        — Не хочу.        — Ну, не смотри так!       Шахин быстро поцеловал Настю в лоб и отвел ее к дивану. Видел, что им нужно поговорить, пока не вернулась Бахар; возможно, другого шанса и не будет. Но разговор никак не мог начаться: Настя постоянно оказывалась слишком близко, и они целовались, долго и нежно, а потом обнимались и говорили, кажется, совсем не то. Так выбравшийся на берег человек дышит — жадно, стремясь одним глотком воздуха прогнать страх и холод. Шахин скучал по ней, сильно.       Настя сидела боком, положив ноги ему на колени, прижимаясь к нему. Поцелуи иссякли — без продолжения они угасали быстро — остались слова.        — Ты жестокий человек, Шахин.       Она долго молчала перед этим, будто выбирая, какую удочку забросить. Посмотрела на него с улыбкой, которая противоречила этим словам. Шахин усмехнулся:        — Не всегда. С тобой я не был жестоким.        — Был. Я боялась тебя… даже теперь боюсь. И не потому, что ты бьешь или ранишь.       Приплыли, подумал Шахин.        — И почему?       Настя взяла его правую руку, начала играть с пальцами, загибая их.        — Потому что ты можешь ударить или ранить. Потому что я не знаю тебя. Не смогла узнать.        — Но смогла влюбиться.       Она вздрогнула, сжала его руку и начала оглядываться с беспокойством:        — Куда Бахар пропала, и не звонит уже целый час… Что теперь делать?..       «Тебя не любят, разве что тянутся — к твоему мраку, не к тебе». Щукин не вылезал из головы, сидел там на стуле, стучал тростью, ухмылялся. Шахин заглянул Насте в глаза:        — Даже когда ты была в истерике в том охотничьем домике, я не смог тебя ударить. Анастасья, я никогда…        — Ты слишком мягкий, — она прижималась щекой и губами к его руке. — Поэтому и страшно. Как змея, которая все время спит.        — Видимо, на Кефалонии тебе было очень одиноко, — хмыкнул Шахин, закатывая глаза. — Или ты хочешь грубости? Может, поэтому и тянешься ко мне?        — Мне не было одиноко, — Настя вдруг выпустила его руку и отвернулась. — Там была Анна.       Но почти сразу повернулась обратно, слабо улыбнулась:        — Ничего, правда? Мы же их спасем?       Шахин рассеянно кивнул, бросив взгляд на лежащий вдали телефон Мехмеда.        — Что говорила Бахар час назад?        — Что приедет скоро. Больше ничего. В конце концов, — Настя устало вздохнула, — она не обязана нам помогать.       Шахин покачал головой, прикрыв глаза:        — Теперь обязана. Теперь это и ее игра. Думаешь, Щукин так просто даст ей уйти? Спать с ней он не собирается, а вот убить может запросто.        — И все из-за Аслы… — протянула Настя, глядя с тревогой и непонятной жалостью. — Шахин, почему ты с ней так поступил? Она не заслуживала такого.        — Ты не знала ее.       Настя резко вскинула голову и попыталась отодвинуться, но Шахин легко удержал ее.        — Никто не заслуживает такого, — тихо возразила она. — Тебе не было их жаль? Ни капли?       К чему притворяться?        — Ни капли, — Шахин склонился к ней, поцеловал в лоб. Только Настя может обвинять его в жестокости, сидя так близко, улыбаясь, краснея от простых прикосновений. И только с ней он так спокоен, мягок и понятлив; даже брату не позволит обвинять, а она…        — Но ведь меня ты…       Настю прервал телефонный звонок. Шахин поднял голову, посмотрел вправо — но телефон Мехмеда, лежащий на подоконнике, молчал. Звонок доносился откуда-то издалека, приглушенно. И звонок был ему знаком.        — Это из спальни, — Настя поднялась, но Шахин остановил ее:        — Я отвечу.       Спальня, большая и темная, была прямо за углом. Шахин открыл стеклянную дверь, услышав звонок еще явственнее, нашарил выключатель. И в тот миг, когда белый свет разлился по комнате, звонок оборвался. Но телефон был близко — лежал на туалетном столике, у пробных кремов для лица; а рядом, на стуле, висел пиджак Шахина.       Звонили с незнакомого номера. Похоже, Бахар сменила вибрацию на звонок, чтобы не пропустить важное. Во внутреннем кармане пиджака Шахин нашел кошелек и ключи от машины.        — Настя!       Она обернулась, поднялась, отложив подушку, которую обнимала. Оглядела Шахина:        — Зачем ты надел пиджак?        — Где моя машина?        — Внизу, на парковке. Но зачем ты…       Шахин быстро обошел диван и взял Настю за локоть, чуть улыбнулся, чтобы не пугалась. Она смотрела с недоумением, но вырваться не пыталась.        — Ты… куда ты собрался?        — Дверь открой, — тихо попросил Шахин. — Не хочется ломать.        — Не открою, ты что?! Куда ты в таком виде пойдешь?        — Настя… — протянул, сильнее сжимая ее локоть. И больше ничего не говорил — только смотрел. Спокойно и настойчиво. И видел ту борьбу, которая разыгралась в ее глазах — сначала Настя возмутилась, даже хотела возразить, но потом, поддавшись его взгляду, смирилась. Вздохнула. Не отрываясь от него, отошла к комоду в углу, достала ключи.        — Но куда ты…       Шахин взял у нее ключи, направился к выходу; Настя бросилась за ним, не переставая повторять: «Но куда ты…» На пороге схватила его за полу пиджака, развернула к себе:        — Тогда и я с тобой!       Хотелось пить, губы стали сухими и жесткими. Шахин таким же сухим, твердым голосом сказал:        — Оставайся здесь и жди Бахар. Если не придет –в телефоне Мехмеда есть адрес. Последнее сообщение, там скрин Гугл-карт. Приедешь туда.       Высвободился, вернул ей ключи, ушел. Настя осталась на пороге, видно, ожидая, что он передумает, вернется, не пойдет на такой глупый риск.       Шахин действительно вернулся, но всего на пару мгновений — чтобы поцеловать Настю в последний раз. Чтобы, оторвавшись, сказать ей, непонятной, испуганной, красивой, тихие неуверенные слова.       Не те слова.        — Теперь я просто сыграю по его правилам.

***

      Мехмед проснулся от режущей, нудной боли в ноге. Сначала показалось, что ее медленно пилят, а затем сквозь сон проступили бинты, кровать, на которой он лежал, и шкаф с зеркальными дверцами слева. С потолка бил резкий желтый свет, справа был черный прямоугольник ночи в окне, рядом — еще одна кровать. Впереди — дверь, рядом с ней — комод. Все пустое, чистое и обычное. Номер в отеле.       Он ясно помнил лицо того негодяя, который выстрелил ему в ногу, а потом еще и по голове ударил: узкое треугольное лицо с щетиной, похожей на черную пыль, прилипшую к щекам. Помнил, что Настя после первого выстрела отбежала вбок и скрылась, помнил мелькнувшее у выхода синее платье Бахар. Помнил смех Щукина, его крики и ярость. Больше — ничего.       Наверное, Щукин его сюда приволок. Если не привязал — значит, за дверью охрана. И во дворе — тоже, нет смысла прыгать, да и не спрыгнет он с такой ногой, целиком состоящей из боли. Мехмед прислушался. Только отдаленный стук шагов, шепот ветра за окном и его собственное дыхание. Но через мгновение шаги стали приближаться.       Мехмед замер, судорожно огляделся и вытянулся на кровати, закрыл глаза. Топот был уже совсем близко, словно у самого уха; открылась, щелкнув, дверь. Мехмед вздрогнул и, сделав вид, что проснулся только сейчас, приподнялся на локтях. В номер втолкнули какую-то девушку, дверь тотчас закрылась.        — Будьте вы прокляты! — закричала девушка знакомым тонким голосом и бросилась на дверь, заколотила по дереву кулаками, босыми ногами, коленями. — Откройте!       Мехмеда она не замечала. Черные волосы косой лежали на спине, розовый свитер, простые джинсы. Может, все-таки не она?       Но тут девушка, плаксиво повторяя ругательства, обернулась, и Мехмед неожиданно для себя воскликнул:        — Аслы?!       Она застыла. Прищурилась, словно Мехмед был муравьем на простыне, вгляделась. От долгого плача у нее опухли глаза и щеки, и взгляд был жалобным, просящим.        — Что ты тут делаешь? — наконец сумела она спросить. Банальный вопрос, на который у Мехмеда не было ответа, кроме:        — Щукин притащил. И тебя, наверное, тоже.       Аслы вытерла слезы ладонями, неопределенно покачала головой и медленно прошла ко второй кровати. Похоже, присутствие раненого Мехмеда лишило ее последней надежды — на дверь она теперь не смотрела. Только на ногу Мехмеда, на бинты у разорванной штанины.        — Я была в Бодруме.        — Отдыхала? — вырвалось у Мехмеда. Аслы осеклась, не продолжила начатую историю, отвернулась. Посмотрела в окно, на ночь без единого огня. Электрический свет затмевал звезды.        — Зачем нас заперли?       Мехмед, кряхтя, поднялся, сдвинул раненую ногу, с трудом сел. Встать наверняка не получится.        — Не знаю. Наверное, хотят кого-то шантажировать. Хочет, точнее.       Хотелось быть подальше от нее, уйти за стену, уехать из страны. Не жить в мире, где есть она. Последние ее слова он запомнил отчетливо: «Шахин бы ударил. И мне бы понравилось». Слова эти снились Мехмеду – они обрастали текстом, становились осязаемыми, душили. И даже брат, отчаянно уверявший, что до Аслы ему дела нет, не смог переубедить. Мехмед возненавидел ее имя, короткое и звучное, ее черные, как сажа на стенах ада, волосы, глаза, которые она стыдливо прикрывала на той фотографии… Но теперь, когда она молча переживала ужас, сидя рядом, Мехмеду стало ее жаль.       Аслы молчала удивительно долго. Мехмед обшарил тумбочку у кровати, не нашел там ничего, кроме какой-то брошюры с видами севастопольских бухт. Ласпи, Карантинная, Севастопольская… Другие он не узнал. Настольная лампа, абажур с цветами, резиновый длинный шнур. Может пригодиться.       До комода он добраться не мог. Попробовал встать, но боль была жуткой, будто наступил на рассыпанное стекло, и осколки ушли далеко в ногу, в кровь. Хоть бы обезболивающее вкололи, садисты. Когда Мехмед сел обратно и решил посвятить остаток ночи горестным вздохам, Аслы заговорила.        — Мы отсюда выберемся.        — Как, интересно?        — Как-нибудь.        — Содержательная беседа, — Мехмед отвернулся к удручающе голой стене. — Куда я с такой ногой выберусь? Разве что с кровати сползу. Давай сама, удачи.       Аслы сидела на кровати, забравшись с ногами. Уже привыкала, видимо. Может, и соблазнить кого-нибудь успела, это же ее стратегия.        — Кажется, сейчас не время выяснять отношения.        — Конечно, — кивнул Мехмед. — Сказала Аслы, притащившая меня в Севастополь и заявившая там, что любит Шахина.        — Мехмед! — выкрикнула она звенящим сердитым голосом, и он почему-то умолк. Может, она и права.        — Шнур, — сказала уже тише, много мгновений спустя. Мехмед, не глядя на нее, пожал плечами:        — Кого ты им удавишь? У них оружие.        — Я была в Бодруме, меня протащили через две страны, чтобы запереть здесь, с тобой. Значит, им не очень-то хочется нас убивать.       Мехмед, подражая брату, закатил глаза и цокнул языком:        — Убить не убьют, но либо вырубят, либо ноги переломают. Сиди тихо, пока цела.        — Да, как ты всегда делаешь, — бросила она с явным презрением. — Ждешь помощи. Ждешь брата.       Вот, снова она о Шахине. Это что, наказание такое? Мехмед повернулся к ней и собрался произнести речь, но вдруг понял, что сказать ему нечего. Он и впрямь ждал помощи. Понимал, что с таким ранением далеко не уйдет; но это не страх, это здравомыслие. Зачем пороху бросать себя в огонь?       Так он и хотел сказать, даже протянул к ней руку, чтобы звучало убедительнее. Но Аслы опередила. Сжалась, как змея, собирающая в зубы яд, и, вдруг бросив на Мехмеда острый взгляд, выплеснула:        — Я должна выбраться. Я беременна.       Мехмед застыл в нелепой вытянутой позе, как оратор с картинок про древний Рим. Руки простерты к народу, в глазах — изумление, в ноге — страшная боль. Она-то и заставила очнуться. Мехмед заморгал, будто собираясь расплакаться, замахал руками и… рассмеялся.       Аслы смотрела на него, как на сумасшедшего, — с жалостью и превосходством.        — Так я стану дядей! Шахин молодец, о продолжении рода заботится! Мальчик, девочка? Небось Саадетом захочет назвать…        — Ты не понял, — ласково заявила Аслы. — Ты станешь отцом. Я сделала тест. А Шахин, в отличие от тебя, знает, что такое презерватив.       Она еще что-то говорила, но Мехмед мало что слышал. Он отмахивался от странной вести, как от комара в летнюю ночь, в ушах звенели отголоски проведенных вместе ночей, перед глазами была тьма. Потом, как сквозь вату, донеслись слова:        — Так что не раскисай, будем действовать вместе. Выберемся, слышишь?        — Выберемся… — повторил Мехмед, вообще не понимая, что это слово означает. Отец… Странно все-таки — любви нет, свободы нет, жизни нет, а ребенок будет. Возможно, они даже будут вместе. Вырастят его… Нет, нельзя так!        — Аборт сделаешь.        — Брат плохо воспитал тебя, — усмехнулась Аслы. — Как можно, это же грех!       Мехмед оглядел ее с прищуром сутенеров:        — Тебе ли говорить о грехах!        — Да что ты умеешь! — вспылила Аслы. — Только яичницу жарить и с девушками развлекаться! Сама выберусь, а ты оставайся!        — Иди!       Она действительно пошла. Сначала, правда, попыталась разобрать лампу, но не смогла. Обыскала комод — нашла только банные полотенца. Убежала в ванную — вернулась с поясом от халата, который, впрочем, тут же отбросила. Выглянула в окно, сообщила радостно, что второй этаж. И затем, обвязавшись веревкой из тонкой простыни, презрительно улыбнулась Мехмеду и полезла в окно.       Мехмед ожидал выстрелов, криков и крови, но было тихо, как на кладбище. Сперва он тихо проклинал Щукина, а потом, решив наплевать на боль, скатился с кровати и, волоча бесполезную ногу за собой, двинулся к окну. Преодолев три-четыре метра, Мехмед схватился за холодные батареи, подтянулся — и встал. Внизу были только ночные ели, простыня висела на ручке окна, уже ненужная. Похоже, Аслы спустилась по веткам.       Послышались настойчивые громкие шаги. Мехмед успел отвязать простыню; отбросил ее, захлопнул окно и повернулся к двери, прислушиваясь к шагам, стучавшим в такт его сердцу.       Аслы прижалась к стене. Ель исцарапала ее, но помогла мягко спуститься, даже веревка не понадобилась. Хлопок — это закрылось окно. Значит, Мехмед за ней следил; джентльмен, надо же. Слабак.       Она огляделась, глотая сжимающий горло страх. Ели, много елей, треугольники темной зелени, освещенные десятками окон. Трехэтажный отель; кажется, там, впереди, забор. Аслы не смела шевельнуться, ничтожные метры до забора показались ей бездной, через которую не перепрыгнуть. Она помнила чужие руки, ухмылки, тряску корабля и веревки, больно резавшие запястья и щиколотки. И — удар по затылку, такой мягкий и тягучий, но почти смертельный. Пусть это не повторится, второй такой кошмар ей не пережить.       Кто этот Щукин? Фамилия мелькала в прощальных словах Бахар — такая шипящая, по-змеиному неприятная. Сестра толком не объяснила, сказала, что он враг, причем опасный. Так Щукин пытается шантажировать Бахар?       Аслы полезла в карман, нащупала маленький теплый брусок, достала. Включила — и телефон показал серую заставку со временем: 02:45. Ее не обыскивали, и телефон уцелел, проехал с ней полстраны, переплыл Черное море, оказался последней надеждой в этом аду. Вот только звонить некому, нет смысла — она не знает адрес, полиция бесполезна здесь, а Бахар не сможет помочь. К тому же, она и говорить не сможет — волнение душит.       Охраны здесь не было, но вдруг она за углом? Аслы, стараясь не шуметь, нашла в меню будильник, установила его на три часа ночи. Поставила громкость на максимум. И, еще раз оглядевшись, оставила телефон под елью, а сама двинулась влево, щупая стену дрожащей рукой. Ель жестко погладила ее по лицу и шее, отпустила. Пятнадцать минут.       Окно! Аслы замерла, задержала дыхание и едва подавила желание броситься обратно под ель. Окно было темным, его можно было пройти, и Аслы, тихо плача, проклиная себя, прошла. Хотелось побежать, мучительно хотелось к забору, к свободе, но Аслы уходила от него к освещенному двору.       Стена закончилась, здесь не было елей, и Аслы осталась одна, беззащитная в спасительной пока тьме. У парадного входа стояли, тихо переговариваясь, четверо мужчин. Доносились только голоса, слова сливались в бормотание. Во дворе — машины, восемь или десять; лампа над дверью, два фонаря по обеим сторонам узкого двора, свет из белеющей вдали будки. Нужно к будке, за ней — шлагбаум и выход. Аслы подобралась, села, приготовилась ползти.       Но тут распахнулось окно второго этажа, и кто-то со страшным треском выпал оттуда. Грохнул выстрел, и Аслы повалилась на газон, закрыла уши руками, зажмурилась. Нет, нет, нет, это не происходит с ней, это кошмар, так не бывает… Она откроет глаза и окажется в своей постели. Да где угодно, хоть в дешевом борделе под клиентом, только прочь отсюда!       Кричали что-то на русском, который был ей знаком совсем немного; бежали, стреляли, все трещало, ломалось, грохотало, будто летняя гроза с градом. Только радуги не будет. Аслы мелко тряслась, слезы заливали ладони, отчетливо слышались крики Мехмеда, выстрелы сливались в резкий сухой гром, было холодно, заледенело, наверное, даже сердце. Так, что перестало биться. Зачем она вылезла?       Появился какой-то другой звук, звонкий, сильный. Кто-то поднял Аслы и, не обращая внимания на ее визг, поволок во двор, на свет. Она обернулась и сквозь слезы увидела Мехмеда, которого держали трое. Рядом с ними валялся труп. Все-таки не слабак…       Сильный звук оказался звоном железных прутьев забора, которые кто-то бил с той стороны. Гость прокричал что-то на русском, и голос его показался знакомым; Аслы вгляделась…       Шахин! Аслы ударила державшего ее мужчину локтем, дернулась, рванулась вперед, но тщетно. Краем глаза видела, что Мехмед поступил так же, услышав голос брата.       К забору побежали двое. Из будки высунулся старик и тут же спрятался обратно. Аслы начала подозревать, что Шахин вовсе не спасать их пришел; зачем он так открыто стучал?       Охранники заговорили с Шахином по-русски, и Аслы чертыхнулась — прислушиваться было бесполезно. Говорили громко, крикливо, и пару раз мелькнуло знакомое «Щукин». Наконец, ворота отъехали в сторону, шлагбаум поднялся; Шахина впустили. Аслы изумленно уставилась на него, на его пиджак, слишком тонкий для зимней ночи, на поблескивающий в руке пистолет, который он у входа отдал охранникам.        — Шахин! — крикнул Мехмед. — Я здесь!       Шахин повернулся к нему, скользнул взглядом и по Аслы, но не остановился. Зашел в отель, дверь за ним закрыли, и Аслы выдохнула с ужасом и удивлением. Что это было?        — Отпустите, уроды! Шахин! Хотя бы девушку отпустите!       Аслы вздрогнула и, жалобно взглянув на Мехмеда, всхлипнула. Только сейчас зазвонил будильник, уже бесполезный — отвлекающий маневр не удался; телефон достали из-под ели и разбили ударом ноги. Аслы не понимала, что говорят им русские, но тон, приказной и презрительный, пугал. Их затащили в отель, в светлый зал, и последним звуком, который донесся из свободного мира, был скрип закрывающихся ворот.

***

      Щукин срывался уже не в первый раз. Бывали моменты, когда сидящий внутри другой Александр, тяжелый и жестокий, вырывался через дыхание и завладевал сознанием, превращая мир в стекло, которое нужно крушить, бить, ломать. Раз в несколько лет. Щукин чувствовал, как в голове скапливается осязаемый гнев, и если держать его внутри – череп лопнет, словно тонкий воздушный шар.       Раньше он пытался сдерживаться, но сегодня исчезла последняя невидимая граница, и Щукин сам застрелил всех, кто был повинен во взрыве коттеджа. Они падали, дергаясь, как срезанные с ниток марионетки, а Щукин стрелял, стрелял, уже без разбору, в мебель и в стены, и гнев отпускал, и воздушный шар наконец сдувался. Восемь трупов. Из команды Сергея в живых остались трое; сейчас они все лежали на полу люкса, уже бесполезные. В пятерых Щукин попал по ошибке, но плевать уже на все. Он приказал убрать трупы и закопать там, где похоронили портье и швейцара. Маленький отель у затерянной тихой бухты, здесь их никто не найдет. Николай молодец — это он привел остатки охраны и Щукина сюда; все же оставались толковые люди.       После расстрела Щукин выгнал всех, нашел в баре бутылку виски. Выпил, закурил припасенную сигару, немного успокоился. В голове все еще стучало, он дрожал, как после марафона, а номер люкс, на деле оказавшийся убогой полупустой комнатой, раздражал. Щукин ушел в ванную. Там, глядя в глаза своего растрепанного, седеющего отражения, успокоился окончательно.       Оставалось только найти девчонку, которую упомянул покойный Леша. «Смуглая такая. С ней оставили Антона, потом и Макса за ней послали. Сергей приказывал им связать ее и привезти пока в коттедж, но после взрыва пропали и они. Кстати, та бухта, где мы ее нашли, не так далеко отсюда. Может…»       Это «может» превратилось в часы нервного ожидания. Глубокой ночью Леша вернулся и сообщил, что девчонку не нашел, хоть и обшарил все под скалами. Собственно, это и стало иглой, вонзившейся в шар из тонкой резины, в который превратилось терпение Щукина. И с треском лопнувшей игрушки он перестрелял их всех… Зря, возможно. Охранников и без того было мало, пока прибудут новые, нужно время.       Щукин стал подозрительным, беспокойным и странно трусливым. Дела в последнее время шли хуже, повторяя кризис девятилетней давности. Думал, что с закрытием турецкой ветви проблемы решатся, но нет — еще и полиция появилась, а с ней Щукин играть не умел. Впрочем, полицию легко можно убрать с хвоста, сам-то Щукин чист, как окна после дождя; но вместе с инструкциями взорвались и надежды — кокаин они варили средний, крэк делать не умели, спрос падал. Великая нарко-империя не может держаться на прибыли с уличных барыг, а высокие клиенты, привыкшие к чистоте турецкого порошка, скоро разочаруются… Да что же этот Османоглу совал туда?!       Проблемы обломками коттеджных балок сыпались на его стареющую голову. И только месть, утешение многих лет, шла успешно. Хотя Щукин уже и забыл, за что и почему мстит Шахину; месть стала иррациональной, необходимой, как воздух, он мстил ради процесса, словно охотник-садист, наблюдающий за смертью подстреленного волка. Ему не нужна шкура, ему нужны хрипы, последние вздохи, кровь на серой шерсти и дергающиеся бесполезные лапы.       02:30. Щукин, уже спокойный, докуривал сигару и считал звезды, когда раздался телефонный звонок. Посмотрел — жена.        — Саша? Саша, где ты? Куда ты пропал?        — В Севастополе я, — сухо бросил Щукин, с раздражением выкинув сигару из окна. — Что такое?        — Лена…       Опять Лена, с досадой подумал Щукин, приглаживая мокрые после душа волосы.        — Что с ней?       Пауза, всхлипы на том конце. Почему-то жена была страшно взволнована и едва могла говорить. Щукин налил себе виски, выпил безо льда, поморщился. В животе снова проснулась острая боль, которая к ночи превращалась в живого монстра и скребла внутренности когтями. «Яд выведется через двадцать дней», — обещал врач, улыбаясь бесцветными губами.        — Лена… она… ее…        — Лида! — Щукин понял, что выкрикнул слишком резко, и добавил мягче:        — Успокойся. Скажи, что с Леной? Она в больнице?        — Ее забрали! Заперли… допрашивают… не выпускают…       Щукин налил еще виски, доверху наполнил стакан.        — У нее нашли наркотики, Саша. Сто грамм. И сказали, что она убила человека, какого-то Керема. Я в участке сейчас. Ее допрашивают.       Щукин бросил трубку, выпил виски в четыре судорожных глотка и усмехнулся. Может, стоило простить дочь, найти ее в отеле, у которого поймали Шахина, привезти домой. Может, не стоило ввязывать ее в игры мести. Может, десять лет назад не стоило вырывать ее из тумана белой пыли. Она попалась глупо и по-дилетантски, как мелкий барыга, продающий дешевую смесь подросткам; она никогда не была такой, как Щукин.       Он выглянул в коридор:        — Семен! Иди сюда.       Семен вошел в номер, встал у двери:        — Да, босс.        — Что с парнями в Бахчисарае?        — От полиции прячутся, босс. После того случая со Степаном… Знаете же. Боятся. Если вылезут…       Никогда еще полиция не подбиралась так близко — прежде огонь, сдерживавший зверей в форме, был достаточно ярок. А теперь они не боятся тлеющих углей и дышат прямо в лицо…        — Мне нужен всего один человек. Верный.        — Я могу, босс, — оживился Семен. — Все что угодно.        — Один наш человек попал в тюрьму, — начал Щукин, усаживаясь на диван и оглядывая Семена. — Причем так попал, что вытащить невозможно. Знаешь же, что бывает с теми, кто так неосторожен.       Семен сглотнул:        — Знаю, босс. Кто он?        — Моя дочь.        — Я… я вас не пони…        — Езжай в Бахчисарай, — прервал Щукин. — Немедленно. Возьми с собой еще кого-нибудь на всякий случай. Сколько парней в отеле?        — Около двадцати, босс.        — Возьми двоих. Свяжись в участке с Мухтаром, дальше действуй через него. Быстрее, тебе надо управиться до утра, пока ее не увезли в Турцию. Сможешь?        — Смогу, — пробормотал Семен, пряча руки за спину. — Смогу, босс.        — Иди!       Семен убежал. Щукин давно отучил их задавать вопросы.       Минут через пять, когда Щукин стоял у окна, пытаясь вызвать сонливость, послышался треск, и сразу за ним — частые выстрелы. Щукин поставил пустой стакан на подоконник и неторопливо вышел из номера. Пистолет удобно лежал в руке.       Выстрелы слышались снизу, и Щукин, отмахиваясь от бегущих за ним парней, спустился по лестнице на первый этаж. В холле было пусто, лишь за стойкой на стуле висел пиджак покойного портье, а у двери дежурили двое парней. В отеле не было ни одного посетителя, когда Щукин и его люди прибыли сюда: Николай позаботился обо всем. Только сторожа оставил в живых, убедил Щукина, что иначе возникнут подозрения. Вдруг кто-то будет проезжать мимо?       Щукин тяготился ролью беглого преступника, которую ему навязали.       Какие-то крики, возня — и вот открывается дверь. Парни окружили Щукина, вскинули пистолеты, прицелились.        — Дядя Саша! — вскрикнул вошедший, раскрывая объятия. — Вижу, скучал по мне! Да и я вот без тебя уснуть не смог…        — Что, Шахин Гирей, — Щукин вгляделся в его побледневшее лицо, — ломка доконала? Я же говорил, что приползешь…       Он ожидал возражений, едких слов и даже брошенного в свою сторону ножа, но Шахин вдруг безнадежно опустил руки и кивнул. Щукин заметил, что его руки покраснели от холода; правая чуть дрожала.        — Я согласен, — сказал по-другому, без прежней наглости. — На все. Только дай мне дозу.       Щукин улыбнулся и спрятал пистолет:        — Так-то.       Дверь вновь открылась, втащили сначала Аслы, потом Мехмеда. Оба упирались, кричали на турецком и смотрели на Шахина с ужасом, без тени надежды. А на Щукина — с ненавистью и презрением. Он к таким взглядам привык — так смотрели все враги, поставленные им на колени.        — Только одного не пойму, — Шахин поднял голову и посмотрел со странным интересом. — Почему ты мне мстишь? За Лену? Я уже говорил — я ничего ей не сделал. Против ее воли — ничего.       Щукин подошел к нему, взял за плечо, почувствовал, как напрягся Шахин.        — Я знаю.        — Знаешь?! — Шахин вырвался и отступил. Парни тотчас схватили его за локти, удержали.        — Знаешь?.. Тогда почему? Что я тебе сделал?        — Жизнь абсурдна, — Щукин развел руками. – В ней много совпадений, в которые никто не верит, в ней много случайностей. Когда ты потрошишь этих мертвых зверушек, разве испытываешь ты к ним ненависть?       Шахин широко раскрыл глаза и перестал вырываться из рук парней. Понял наконец, подумал Щукин. Понял, кем был на самом деле — все эти годы.        — Что ты сделаешь теперь?       Это был интерес пациента перед наркозом, интерес обреченного на ожидание смерти — или жизни. Щукин пригладил бакенбарды:        — Для начала — дам тебе дозу. Ты совсем вымотался. А потом мы сядем вчетвером и подождем пятого и шестого.       Кивнул парням — и те повели Шахина к лестнице. Мехмед и Аслы, жертвы взрослых игр, смотрели теперь друг на друга, словно прощаясь. Жалкая любовь, подумал Щукин. Только раны от нее.        — А потом, — продолжил, провожая Шахина взглядом, — когда прибудут все, поиграем в негритят.        — Негритят было десять! — крикнул Шахин, не оборачиваясь. — Нас шестеро, еще Османоглу, Энзо, Девлет… Кто десятый, дядя Саша? Ты сам? Думаешь, ты судья?       Странно — Шахин уходил, скрученный тремя парнями, а крики его не угасали, звучали уже в голове.        — Ты не судья, не каратель, никто! Правильно, жизнь абсурдна, но есть в ней мотив! У меня был мотив! У тебя его нет. Просто садист, вот ты кто! Маньяк!       Щукин вспомнил другого Шахина — отличника, нелюдимого мягкого парнишку, которого любила Лена; сравнил его с убийцей, который уничтожил половину турецкой ветви, просто подсыпая яд в утренний чай. Сравнил убийцу с тем, кто пришел к нему в последнем порыве и сейчас кричал ненужные речи, из хищника превратившись в жертву. Усмехнулся. В голове взрывались воздушные шары, полные мутной крови.        — Ну что, дети, — повернулся к Аслы и Мехмеду. — Хотите посмотреть, как умирают от передозировки?