Таксидермист

      Николай разработал два плана, один за другим. Первый — взорвать Щукина в его собственном доме. На самом деле, этот план создала девчонка Лейла, но Николай направлял ее, указывал на рифы и считал себя руководителем. Идеально — Щукин умрет, с ним умрет и его власть. Но план провалился, когда Щукин приказал Николаю охранять домик в лесу; к Лейле отправился бедняга Сергей, который и подорвался позже.       Второй — отдать Щукина в слабые руки правосудия. Неважно, посадят его или нет, главное — цепные псы разочаруются в нем, и тут-то Николай и схватит их за поводки. Построить свою империю на обломках чужой… План был упоителен и прост. Уговорить Бахар написать заявление в полицию. Отправиться в отель, который Николаю и принадлежал, сообщить псам, что их всемогущий хозяин прокололся, увести их оттуда. Понаблюдать за арестом Щукина, а позже найти способ его окончательно уничтожить. Главное здесь — его люди; они не доверятся новому хозяину, если не убедятся в полном крахе старого.       Щукин защищал их от полиции, от конкурентов и врагов, от голода и бедности; но и плата за неверность была слишком высокой. Николай тоже был цепным псом — когда-то. Пока с уничтожением турецкой ветви его деятельности контрабандиста не пришел конец. Щукин умел избавляться от псов, у которых выпали зубы. Тогда Николай и выкупил этот отель, вместе со сторожем, портье и прочими, тогда и начал подготовку к великому свержению.       Но Николай увлекся, близость победы опьянила его. Он забыл о защите, бросив все фигуры на фланг вражеского короля; а Щукин, которого почитали прежде всего за ум, нанес один решительный удар. Показал, что знает.       Мертвый сторож, открытые ворота, свет в пустых окнах. Щукин уехал, оставив только трупы на память; и снова его никто не сможет поймать. Победитель и проигравший поменялись местами слишком резко, и Николай, пораженный, испуганный, как подстреленный олень, бросился бежать. Сначала на машине, вниз по крутой дороге, потом — пешком, прыгая через скалы, к морю. Плеснул на лицо холодную пену волн. Его тошнило от страха. Дрожа, он позвонил знакомому контрабандисту, попросил корабль. «Утром, — ответили ему суше, чем прежде. — Жди».       У моря Николай просидел до раннего утра. Он слышал прерывистую сирену скорой, далекие крики на турецком — «Бахар! Бахар!»; слышал, как полиция бегает по скалам вверху, заглядывая в скудный лес и разыскивая давно потерянного Щукина. Но его, одинокую черную точку на сером песке, никто не заметил. Когда рассвело, Николай стряхнул песок с брюк, вернулся к машине и решил, что Щукин непременно его убьет. Но — не сегодня. Если полиция ищет Бахар, то у Щукина есть важные дела. Значит, есть шанс. Ничтожный, один на миллион, но уже — надежда.       Как Щукин узнал? Сторож выдать не мог, если они его не пытали, но для пыток нужен был мотив, сначала Щукин должен был заподозрить… Николай сгладил все углы, какие смог найти, но, видно, оказался недостаточно способным, чтобы тягаться с Щукиным.       Хотелось спать. Поправляя зеркало заднего вида, Николай заметил какое-то движение, и тут же к его горлу приложили резиновый шнур. Потянули — и Николай, ахнув, дернул головой; воздух улетел мгновенно, теперь он мог только кашлять и беспорядочно шарить руками у головы, надеясь поймать мучителя.        — Тихо! — прошипел кто-то на турецком. — Ты оставил машину открытой. Тихо сиди, а то задушу.        — Лейла?!       Николай нащупал ее руки, холодные и жесткие от ветра, и вздохнул, когда давка ослабла.        — Я тут с ночи, — Лейла не убирала шнур, а ее дыхание грело Николаю уши. — Сижу, жду, думаю. Кто подставил кролика Роджера, а?        — Какой кролик? — он с трудом повернулся. — Это меня подставили! И ты… почему не убежала?       Лейла наконец убрала шнур, похоже, убедившись, что и без того разбитый Николай ничего ей не сделает. Она ждала объяснений. Николай подумал, что подножие этой скалы — не лучшее место для разговоров, но уезжать не хотелось. Корабль, его единственный шанс на жизнь, мог проплыть мимо, как потерянная возможность.        — Я тебя спас, Лейла. Я не мог ничего приказать Сергею, он считал меня другом, я только отправил его в коттедж, все, что смог сделать… Выжив, он выдал бы и меня, и тебя. И Щукину потеря коттеджа дорого обошлась. В итоге оказалось, что так даже лучше.       Николай почувствовал острое желание рассказать о своих тайных планах, показать, каким умным он был, когда их создавал, доказать, что Щукин выиграл лишь случайно. Ведь Щукин был в западне. Отель мог бы стать его тюрьмой — пока не прибудут новые охранники, он был бы вынужден оставаться там; всего одна ночь… Которая оказалась последней для Николая.        — Ты заманил его в этот отель?        — Именно. А перед этим спас тебя. Это я позвонил тем парням, которые тебя везли. Приказал выбросить здесь. Думал, если не сбежишь, подберу сам. А парней уничтожил, они много лишнего знали.        — Не притворяйся, — фыркнула Лейла. — Знаю, не из жалости спас.       Николай, обернувшись, оглядел ее, худую и невысокую, и хотел что-то сказать, но только покачал головой. Лейла смотрела на свои руки.        — Я хотел сдать Щукина, — признался Николай. — Насовсем сдать, чтобы вылезти не смог. Он собирался убрать меня, как собаку, которая отслужила свое. Так пусть получит!        — Но не получил.       В ее голосе была раздражающая жалость, и Николай сжал кулаки, но не смог даже посмотреть на Лейлу. И выгнать уже не мог.        — А еще, — Лейла пристально смотрела на него, прищурив свои восточные темные глаза, — я подозреваю, что ты хотел меня использовать. Чтобы задержать Щукина в отеле. Специально выбросил туда, где его люди легко могли меня найти. Да еще и ударить по голове приказал — так же? Чтобы я раньше времени не сбежала. Они бы нашли меня и начали допрашивать.        — Я не идиот, — вдруг удивительно спокойно сказал Николай. — Ты могла меня выдать. Ты могла отдать им инструкции.        — Нет-нет… Прямо к отелю… Что-то в этом есть. Я бы не успела отдать инструкции, а насчет тебя они бы не поверили, но Щукин… Задержать его до появления полиции…        — Не глупи, — раздраженно бросил Николай. — Лучше думай о будущем. Какая теперь разница, кто кого подставил? Копии где?        — В Турции.       Николай резко обернулся:        — Ты спятила? Оставила копии инструкций в Турции? Да их же любой дурак теперь найдет…       Лейла пожала плечами:        — Там, где я оставила, их никто не найдет. У моего… начальника был тайник. Оружие, взрывчатка, яды. Золотая жила. Если поедешь туда и раскопаешь клад — будет тебе жизнь.       Может быть, подумал Николай. Он был готов ухватиться даже за хвост змеи, лишь бы вылезти из болота, в которое сам себя загнал.        — Поедем вместе. Корабль уже есть.       Лейла на несколько секунд замолчала, а потом рассмеялась так, как дети никогда не смеются — с презрением и торжеством.        — Я не идиотка, — передразнила его. — У тех парней, которые меня везли, было сто двадцать тысяч. У меня отобрали двадцать, сто сами привезли. Если ты их убил — где деньги?       Николай кашлянул и улыбнулся:        — А зачем они тебе? Поедем вместе в Турцию, там я тебя обеспечу…        — Ты что, педофил? — сорвалась Лейла. — Или удочерить меня хочешь? Хватит юлить. И предупреждаю — если думаешь меня запугать, не выйдет. Ты мне деньги, я тебе инструкции.       Николай открыл бардачок и, не глядя, сунул туда руку, надеясь нащупать плотный конверт с деньгами. Но вместо конверта подвернулась обертка от сникерса, и Николай застыл, а потом догадался взглянуть на Лейлу.        — Там было всего двадцать тысяч, — хмыкнула она. — Этого недостаточно.        — Если пройдешь на север и обогнешь лес, будет рыбацкая лачужка, — вздохнул Николай, понимая, что мертвому деньги уже ни к чему. — Деньги там, закопаны в песок у порога.        — Отлично, — Лейла двинулась к дверце. Николай посмотрел в окно — и сердце его вдруг подпрыгнуло: приближался корабль. Увидев это, Лейла остановилась:        — Тайник в Стамбуле, за городом. Дом в лесу, подвал.       — Все любят зарывать секреты в землю, — пробормотал Николай и вдруг схватил уже уходящую Лейлу за руку:        — А если нет никакого тайника?       Она ответила немедленно:        — А если нет никакой лачуги?       Пару секунд Николай просто смотрел ей в глаза, пытаясь понять, как может умещаться столько хитрости в этом детском теле, а затем отпустил ее, кивнув. Лейла была права — они теперь связаны.        — Позвоню, я стащила телефон сторожа. Скажешь, куда закопал — я скажу адрес.       Николай кивнул еще раз — сказать ему было нечего. Корабль ткнулся в песок; появился мужчина в желтом дождевике — капитан, татарин с русским именем Илья, старый и верный контрабандист. Вместе они перевезли столько кокаина, что хватило бы на сотни лет кайфа.       Лейла уже открыла дверь, и утренний ветер залетал в машину, еще больше раздражая Николая.        — Что ты будешь делать с инструкциями? Снова к Щукину подкатишь?       Николай не знал. О работе с Щукиным не могло быть и речи — у предателей в этой банде только одна судьба. Построить свою империю? Но ведь обрушить старую не удалось.        — Я контрабандист, — улыбнулся он, в последний раз взглянув на Лейлу. — Я найду какой-нибудь тайный путь.       Лейла ушла. Илья подходил к машине, а за его спиной покачивался на прибое корабль, а еще дальше, за морем, желтело солнце нового дня. Николай протер лицо ладонью, отогнал подкативший к горлу страх и вышел из машины.

***

      В девять часов утра ему сказали, что посылка была успешно передана. В десять — что посылку вскрыли и воспользовались ею по назначению. В десять с половиной — что получатель попал в больницу. В одиннадцать — что получатель из больницы сбежал.       Щукин улыбнулся, когда пришло последнее сообщение. Он был уже в Бахчисарае, в доме, где они с Лидой и Леной провели столько лет. Осматривался, ждал охрану, которая должна была приехать из Симферополя. Знал, что здесь его не будут искать. А даже если найдут — ничего повесить не смогут, он чист, как весеннее небо, улик нет. Не он убил сторожа, не он потопил корабль с подчиненными и врагами, не он похитил Аслы и прочих. Николай был слишком глуп, когда думал, что сможет затолкать Александра Щукина за решетку. Будь эта задача выполнимой — разве смог бы Щукин держать картель на плаву двадцать лет?       Не зря он приказывал людям не называть его имени, не зря посылал попавшимся особые подарки, не зря тщательно отбирал приближенных, чтобы их можно было убрать в удобный момент. Жизнь Щукина была продуманной ловкой игрой, и Николай, влезший в нее со своими правилами, теперь не спасется. Но это — позже.       В Симферополе Щукин построил не только офис, но и новый коттедж. Спокойный город, без пляжей и летней суеты туристов, без шума, лишь горы и леса кругом. Нет ничего противозаконного в переезде. Надоел Бахчисарай с его наследием ханов и дребезжанием редких поездов, с улицами, похожими на лабиринты, с любопытством вечных соседей. Сменить обстановку надо, а то желудок беспокоит. Не гастрит ли?       Так он скажет всем, кто вздумает лезть с вопросами, в том числе и полиции. Смерть была страшным ударом, ах, как мы это переживем? Надо уехать, срочно, а то Лида с ума сходит здесь… Да вот хотим удочерить эту бедную девочку, вдруг она станет утешением?       Щукин поморщился — волной накатила боль, проткнула живот, как спицы протыкают клубки шерсти; он закашлялся, чуть согнулся и прикрыл глаза, пережидая. Еще вчера казалось, что боль ослабла; но нет, она мучила сильнее, правда, приступы стали короче. Слишком короткие, чтобы подавлять их обезболивающими, слишком яркие, чтобы просто терпеть.       Отпустило. Щукин выпрямился и оглядел гостиную в старом стиле — пыльные громоздкие кресла, салфетки на столах, цветы на широких подоконниках, уходящих в стены. У Лены в комнате, помнится, стояла сансевиера — полосатый щучий хвост, который однажды трогательно зацвел. Тогда Лена только вернулась из «Америки» и была истощенной, грустной и подавленной. Цветок, который мать показала ей с дрожащей радостью, Лена не оценила. Позже, ночью, она вырвала цветок вместе с тонким стеблем и выбросила в корзину для бумаги в кабинете Щукина. Мстила так — или хотела что-то сказать? Он никогда ее не слышал. Даже в том отеле, когда Лена признавалась, что Шахин когда-то изнасиловал ее.       Щукину захотелось проверить, стоит ли странное неказистое растение на подоконнике дочери, будто это могло теперь что-то изменить. Воспоминания о дочери раздражали — и только. Словно не было тех первых лет, когда он прижимался носом ко лбу Леночки и шептал: «Моя красавица». Та Леночка умерла очень давно.       Дом был пуст и холоден. Щукин сидел в зеленом кресле, обитом плюшем, а рядом лежал заряженный пистолет. Часы, стоящие на комоде, показывали двенадцать.       Стук, удар, хлопок, треск. Легкий ветер бросился под ноги, и, догоняя его, пролетела пуля. Щукин не шевельнулся — только взял пистолет и медленно поднял руку.        — Думал, я действительно себя убью?!       Нервный, почти истеричный голос. Она и смеется, и плачет, и злится — три чувства в израненном теле, а в голове пусто, иначе не пошла бы на такой риск. Не стала бы его травить. Не связалась бы с бродягой-чучельником, которого сама и обвинила в смертном грехе.        — Лена-Лена…        Куртка расстегнута, платье какое-то, брюки, кроссовки. Нелепо. Как сбежала, откуда пистолет взяла, как добралась? Впрочем, неважно.        — Что ты потеряла тут?        — Тебя потеряла, папочка! — снова выстрел, только попасть не может, хоть и учил он ее стрелять. Учил долго, как и всему прочему. Почему все пошло прахом?       Щукин столь же медленно встал и, ничем не показывая волнение, подошел к Лене. Видел, что ей нужно выговориться, прокричать ему в лицо все обвинения, выплюнуть презрение и обиду, выплакать грусть. Но не здесь, не сейчас. Дочь порядком надоела ему.        — Зачем пришла? Убить меня хочешь?       Лена вскинула голову, смахнула сухие волосы со лба:        — А если да? Во что ты превратил мою жизнь?       Щукин усмехнулся:        — Во что я ее превратил? А себя винить не хочешь?        — Я ничего тебе не сделала! — закричала Лена, ткнув пистолетом ему прямо в лицо. — Я всегда тебя слушалась! Всегда была покорной, куда пошлешь — туда и шла!        — Да… — протянул Щукин и похлопал себя по животу. — А яд мне подсыпала покойная Марина. Конечно. Слушай, Лена, — он вдруг взял ее за руку и отвел дуло, — ты же не выстрелишь в меня. И я не раскаюсь, потому что грешна ты одна. Уходи.        — Так и быть, оставлю тебе жизнь, да?       Она расхохоталась. По визжащей высоте этого смеха, по жару ее руки, сжимающей пистолет, как нищий сжимает кусок хлеба, по бледности ее лица Щукин понял, что у Лены ломка. Кокаин ведь у нее отобрали, точно…        — Сдалась мне эта жизнь, — она опустила голову. — К черту! Все, кто хотел, попользовались мной.       Щукин отступил, кашлянул и вдруг невпопад спросил:        — Ты его любила?       Лена резко подняла голову и посмотрела неожиданно осмысленно, без нервной ярости. Хотела улыбнуться, но не смогла, гримаса получилась жалкой. Щукин стоял неподвижно.        — Только его.       Да что она в нем нашла, по-отцовски подумал Щукин и тут же оборвал себя. Впору снимать современную версию «Ромео и Джульетты». Ромео — манипулятор и преступник, Джульетта свихнулась от любви и колется уже девять лет. Некстати стало смешно, и вновь кольнула боль — на этот раз слабее.        — Ты убил его?        — Да, — бросил Щукин с раздражением. — Медленно. С чувством. За тебя отомстил.       Она кивнула. Странный разговор, однако. Отец и дочь наставили друг на друга пистолеты и беседуют о любви и смерти. Щукину захотелось выстрелить ей прямо в сердце, чтобы умерла быстро и перестала, черт возьми, ныть. Вспомнилось, как он утешал Лену в сгоревшем сейчас коттедже — просто, заботливо, порывисто.        — Вообще-то я пришла к тебе за дозой.       А как же. Щукин усмехнулся и покачал головой:        — У меня нет. Поищи у своих друзей.        — У меня никогда не было друзей, — она жалобно улыбнулась, и стало как-то неловко. Щукин начал разглядывать полированный ствол пистолета. Лена всего месяц назад была сильной строгой женщиной, от которой пахло лавандой, и которая была готова перевезти турецкую ветвь в Крым. Кто превратил ее в это жалкое бледное существо?       Щукин? Шахин? Она сама?        — Только вы с мамой. И Шахин. И девочка из зеркала.       Слез в ее глазах не было. Слезы — Щукин знал — придут потом, когда она все осознает, поймет, что натворила. Всегда было так — сначала действует, потом плачет.       В следующий миг он понял, что это «потом» может и не наступить.       Лена приставила пистолет к горлу. Щукин замер и подумал в первый миг, что бросится на помощь, когда она начнет стрелять. Во второй миг он понял, что выстрел — слишком короткое действие, у которого нет начала и конца. Только быстрый грохот, будто разорвался громадный мыльный пузырь, а затем — последствия: кровь из горла, закатившиеся глаза, стук падающего на колени тела.       Когда Щукин понял, что произошло, и опустил свой пистолет, Лена уже лежала на полу и смотрела на зеленое плюшевое кресло. В ее глазах не было ни интереса, ни ярости, ни тоски. Белое, голубое и черное — мертвые цвета.       Зачем, праздно подумал Щукин, будто видел перед собой чужую непутевую дочь. Вся жизнь впереди. Надеялась бы — и ждала. Он положил пистолет на столик у кресла, посмотрел на часы: 12:10.       Только сейчас он заметил, что левая рука Лены в крови. Стреляла она правой. Значит, лезвие, которое он послал в участок, все-таки пригодилось: порезала неглубоко, притворилась, что упала в обморок, а из больницы легко сбежала, прихватив чей-то пистолет. Курица, которой отрубили голову, еще бегает по двору в слепом, глупом желании сделать хоть что-то для жизни. Не понимает, что жизнь уже не нужна. Если бы Лена сразу использовала лезвие по назначению…       Отомстила ему? Видом своих мертвых глаз отомстила?       Щукин согнулся и упал в кресло, сжал подлокотники, зажмурился — боль вернулась. Да что такое! Будто его ранили в живот; такое было лет тринадцать назад, когда конкуренты, которых он потом сжег вместе с их складом, вздумали палить без повода. Кислота из простреленного желудка выливалась в кровь. Или куда там. Щукин не был силен в медицине, но даже он понимал, что такая боль сама не уйдет.       Мертвая Лена смотрела, казалось, с укоризной. Зазвонил телефон.        — Мы прибыли, босс.        — Хорошо, — выдохнул Щукин. — Подъезжайте к дому. Я скоро выйду.       Оставался последний рывок. Надо бы закрыть дверь, а то холодно уже. Лене-то все равно, а он… Щукин вновь зажмурился — это словно помогало унять боль.       Когда он открыл глаза через пару мгновений, дверь вроде была закрыта. Нет, впрочем, не была. В проеме чернела фигура, знакомая невысокая фигура, и она что-то говорила.       Щукин приподнялся.        — Саша! — говорила фигура. — Саша!        — Лида?.. — он попытался встать, но боль вернула на кресло, и Щукин едва не взвыл. Лида размахивала руками, шаль соскальзывала с ее плеч, соскользнула наконец, только слишком медленно упала. Как большая мягкая птица.        — Саша! — повторяла Лида. А потом она опустила глаза и увидела труп, сжимающий в бледной руке пистолет.        — Лена! Саша? Лена? Саша! Лена!        — Лида, — глупо вторил ей Щукин, но больше сказать было совсем нечего. У Лениной шеи расплывалась лужа, словно пролили сок малины, такое бывает, дачники иногда… Щукин вдруг вскочил, забыв про боль. Переступил через труп дочери, так, словно и не было ее, схватил жену за руку — и поволок прочь от дома с открытой дверью. Лида не сопротивлялась. Только, как слова пустой эстрадной песни, повторяла два имени — Саша, Лена, Саша, Лена…       Через десять минут подъехал первый черный джип. Щукин усадил жену, сам прислонился к капоту и, бросив последний взгляд на дом, указал на дверь, на то, что было за ней. И сказал равнодушно:        — Уберите. Там труп.

***

      Настя сидела на больничной кровати и думала, что скажет правду, если о ней спросят. Солнце садилось. Второе января, новогодние выходные. Новый год принес ей легкое обморожение, стресс и упадок сил — так сказали врачи севастопольской больницы, куда доставили всех спасенных. Меньше всего повезло Мехмеду: он упал в обморок, когда они доплыли до берега. Настя тогда особо не смотрела по сторонам, только слепо цеплялась за Шахина, будто он мог куда-то уйти. Зимнее море ненадолго отобрало у нее рассудок, который и раньше не часто ее навещал.        — Что произошло на яхте? И до нее?       Плотный мужчина с мешками под глазами, в потрепанной кожаной куртке — Зюльфикяр Карахан. Два отряда, которые порознь сражались с одним врагом, объединились; и всех теперь допрашивали, хоть Бахар и Шахин устало возражали, что Щукина не поймать. Насте было все равно.        — Я помню смутно…        — Все, что помнишь.       На самом деле Настя помнила отлично: каждый вскрик, каждый выстрел. Быть может, рассказав, вылив, она успокоится.        — Я последовала за Шахином, когда он ушел из отеля. Он оставил телефон с адресом. Взяла такси, поехала туда, но меня оставили где-то далеко. Дошла пешком.        — В котором часу это было?        — Кажется, в три ночи. Нет, позже… В четыре.       Настя не смотрела тогда на часы, но сейчас неожиданно вспомнилось проскользнувшее мимо сознания время на телефоне. Зюльфикяр не записывал. Смотрел на нее внимательно, но так, словно все это было ему известно.        — Это был отель. Тогда во дворе еще стояли машины, рядом толпились люди. И с ними — Щукин. Они собирались уезжать.        — Сколько их было?        — Потом выяснилось, что пятнадцать. Тогда я не разглядела всех. Шахина тоже не видела. Они уезжали.       Настя вспомнила волнение, холод ночи и однотонный гул моторов. Зюльфикяр прищурился:        — И ты пошла к ним.        — Пошла. У ворот лежал мертвый человек. Они ждали меня. Щукин сказал, что хотел уже посылать за мной. Потом… Нас долго куда-то везли. На яхту, оказывается.       — На самом деле мне достаточно показаний Шахина и Бахар, однако… Что было на яхте? Что было там с тобой?       Настя вздохнула и заговорила, похоже, с бóльшим акцентом:        — Меня заперли в каюту. С двумя охранниками.       За два года греческая мягкость в произношении вроде отступила, но в минуты, подобные этой, Настя возвращалась к себе прежней. К школьнице, которая плохо знала турецкий и совсем не знала жестокости.       Не было смысла скрывать, приглаживать правду. Чтобы действительно выбраться из той каюты, Настя должна была все пересказать. И голос ее стал спокойным.        — Они сказали, что я все равно труп. Развязали меня и начали раздевать. Если бы я сопротивлялась, кричала или била их — не смогла бы спастись.       Настя только сейчас это поняла. Что остановило ее в каюте? Шок, равнодушие или спокойствие, наступающее только перед смертью?        — Я стояла смирно, и они расслабились. Раздались выстрелы. Они сказали, что босс расправляется с моими дружками. Дружки… Они раздевались, когда яхта покачнулась. Один держал меня и стаскивал брюки, другой возился с ремнем. Тот, другой, упал, ударился носом о спинку кровати, а я… Я взяла пистолет. Он сваливался с пояса охранника, который меня держал. Я выстрелила. И побежала… и выстрелила еще раз.        — И спасла Шахина, — заключил Зюльфикяр, кашлянув. Наверное, было достаточно. Ее допрашивали последней — даже Аслы уже дала показания. Настя и очнулась последней, металась в странном сне много часов: отец и мать расплывались, словно капли на стекле, Анна, завернувшись в простыню, спала у дуба, а Шахин бросал ее в который раз, отказываясь любить. Настя проснулась со странным равнодушием, слез и дрожи не было, а сегодняшнее утро отошло далеко в прошлое, как невнятное детство.       Настя забыла, что несколько минут была настоящей героиней. Первый убитый ею человек — силач в домике — вызвал истерику. После второго она просто застыла в ужасе, а третий и четвертый не пробудили ничего, кроме усталости. Хотелось к Шахину, к сестренке, домой. Зюльфикяр вышел; Настя легла на спину, прикрыла глаза и начала шепотом повторять вопрос, который не решилась ему задать.        — Где моя сестра?       Кто-то привез из отеля вещи Насти — пальто и телефон. Ни денег, ни документов, ни сумочки с блокнотом и зеркальцем, которые помогли бы почувствовать себя человеком. Кто-то поставил телефон на зарядку. Тени носились по палате те несколько часов, пока Настя была в забытьи; может, приходил и Шахин. Насте даже казалось, что остался его запах — химическое что-то; но нет, это же больница, здесь всегда пахнет химией. И море должно было забрать все запахи.       Настя лежала долго: час, два. Странное спокойствие, тишина, мысли. В палате зажгли мягкий свет, и Настя вдруг удивилась уюту и теплу. На стене висел календарь за 2017 год — не успели заменить. Медсестра закрыла жалюзи, подправила систему и, сняв очки, зажмурилась ненадолго. А затем было много одиночества, и Настя могла бы передумать все мысли на свете, но она просто смотрела — на календарь, на капающий раствор, на графин с водой. Стакана не было.       Через два часа Настя включила телефон. Рисунок разблокировки — буква «А». Старая операционная система; Шахин предлагал купить что-то современное, но Настя гордо отказывалась.       Буква «А» — Анна. Единственное, что у нее осталось от сестры; даже фотографию потеряла где-то.       Иллюзия свободы, думала Настя, пролистывая короткий список вызовов. За два года она почти поверила в смерть сестры, горе заросло бытом, замялось как-то. Но потерять сестру вновь — это было ужасно, ужаснее ее смерти. Настя понимала, что разбитая надежда — самое худшее, что можно сделать с человеком. Какой же садист этот Щукин…        — Аппарат абонента отключен или находится…       Настя нажала кнопку сбоку, и раздались два коротких гудка, а потом были шаги за дверью, неторопливые и звучавшие все громче. Тетя Леда редко отключала телефон, но мало ли… Может, разрядился, как у Насти. Может, потерялся.       Но в глубине сознания выросла правда, и она не собиралась уходить. Тетю Леду убили. Как только Настя это поняла, прежняя сонливость резко ушла.       И пришло сообщение. Старая операционная система, которая реагировала слишком медленно: сообщение могли отправить и минуту, и час, и пять часов назад, когда телефон был отключен.       «Твоя сестра жива. С ней все будет хорошо. Забудь ее».       Тот человек, отвезший ее в Севастополь по морю… «Мы Максуда люди», — говорил он, когда спас Настю от местных бандитов. А к самому Максуду, которого Настя представляла каким-то призраком, так ее и не отвел… Настя откинула простыню и начала отклеивать пластырь, под которым уходила в вену игла.        — Что ты делаешь?       В голосе не было беспокойства, только обычная мягкость, и Настя была готова к вопросу — она слышала, как открылась дверь, слышала шаги и дыхание. Но все равно вздрогнула и слишком резко выдернула иглу. Не поднимая головы, спрыгнула с кровати и побежала к выходу, но тут ее взяли за плечи и, обняв, остановили.        — Куда собралась?        — Шахин…       Он был в новой одежде — и когда только успел? Обнимал Настю изумленно, но крепко; она вдруг приподнялась и, не понимая, зачем, быстро поцеловала его в шею — туда, где начиналась борода. Отпрянула, но вырваться не смогла.        — Что случилось? — спросил Шахин очень спокойно.       — Тетю Леду убили, — Настя заглянула ему в глаза, держась за его плечи, как за спасательный круг. — Наверное. А еще сообщение… Шахин, я должна найти сестру!       Шахин отпустил ее, легко забрал у нее телефон, прочитал сообщение. Настя посмотрела на дверь, представила, как будет пробираться через холодный город в синей больничной пижаме, и повернулась к Шахину:        — Это написал один из людей Максуда. Думаешь, ловушка?        — Нет. Щукин либо дал нам уйти, либо не знает, что мы выжили. В любом случае он больше не будет гоняться за нами. Анна ему нужна не для того…        — Тогда зачем?..       Раньше ей и в голову не приходило, что Щукин мог держать Анну возле себя не для шантажа. Но сейчас острая догадка заставила Настю вновь броситься к двери; и вновь Шахин остановил ее, удержал за талию. В его руках Настя быстро перестала биться, даже успокоилась, когда Шахин обнял ее сзади.        — Для лучшей жизни, наверное. Щукин заберет ее с собой.        — Куда? Господи, куда?!        — Не знаю. Щукин может быть где угодно. В любом городе мира. Он умен, Настя… Невероятно умен. Что ему стоит подделать документы, удочерить Анну и укатить в Америку? Даже если побежишь сейчас — не догонишь.       Настя совсем обмякла, тяжело выдохнула. Впервые за много часов появился знакомый ком у горла, Настя развернулась, прижалась к Шахину и заплакала, в перерывах спрашивая шепотом:        — И что… нельзя никак? Не поймать? Не спасти? Нет смысла?        — Полиция что-то делает, — Шахин приглаживал ее волосы. — Но наших показаний мало. Щукин неуловим, как угорь.       У него завибрировал телефон. Сколько новостей, смешных и ужасных, было передано так! Настя вытерла слезы рукавом пижамы и вгляделась в строки на кириллице.        — Что?.. Кто написал?       Шахин вдруг перестал быть безнадежно спокойным. Перечитал сообщение, шевеля губами, потом сунул телефон в карман и оглядел Настю.        — Подожди здесь. Принесу тебе одежду.        — Подож… что? Шахин!       Он принес серый бумажный пакет, в котором оказались свитер, джинсы и ботинки. Настя переоделась, и Шахин, ничего не объясняя, вывел ее из палаты. Они прошли по тихим белым коридорам, не попавшись на глаза медсестрам, спустились на первый этаж и выбежали из больницы.        — Куда мы едем? — спросила Настя уже в такси. — И откуда у тебя деньги? И вообще…        — Даже уходя под воду, человек спасает свой кошелек, — усмехнулся Шахин и сказал таксисту что-то по-русски. Машина тронулась, больница унеслась вбок, вечерние огни слились в длинное пятно света.        — Сначала поедем к Максуду. Без оружия никак, а он главный по контрабанде в Севастополе. Потом — в Симферополь.        — И что мы там потеряли?       — Сестру твою потеряли. Щукин там.       Настя посмотрела в окно, потом на Шахина, потом снова в окно. Горловина свитера щекотала ей шею. Вопросов больше не было, слез тоже — только в груди что-то застыло, как загустевшая кровь. Настя сжала кулаки и вдруг вспомнила, как приятно было чувствовать вес и силу пистолета, который был и защитой, и угрозой.       Впервые за всю свою жизнь Настя действительно хотела убить человека.

***

      Девочка оказалась слишком светловолосой и слишком забитой. Лена такой не была — в детстве она дралась с мальчишками, пока собственная непривлекательность не заперла ее в комнате с цветами под окном. Нет, для Лидии Лена всегда была красавицей: и в нескладную юность, и в обаятельную крашеную молодость, и в тот холодный день, ставший последним. Даже с кокаином под курткой. Даже мертвая. Уходя, Лидия только хотела закрыть дочери глаза, прикоснуться к ней в последний раз — но и этого не позволили.       Бывают моменты, когда хочется полностью отдаться на чужую волю. Лидия не сопротивлялась, когда муж запихивал ее в машину, сидела смирно, когда они ехали неизвестно куда. Тогда она даже не думала о Лене и совсем не собиралась плакать. Смерть Лены еще не добралась до ее сознания, не стала фактом; посмотреть — не значит увидеть.       Лену арестовали, она перерезала себе вены в изоляторе, ее повезли в больницу, откуда она сбежала. Лидия не успевала проследить пагубные изменения в дочери, разрушающие ее, как ветер точит скалы. Побежала за Леной, а дальше… Был какой-то туман, и в нем были открытые глаза дочери, красноватые, смотрящие до ужаса равнодушно. Лидия знала, что дочь никогда не любила ее, разве что первые несколько лет, когда в жизни Леночки-драчуньи не было кокаина, пистолетов и денег. Поэтому и хотелось закрыть ей глаза, чтобы ненависть, и так измотавшая за столько лет, не была видна.       Эта девочка была другой, и Лидия сразу поняла, что никогда не примет ее. Какая-то гречанка с острова, привезенная по прихоти Саши. «Все документы готовы, — сказал он, улыбаясь. — Она официально станет нашей дочерью. Зовут Аня». Со смерти Лены прошло всего семь часов. Саша усадил девочку на диван в просторной гостиной, сам куда-то ушел, а Лидия осталась одна с будущей дочерью, на которую не хотелось смотреть.       На самом деле она знала эту девочку.       «Мы построим новую жизнь, — говорил Саша в машине. — Как ты мечтала. Дом с садом». Тогда Лидия хотела возразить, что у них был дом с садом, но слова улетели куда-то. Она смотрела на бледную шею мужа, удивляясь, каким худым он стал — пиджак висел на его плечах, будто дальше ничего и не было. Кадык Саши дергался, он говорил с упоением, какое раньше не показывал никогда. Лидия больше ничего не слышала.       Лидия ушла к окну с тяжелыми красными занавесками, поискала в списке контактов букву «Ш». Он оставлял номер, когда приходил, но Лидия решила никогда ему не звонить. И не позвонила — отправила сообщение, добавив фотографию Ани. Теперь у нее осталось два часа.       Саша вернулся. Приказал охранникам, чтобы отвели Аню в спальню, и вскоре муж и жена остались одни в громадной красно-черной гостиной. Кожаный диван скрипнул, когда Лидия присела. Она вспомнила вдруг, что оставила плащ в больнице, и теперь на ней были только платье и джемпер; но холод совсем не ощущался. Камин был пуст и сер. Саша отошел и вскоре вернулся с бокалами вина.       Лидия была простой доброй женщиной и никогда не строила планов. Она просто знала, что делать — например, сейчас надо взять вино, но без улыбки, чуть отпить и сидеть, уставившись в пустоту. Пустоты не было, и Лидия долго смотрела на нераспечатанную картину в углу, пытаясь угадать, что за бумагой и бечевками. Левитан, почему-то подумала она. Копия «Осеннего дня в Сокольниках».        — Прости.       Теперь надо слушать. Не поворачиваться к нему, но слушать — так, чтобы он понял. Пусть подергиваются веки. Вновь отпить вина. Вздохнуть.        — Прости, что так внезапно.       Лидия видела его очень размыто, но чувствовала, что Саша трет бакенбарды. В последний раз он делал так при ней, когда Лена вернулась из Америки — девять лет назад.        — Я не буду врать, что хотел тебе рассказать. Не хотел. Ты была слишком… чистой для мира, в котором я жил.       Голос его стал высоким и мягким, как у юноши. Лидия думала о том, как несколько лет назад выдергивала первые седые волоски. Сейчас седина закрашена светлым. На черном белое виднее.       Лидия взболтала вино и выпила половину. Когда опускала бокал, пальцы ее задрожали, чуть не выронила. Удержала, поставила бокал на столик и вновь посмотрела на картину. Скрипнула кожа дивана — это Саша придвинулся к ней; через мгновение ее плеча коснулись жесткие спокойные пальцы. Лидия не шевелилась.        — Но теперь мы с тобой будем жить по-другому. Вот Аня… утешением нам будет. Дом новый. Здесь безопасно, не найдут они, не повесят на меня ничего. Если что — всегда есть кого подставить. Я не такой плохой человек, Лида. Теперь ты знаешь…        — Я всегда знала.       Саша собирался ее обнять, но замер, услышав это. Лидия впервые посмотрела ему в лицо и улыбнулась — криво, широко и некрасиво, эту свою улыбку она ненавидела раньше.        — Всегда знала, — повторила с нажимом. — Все эти годы. Что ты глава картели. Что торгуешь и убиваешь. Знала, что Лена подсела, знала, что не в Америку она ездила, знала о Шахине. Что из-за него. Я знала, что ты бандит, преступник, плохой человек. Но жила с тобой и прощала все.       Она говорила так спокойно, что и сама удивлялась. Голосом, каким диктуют рецепты, с паузами, не отрывая от Саши глаз. Впервые за всю свою жизнь Лидия Щукина была настолько смелой.       Саша не моргал и не дышал несколько секунд, а потом вдруг резко зажмурился, выдохнул — и, отпустив Лидию, ударил себя кулаком в висок.       А потом он ударил Лидию.       Сначала она не поняла, что произошло. Стало жарко у правого уха, будто приложили горячую сковороду, и голова дернулась влево, и Лидия увидела пустой бокал на столике. Сейчас надо перетерпеть, она знала. Он извинится и…       Он ударил ее слева, уже не ладонью, а кулаком, и боль вспыхнула в скуле. Потом Саша взял ее за волосы — почти мягко — и прокричал в самое лицо:        — Я ради тебя жил! Ради тебя! Тебя одну любил! Никого больше!       Лидия не знала, зачем он это делает. Она вообще не думала о муже в эти мгновения — только считала время, оставалось все еще часа два, но уже неполных. Подумала о волосах, подумала о боли и о бокале вина. Саша исчез из ее мыслей в тот миг, когда она увидела труп Лены.       Взять бокал за ножку, думала Лидия, пока Саша смотрел на нее бешеными глазами и кричал что-то, кричал. Разбить о столик. Подхватить длинный осколок. Вот на его шее, справа, бьется жизнь, туда и воткнуть. Толкнуть глубоко, чтобы уж точно. Потом вытереть руки, накрыть его шею лежащим на кресле пледом, закрыть ему глаза. Выйти…        — Я ради тебя… Вот что… Сделал все… все, что мог! Лена — дура! Дурой и подохла! Курица обколотая! А ты… Тебя вытащить хотел! Чтобы в грязи не была со мной! Любила же ты меня, а?! А?!       Лидия протянула руку к бокалу. Но взять не успела — Саша вдруг умолк, так резко, что она вздрогнула и тоже замерла. Потом заметила, что Саша замолчал не из-за подозрений: он просто не мог больше говорить. Его рот открылся очень широко и закрылся с хлопком костей. Саша отпустил Лидию и прижал ладонь к животу, а затем согнулся так, будто хотел переломиться, и упал с дивана, ударился виском о столик. Скатился на пол. Больше он ничего не говорил.       Лидия встала. Подняла мужа, не пощупав его пульс, уложила на диван, укрыла пледом. Потом, на минуту забыв о внутреннем плане, подбежала к картине в углу, ногтями разорвала бумагу, заглянула… Это был не Левитан, а какой-то японский художник — женщина в кимоно, шитье. Лидия посмотрела на свои руки — не дрожали — и побежала прочь.       У лестницы она сбавила шаг. Спальня, должно быть, наверху. Подошел охранник:        — Помочь вам?        — Где Аня? — Лидия улыбнулась ровно и красиво. Охранник тоже улыбнулся:        — В спальне. Я вас проведу.       Аня не спала, сидела на кровати и отгрызала от больших пальцев кусочки кожи, которые потом выплевывала. Увидев Лидию, она спрятала руки под одеяло. Лидия улыбнулась и ей.        — Саша отдыхает, — повернулась к охраннику. — Просил не беспокоить его ровно два часа. Не меньше. Сказал, чтобы я погуляла с Аней в городе. Отвезите нас в торговый центр.       Она особо не надеялась на успех, но охранник кивнул и быстро вышел, давая Ане возможность сползти с кровати.        — Ну, — Лидия взяла ее за руку. — Пойдем. Нам здесь делать нечего.

***

      Торговый центр, адрес которого прислали позже, оказался небольшим и простым. Похоже, это был ближайший к коттеджу центр; если так, то дом за городом, может, тоже в лесу. Шахин ожидал другого — бойни, погони, выстрелов и ярости, но взамен их с Настей встретили искусственные пальмы, супермаркет, магазин аксессуаров для телефона, магазины игрушек и одежды. Людей было мало, они бродили с ясной целью, и Шахин с Настей оказались чужими в этом осмысленном потоке.        — Может, все-таки ловушка?       Они стояли у коридора, ведущего в уборные, и делали вид, что выясняют отношения. Мимо проходили в основном мужчины, реже — девушки с грустными лицами, еще реже — женщины с покупками. Центр работал до полуночи, но толпа редела уже сейчас, в девять.        — Не думаю, — Шахин начал поправлять Насте волосы, то убирая их за уши, то вновь отпуская. Настя гладила его по рукам и слабо улыбалась. Нет, отношения так не выясняют. После холода Черного моря, который не отступил до сих пор, они будто искали друг в друге тепло.       Отсюда хорошо просматривались и вход, и выход, и запасной выход в конце этого коридора. Через несколько минут с главного входа вошла Лидия Щукина, крепко держа за руку Анну, а за ними следовали охранники. Один, три, пять… Шесть. Пистолет был за поясом, спереди, и Шахин был уверен, что успеет его достать. Настя, увидев вошедших, резко опустила руки и столь же резко двинулась к Анне, но остановилась сама. Шахин взял ее за плечо и притянул обратно к себе.        — Не выдавай себя, — шепнул, обнимая. Настя смотрела на Анну, щекой прижимаясь к его груди. Дышала часто и порывисто.       Анна смотрела себе под ноги, Лидия оглядывалась, как обычная мать, которая привела дочку в центр. Однако было слишком поздно для развлечений, и странно, что Щукин так просто их отпустил всего с шестью охранниками. Ловушка? Но было во взгляде Лидии что-то… Не то грусть, не то решимость. Она увидела Шахина.       Шахин тотчас отвернулся и, не придумав ничего лучше, поцеловал Настю в щеку. Эти охранники не могли знать их в лицо, если и глазели, то из-за наглого любопытства. Ждали, наверное, не перейдет ли поцелуй в нечто большее, не запрется ли парочка в туалетной кабинке. Лидия склонилась к Анне, что-то шепнула ей, та кивнула. Выпрямившись, Лидия посмотрела прямо на Шахина, коротко, но очень ясно, и внезапно пошлый анекдот, наверняка созревший в головах охранников, перестал быть анекдотом.       Лидия говорила с охранниками. Шахин прикрыл глаза, крепко обнял Настю и, попутно целуя, потащил ее в сторону кабинок женского туалета.        — Что ты делаешь? — вскрикнула Настя, пытаясь его оттолкнуть. В коридоре уже слышались шаги. Шахин втолкнул Настю в ближайшую кабинку, запер дверь и прижал палец к губам; Настя открыла рот, но осеклась, когда послышался детский голос:        — Я хочу одна.        — Анна! — шепота не было, одни губы. Шахин кивнул и, осторожно вытащив пистолет, мягко щелкнул крючком. Судя по шагам, охранники пришли с ними, но остались в коридоре. Хлопнула дверь соседней кабинки. Снаружи по кафелю стучали каблуки. Настя тоже достала пистолет.       В уборной было окно, Шахин успел это заметить. В соседней кабинке было подозрительно тихо, стучавшие снаружи шаги затихли. Шахин открыл дверцу и, держа Настю за собой, выглянул.       Лидия стояла у стены. Не то седые, не то очень светлые волосы, синее пальто, спокойный взгляд. Заметив Шахина, она глазами указала на соседнюю кабинку, а затем на дверь. Громко сказала:        — Аня! Не копайся!       Анна вышла, и в тот же миг все и произошло. Настя схватила сестренку за локти и, перехватив взгляд Шахина, поволокла ее к окну; Шахин двинулся к двери, за которой у кого-то зазвонил телефон; Лидия ушла в угол и застыла там, глядя все так же спокойно. Окно открылось. За дверью что-то говорили. Шахин крепче сжал пистолет, приготовился…       Но вдруг за дверью послышалась возня. Кто-то, скрипя подошвой по полу, старался убежать. Кого-то бросали на стены, били. Знакомый голос прокричал:        — Вы арестованы!       Шахин посмотрел на Лидию с недоумением, она напряглась и покачала головой.       За дверью начали стрелять. Видно, не впустую, — кто-то вскрикивал, падал, ругался… Распахнулась дверь, и Шахин едва не выстрелил, но, приглядевшись, на мгновение опустил пистолет. Тут его схватили за плечи и, прижав к стене, прорычали в лицо:        — Где Щукин?!       Краем глаза Шахин видел, как Лидия выбирается через окно, никем больше не замеченная. Нежданным гостем оказался Зюльфикяр — его маленькие круглые глаза подрагивали от злобного бессилия. По руке, которой он держал плечо Шахина, стекала кровь. Сбежали охранники, подумал Шахин, взглянув налево — в коридоре никого не было.       Он ничего не сказал Зюльфикяру, не было времени. Быстро ударил его в живот, пригнулся, выскользнул из его объятий — и выскочил из окна, прежде чем Зюльфикяр успел выстрелить. Пусть считает соучастником, плевать. Полиция, жалкий закон… Щукина ждет только одно наказание.       К счастью, Настя стояла совсем рядом — под окном. Прижимала сестренку к себе, Анна не пыталась вырваться, стояла, безвольно поникнув. Шахин коротко обнял Настю. В принципе, теперь не было смысла бежать от Зюльфикяра, и когда тот напал со спины, Шахин даже не увернулся.        — Где Щукин?!        — Спросил бы у его жены, если бы не спугнул ее!       Лидии нигде не было. Окно выходило на асфальтированную площадку, невдалеке ровным рядом чернели деревья, а дальше была уже улица.        — Она убежала за угол, — сообщила Настя. — К парковке.       Парковка была на заднем дворе, и охранники, если они сбежали через запасной выход, могли направиться только туда. Шахин не стал бросаться за угол — знал, что уже уехали. Но Зюльфикяр бросился; вскоре он вернулся, устало размахивая руками и бормоча:        — Да проклянет их Аллах…        — Проклянет, — усмехнулся Шахин, — но не накажет. И полиция бессильна здесь.       Вверху светились эмблемы магазинов, играла неторопливая музыка, которую Шахин не заметил в центре. Настя прислонилась к гладкой зеленой стене и взяла Шахина за руку; ее ладонь была неестественно горячей. Анна молчала.        — Мы можем хотя бы арестовать! — вскипел Зюльфикяр. Когда это дело стало для него важнейшим? Может, и у него есть личный мотив, какая-нибудь месть, спрятанная в бесполезном геройстве? Шахин смотрел на Анну, сравнивая ее с Настей — обе светлые, только у младшей нос меньше, а глаза другие, в них нет наивности и зелени. Погоди-ка, Анна…        — Спроси у нее про дом Щукина, — рискнул Шахин. Зюльфикяр тяжело выдохнул и уставился на него. Настя склонилась к сестренке и, поглаживая ее по щеке, заговорила по-гречески. Анна молчала еще долго, и надежда начала таять; но вдруг, когда Настя уже выпрямилась, она сказала по-русски:        — Мы ехали через лес и село. Недолго.        — Что она сказала? — Зюльфикяр зачем-то схватился за пистолет. — Где?!        — Так дом дяди Саши в лесу? — Шахин заглянул Анне в глаза, но она быстро отвернулась и умолкла. И Настя не смогла вытянуть больше ни слова.        — Да что творится с ней… — пробормотала Настя, вздыхая. Село и лес… Сколько здесь сел? А лесов и того больше… Нельзя ехать наугад, но и выхода нет… Зюльфикяр трясся от гнева и волнения; Шахин никогда не понимал таких людей. Разве крики и дрожь помогут что-то решить?        — Мы еле спаслись от Щукина, — Настя приблизилась к Шахину. — Не надо.       Шахин отлично понимал, что она даже больше его самого хочет убить Щукина, но боится вновь потерять сестру. Ее было так легко читать сейчас, в мгновения без секретов. И Шахин, обнимая ее, на миг поверил в то, что сможет отступиться. Ради Насти, ради жизни.       Но из-за угла появилась Лидия. Она шла ровно, только очень медленно, и держала руки у живота, прикрывая что-то. Когда розовый свет эмблемы коснулся ее рук, показалась кровь на них. Под ними была рукоять ножа.        — Село Чистенькое, — она остановилась шагах в двадцати. — После него — лес. К селу мы ехали десять минут, скорость — восемьдесят в час. Лес редкий. Коттедж с каменной оградой, железные ворота, там человек сорок. Вы найдете. Он не уедет, пока не найдет Аню.       Она не упала, высказав это все, как падают второстепенные герои в сериалах. Продолжала стоять, чуть покачиваясь, как ветка на ветру, а руки ее прикрывали уходящий в живот нож. Почему Щукин выбрал такое наказание, почему жена его предала, почему он сам не был здесь?.. Или все это — окончание партии, жертва ферзя для сокрушительного мата?        — Подкрепление! — кричал Зюльфикяр в трубку. — В Симферополь! Быстро! Адрес скину!       Только сейчас Шахин задумался о том, как Зюльфикяр умудрился их выследить.        — А пока вдвоем?..       Настя испуганно прижимала к себе сестренку. Шахин вздохнул:        — Впятером. Оставим Анну здесь — Щукин точно ее заберет.       Лидия все-таки упала, почти незаметно, без стона. У Насти задрожали губы, Зюльфикяр бросился к Лидии, но, не успев склониться, застыл.        — Она умерла.       Шахин оттолкнул его от тела и, быстро разжав руки Лидии, разглядел нож. И понял, что ее вовсе не убили — нож был кухонным, с деревянной рукоятью; едва ли у банды нашелся бы такой. Глаза Лидии были открыты, она смотрела куда-то вдаль, не то на деревья, не то на тротуар, где бродила худая собака. В последний час она прислала Шахину много сообщений, которые он прочитал мельком, не вдумываясь. Горе и жертва этой чужой ему женщины не сумели тронуть, но Шахин все же закрыл ей глаза. Поднялся:        — Поедем к Щукину. Охранники не убивали ее. И не поехали к Щукину — их же видела полиция, теперь они будут прятаться…       Уже из окна машины Шахин видел, как собака подошла к Лидии и лениво обнюхала ее, а потом лизнула в лоб. Он отвернулся.