Таксидермист

      Их было трое: сестра, этот странный парень с пистолетом, у которого было короткое нерусское имя, и мужчина с дряблыми мешками под глазами — полицейский. Настя сидела рядом, держа Анну за руку, полицейский был за рулем, Шахин (что за имя, думала Анна) смотрел в окно. И все они говорили, и Анна прислушивалась, ногтем ковыряя ранку на большом пальце. Жаль, что по-турецки.       Когда к ней вернулась память, Анна смутно вспомнила этот язык, но многие слова и фразы ускользали, произнесенные слишком быстро (так говорил полицейский), с акцентом (Настя) или чересчур мягко (Шахин). Анна различила только это: «опасность», «дом», «сорок», «план», «не надо», «выманим», «девочка», «нельзя», «надо». И много всяких ненужных деталей — Шахин успокаивал Настю, полицейский говорил о какой-то помощи, мелькали вздохи, уговоры…       Понятного было мало. Может, они хотели выманить кого-то из дома — какую-то девочку? Но зачем тогда везут туда Анну? Или… Ехали они обратно в коттедж, дорогу Анна запомнила. Сначала через село с низкими белыми домами, потом через лес, свернуть на земляную тропу, а там и дом. Там дядя Саша, единственный понятный человек в этом сумбуре.       Анна запомнила смерть тети Леды, свои угрозы ножом, бородатых тяжелых людей, которые подхватили тело и выбросили его к колонке. Дальше был туман, сквозь который проступали аэропорт, чужое имя, новая одежда и запах леса. Анна забыла, что считала дядю Сашу плохим человеком; в конце концов, ей он ничего плохого не сделал. Позволял рисовать, был добр и весел, почти был ей отцом. Слова сестры о том, что дядя Саша убил настоящего отца Анны, прошли мимо, как рекламный мусор.       Анна ни о чем не думала. Возможно, она хотела бы к дяде Саше, хотела бы вновь рисовать, но сейчас она просто смотрела на ботинки Шахина, рвала кожу с пальцев и слушала бессвязную для нее речь. Она вспомнила дом, сестру, покойных родителей, но всего этого было как-то мало, раньше было что-то другое… Давно, до похищения, сама Анна была совсем другой. Но та девочка умерла. И та, что рисовала в доме дяди Саши, тоже умерла. Кто же остался?       Иногда Анна опускала голову и представляла летающие от ветра простыни, смех тети Леды, ее большие теплые руки, сестру, стоящую у дуба в голубом платье, похожем на кусок осеннего неба. Ей хотелось нарисовать это все — так, чтобы все было в одном свежем полете. Голубыми и белыми красками. В глазах слабо щипало в такие мгновения, но Анна давно не плакала.       Анну бросило вперед, она чуть не сползла с сиденья — приехали. В окнах были только лес и ранняя луна, желтоватая, маленькая. Анна представила, как чертит ее контур карандашом — неправильный круг, будто пирог, обрезанный ребенком.        — Шахин! — вскрикнула Настя, вцепившись в Анну. Добавила что-то по-турецки, так же громко, но не договорила — Шахин прижал палец к ее рту. Полицейский вышел из машины.       Когда Шахин вытащил Анну, она, наконец, поняла, в чем заключался их план, и почему Настя так противилась. Они хотели выманить дядю Сашу, а девочка — это Анна. Приманка.       Отсюда была видна каменная стена, загораживающая коттедж, а через полоску пустоты в воротах проглядывался темный двор. Там — Анна помнила — ходили хмурые охранники, которые не стали бы ей позировать, как те парни из Севастополя.        — Уже десять, — сказал полицейский, заглянув в телефон. Анна хотела вырваться из рук Шахина, но они, хоть и были тонкими на вид, держали крепко. Шахин не понравился ей излишней мягкостью в голосе, блеском глаз и пистолетом, который пугал, но его руки Анна бы нарисовала. Мысли о будущих рисунках отвлекали ее от холода, проникающего сквозь дутую куртку, и от предстоящей встречи с дядей Сашей.        — Шахин! — повторила Настя, и Анна тщательно прислушалась. – Отпусти ее! Она моя сестра!       Слова, произнесенные четко и медленно, заставили Анну вздрогнуть и рвануться к Насте, а Шахин неожиданно ее отпустил. Но — заговорил. Быстро, громко, так, что слова вбивались в голову, как острые гвозди, и звенели там, доходя до разума; даже Анна, вновь переставшая понимать, не двигалась, не жалась к сестре. Настя выслушала до конца. А когда Шахин замолчал, ударила его по щеке.       Потом Настя вытащила из-за спины пистолет и подтолкнула Анну к Шахину. Он не был смущен или зол, только усмехался, чуть прикрывая глаза, а Настя отворачивалась. Полицейский выключил фары. Теперь лес освещали только далекие фонари коттеджа.       Шахин склонился к Анне и спросил по-русски:        — Ведь это коттедж дяди Саши?       Анна кивнула.        — Сейчас мы пойдем туда. К дяде Саше. Я с ним поговорю, ты будешь стоять рядом. И не надо рваться к нему — он привязанности не заслуживает.       Стало легче — Шахин не говорил с ней, как с ребенком. Они направились было к коттеджу, но тут сзади подбежала Настя, схватила Анну за плечи и зашептала на греческом:        — Не бойся, я буду совсем рядом, вот тут, и буду смотреть на тебя! Только не бойся, слышишь?        — Я не боюсь.       Сестра и полицейский остались у машины, а когда Анна обернулась через несколько минут, их там уже не было. Машина теперь совсем не была видна, а ворота приближались, и охранники, кажется, уже что-то заметили. Анна споткнулась и ухватилась за руку Шахина, а тот пошел быстрее, так что ей пришлось почти бежать. Через несколько сотен таких неровных шагов они оказались у самых ворот. Их линии были просты и красивы, и Анна представила, как рисует копья, перехваченные полосами железа, а за ними — черного и тяжелого, как рояль, охранника.       Ее привезли в этот дом днем, передали из машины в дверь, не все охранники видели ее. Может, и Шахин это знал.        — Что надо? — охранник подошел ближе. Лицо у него было круглое, рыхлое, как вареная картофелина; пистолет, который он достал сразу же, казался маленьким в грубой руке. К счастью, теперь все говорили по-русски.        — Что, выстрелишь? — наверное, Шахин улыбался. Анне тоже захотелось улыбнуться, чтобы прогнать страх.       Вдруг Шахин взял ее за плечи и поставил перед собой, и в ее висок уткнулось что-то холодное и твердое. Пистолет! Он взял ее в заложники! Причем сделал это медленно и спокойно, прямо на глазах у охранника. Анне показалось, что этот Шахин действительно может ее убить.        — Выстрелишь — снесу ей голову. Твоему боссу это не понравится. И не надо в меня целиться — ты не снайпер, сразу в мозг не попадешь, успею еще девчонку убить. Так что зови босса.       Охранник хрипло кашлянул, плюнул и быстро опустил пистолет. Подошли еще двое, в целом во дворе их было девять-десять. Пистолет легко рисовать, думала Анна, выдергивая торчащие кусочки кожи на пальцах. И руки легко рисовать. Сложнее всего — глаза; у охранников они были большие, испуганные… или яростные.        — Отпусти ее, — один из них небрежно махнул пистолетом. — Кто ты такой?        — Босса позови, — напирал Шахин. — Поговорить с ним хочу. И не надо рваться ко мне — пока вы будете открывать ворота и бежать сюда, девчонка уже будет валяться мертвой. Кто она мне? А боссу-то как дорога…       Анна нечаянно ободрала палец, но лишь по теплому и мокрому поняла, что там кровь. Такое бывало — однажды она измазала кровью рисунок, только потом заметила. Боли не было. А вот в виске боль была — пистолет упирался слишком сильно, но Анна молчала и не двигалась.        — Босс не может выйти, — небрежность исчезла из голоса охранника. — Отдай нам Аню.        — Отпусти ее, — встрял другой. — Что тебе нужно?        — Босс. Дядя Саша. Александр Щукин. Почему он не может выйти?       Охранники замолчали. Подошли и другие, тоже сначала целились в Шахина, потом опустили оружие. Анне все это совсем не нравилось, стало холоднее, а чертов пистолет, казалось, давил ей на мозг.        — Босс болен, — сказал кто-то из толпы. Другой добавил:        — Он в доме. Пройдите в дом.        — Мы не тронем вас, заходи.       Прямо как два года назад… Только тогда было солнце, и незнакомец в плаще держал ее на руках, а пистолет упирался в горло, но недоумение и страх были такими же, как сейчас. Анне вдруг захотелось плакать, но она всхлипнула лишь раз; пальцы Шахина сильнее сжали ее плечо.        — И чем он болен? Что, совсем выйти не может?       Может, он и не собирается выманивать. Может, тянет время. Да, такое слово было в их разговоре — vakit. Зачем, кого он ждет, почему хочет поговорить с дядей Сашей?       К окровавленному пальцу вернулась боль, и Анна не могла даже прикоснуться к нему. Вокруг стало как-то пусто и очень холодно, охранники говорили пугающе громко, а Шахин был ужасающе спокоен.        — Не может, — и отвечали они не сразу, ждали много секунд. Наверное, Шахин доволен. Откуда вообще взялся этот человек, как он подчинил себе Настю? Почему сестра отпустила Анну с ним?       Захотелось к сестре, но Анна знала, что рядом с Настей ей совсем не так спокойно, как одной, под одеялом, с шершавыми пальцами, которые так хорошо обдирать.       Кто-то из охранников побежал в дом. Хлопок двери раздался громко, как выстрел. Сейчас выйдет дядя Саша, думала Анна почти лихорадочно, всхлипывая еще раз. Заберет ее у Шахина. Насте не отдаст, ну и ладно. Потом она будет рисовать — много, изрисует сотни альбомов, и на ее картинах не будет пистолетов. Потом…       Дядя Саша не вышел даже через много минут. Анна осторожно переступила с ноги на ногу. Все это казалось ей страшным и смешным, не таким, как в кино. Ведь там заложников спасали почти сразу, а Шахин стоит так уже долго, и пистолет не двигается, а охранники даже ворота не открывают. Было в них какое-то сходство с детьми, только Анна не могла уловить, какое именно.        — Босс не может выйти! — повторили они, когда посланец вернулся. — Он болен! Он…       Они замолчали на мгновение и будто задумались.        — Он без сознания уже пятый час.       Анна подумала вдруг, что Шахина это удивит. От удивления он дернется и нажмет на курок, и будет больно, а потом будет смерть… Но Шахин не дергался и не удивлялся. Только пальцы его правой руки, сжимающие плечо Анны, чуть дрогнули.       Пистолет вдруг перестал упираться в висок, а через секунду грохнул выстрел. Так громко, что Анна, не выдержав, вскрикнула. Охранник, похожий на рояль, свалился, а потом выстрелили еще раз, и Шахин оттолкнул Анну к каменной ограде. Сильно толкнул — Анна упала, жесткая земля содрала кожу с ладони.       Она не понимала, какой план был составлен. Шахин стрелял по охранникам, то и дело скрываясь за каменной оградой, а их пули улетали в лес. Кажется, они не успели открыть ворота. Анна прижалась плечом к ограде и смотрела, широко открыв глаза, не моргая, едва дыша. Шевельнутся — убьют. Такой же грохот она слышала и в Севастополе, когда Лейла увела ее в лес. Выстрелы и тяжелые глухие стуки падающих тел.       Анна боялась, что вот-вот попадут в Шахина, и тогда откроются ворота, ее схватят, отведут куда-то… Но выстрелы редели. Анна смотрела, а в глубине сознания другая девочка рисовала: лес, тонкопалые деревья, угол каменной стены, парень с пистолетом, мертвецы за воротами. Во дворе их было всего восемь или девять.       Выстрелы утихли. Шахин стоял за оградой еще некоторое время, выжидал, держа пистолет наготове, но со двора донесся только глухой стон. Анна подняла руку и поморщилась — в ладони застряла щепка.       Появились полицейский и Настя. Сестра тотчас подбежала к Анне, взяла ее за локоть и подняла, а полицейский набросился на Шахина, крича что-то шепотом. Отчетливо прозвучало слово «идиот». Сейчас снова будут говорить, подумала Анна, но Шахин оттолкнул полицейского и, приблизившись к Насте, сказал ей только:        — Уведи ее!        — А ты?!        — Уходите.       Потом вновь началось что-то бессвязное, и Анна отвернулась, потеребила щепку в ладони. Выдернула, хотела слизнуть кровь, но передумала. Вытерла ладонь о штанину. Да о чем они говорят?       Шахин настаивал на том, чтобы Настя увела Анну, сестра противилась, — Анна только это сумела различить. Сейчас она думала о дяде Саше, который был здоров, когда ее только привезли в коттедж. Что же с ним случилось?       Кажется, Настю убедили. Она ненадолго отпустила Анну, подбежала к Шахину и быстро, крепко поцеловала его, схватив за шею. Потом взяла что-то у полицейского, подхватила Анну и увлекла ее за собой в лес. На бегу Анна обернулась, чтобы посмотреть на идеальные линии коттеджа под луной, и увидела, что Шахин и полицейский уже исчезли.       Сестра запихнула ее в машину, села за руль, заперла все двери. Анна взяла ремень, но не пристегнулась, а вытерла им накопившуюся на ладони кровь. И тут ей стало так больно, страшно и холодно, что слезы, которые копились много дней, вдруг разом брызнули. Анна всхлипнула и заревела.        — Тише! — испуганно шепнула Настя, обхватив ее за плечи и резко прижав к себе. Было неудобно — сестра сидела далеко — но Анна не отодвинулась. От слез заболели еще и глаза.        — Хочешь, спою тебе колыбельную? Только тихонько.        — Хочу! – вдруг ответила Анна. Сестра стала как-то ближе и теплее, когда запела. Не так, как мама, — тоньше, тише и грустнее, но вспомнились дом у дуба, мясные пироги, рисунок отца в рамке и та девочка, которая жила посреди всего этого. А когда начался припев, Анна поняла, что она и есть та девочка.       И дядя Саша ушел, как уходят друзья с игровой площадки. Анна обняла сестру одной рукой и, уже успокаиваясь, начала ей подпевать:        — Сколько звезд на небе ясном, ты моя жемчужная… И цветов в траве зеленой, ты моя жемчужная…       Через много, много минут, когда Анна уже засыпала, вдалеке завыла сирена.        — Подкрепление! — Настя вскинулась и выглянула в окно. Анна слышала сирену, шорох и рев проносящихся мимо машин, крики и топот десятков ног. А потом чуть ли не впервые посмотрела сестре в глаза — и по радости, мелькнувшей там, поняла, что теперь все закончилось.       Через некоторое время снаружи показался чей-то силуэт. Настя засмеялась и выскочила из машины.

***

      Николай изменился, когда прибыл в Стамбул. Коротко подстриг волосы, приклеил усы и бороду, серый костюм сменил на куртку и джинсы, туфли — на мягкие желтые ботинки. На деньги, которые капитан Илья занял с сухой ухмылкой, снял номер в дешевой гостинице какой-то махаллы. Спрятался во всем новом, лег на самое дно болота и уже оттуда начал подползать к добыче — к тайнику Девлета.       Второго января Лейла нашла клад и выслала сообщение с адресом. Тогда Николай обрадовался, но потом осознал, что игра была неравной. Лейла всего-навсего выкопала деньги из песка перед лачужкой, а он остался в громадном городе, который на Google-картах казался сеткой из миллиона ячеек, и не знал, сможет ли найти тайник. А если найдет — будут ли там инструкции?       Николай уже сам не знал, за чем охотится. Сунуться с инструкциями к Щукину он не мог, а в одиночку он и вовсе бессилен…       Старые связи еще были живы, и Николай потратил день на их поиски. Нашел знакомых контрабандистов, которые скрывались от полиции на заброшенных складах, нашел бывших работников завода, которые собирались бежать в Грецию, нашел развалины картели, еще два года назад кормившей его. Турецкую ветвь снесли, как ненужный сарай. От испуганных остатков Николай узнал, что последний член картели умер в тюрьме.       Третьего января, когда Николай ел засунутую в батон местную рыбу, позвонила Лейла. Был полдень. Номер Николая находился в подвале, поэтому из окна он видел только ноги и редких косматых кошек.       «Щукина взяли, — с восторгом сказала Лейла. — Представь! Действительно взяли! И даже повесили на него что-то. Похищение, что ли. Удачно я решила связаться с родней…»       Через два часа Николай уехал за город, вышел из такси, когда последние дома полуразрушенной махаллы остались позади — и пешком направился в лес. Еще через два часа он добрел до поляны, где стоял бревенчатый дом, окруженный только деревьями. Одноэтажный, у окна растет молодая ель, сам дом похож на белый гриб. Тот самый.       Подвал, говорила Лейла. Чтобы туда спуститься, надо убрать из камина дрова и решетку, там люк. Под люком оказалась лестница, а дальше — подвал, с лампами, вмонтированными в потолок, с крепкими железными стенами. Николай ожидал увидеть стеллажи, как в библиотеке, но это был кабинет. Стол с зеленой лампой и с десятком ящиков, книжный шкаф рядом, мягкий кожаный диван и два кресла.        — Что такое? — почти крикнул он в трубку, боясь, что люк сейчас захлопнется, и кабинет станет его склепом.        — Инструкции в шкафу, в книге с зеленым корешком, там что-то на татарском. Нужно больше — обыщи кабинет. Будь Девлет заурядным, он не выбился бы в люди.       Николай не знал татарский. Инструкции выпали из книги, когда он потряс, и больше непонятные страницы его не интересовали. Николай убрал книгу и спрятал инструкции в карман куртки, тщательно сложив. Значит, обыскать?       В ящиках стола он ничего не нашел. Под лампой и в ней — тоже. Перетряс все книги, двадцать гладких тяжелых томов, но из них выпала только пыль. Под диваном, в креслах, под столиком, за шкафом — ничего! Только под столом одиноко валялся, будто забытый уборщицей, пузырек с какой-то жидкостью. Николай лег и, далеко просунув руку, достал его.        — Что такое?! — прокричал в трубку. — Ты же говорила…        — Оружие, взрывчатка, яды? А зачем тебе это все? Хватит и твоих листков с рецептом варки кокаина. Возьми партнеров и организуй бизнес, вы, русские, это умеете…       Эта девчонка, по-восточному смуглая, наглая, несмотря на свой рост, уже раздражала Николая. Он ее спас, столько денег отвалил, помог взорвать коттедж, а она… Впрочем, все это он делал вовсе не из жалости, да и возле отеля ее оставил не просто так, и вступаться не стал бы, вздумай Щукин ее убить, но…       Лейла слишком рано освоила законы мира, в котором Николай прожил двенадцать лет, со смерти отца. И — обманула его, контрабандиста и бандита, который едва не погубил самого Александра Щукина.        — Куда ты их дела?        — Взрывчатку всю запихала в косулю, как ты приказал. Оружие отдала знакомым, они спрятали до поры. Яды выбросила. Пусть помойные крысы порадуются перед смертью.       Голос у нее был звенящий, не такой, как обычно. Гордится собой, понял Николай. Избавилась от подарков дьявола, молодец, девочка; вот только дьявол мертв, а его преемник голоден и нищ. С одними инструкциями далеко не уедешь.       Он взболтал жидкость в пузырьке, открыл его, понюхал. Запаха не было.        — Ты забыла какой-то яд. Ну, или пузырек с новокаином.        — Какой пузырек? — голос ее дрогнул.        — Да как цилиндр, с мой большой палец. Крышка белая. Ни надписей, ни этикетки.        — Попробуй! — вскрикнула Лейла. — Открой и попробуй!       Николай возмущенно хмыкнул:        — С какой стати? Чтобы мое тело нашли археологи?        — Да ничего тебе не будет, — уговаривала Лейла, — просто капельку попробуй. Давай!       Николай вылил чуть ли не половину жидкости себе на палец. Лизнул. Вкус был едва заметным, будто стакан лимонного сока разбавили тонной воды. Легкая кислинка, растворившаяся на языке. Николай так и сказал Лейле, а она вдруг замолчала на долгие мгновения, только дышала в трубку.       Лейла так ничего и не сказала. Когда послышались короткие гудки, Николай с удивлением посмотрел на экран, усмехнулся. Жидкость не была похожа на яд, но кто знает эту Лейлу? Впрочем, пока он был жив, а другого и не требовалось.       Николай сунул уже закрытый пузырек в карман, в последний раз оглядел кабинет и полез наверх, к миру, который уже не казался таким опасным.       Он вернулся в номер глубокой ночью, с котлетой в батоне, с бутылкой дешевого пива, завернутой в бумагу. Сел у окна и, глядя на пустую улицу, по которой изредка проходили чьи-то заплетающиеся ноги, прочитал инструкции. Все пять листов — он отлично знал, как все это расшифровывается. С двадцати лет Николай мечтал построить собственную картель, но жизнь бросила его в неспокойные моря контрабанды. Он перевозил наркотики из Турции в Крым, из Крыма в Москву, оттуда — в восточную Сибирь. И обратно, но уже деньги.       Николай не любил кокаин, но деньги были кровью в его венах, его воздухом, его жизнью. Совет Лейлы, брошенный небрежно и с презрением, почему-то запомнился. Николай доел батон, убрал бутылку, а помятую коричневую бумагу разгладил и написал на ней карандашом, оставленным кем-то в номере: «Найти партнера».       Через минуту ему позвонил Семен. Он был одним из подчиненных Николая, но если Щукина взяли, то Семен должен был трястись на верхней полке, уезжая куда-нибудь на Дальний Восток. Полиции эти псы боялись, как не боялись даже смерти.       Голос Семена дрожал, но не было тряски поезда, помех или выстрелов.        — Коля, помоги! Что с шефом?        — Взяли его, — Николай зевнул и посмотрел на сморщенную бумагу. Найти партнера. Как пункт в списке дел какой-нибудь сорокалетней незамужней женщины.       Семен присвистнул, икнул, плюнул и потом долго молчал. А Николай вдруг подумал о старом плане, который вроде провалился, но теперь, оказывается, выбрался из-подо льда. Перетянуть людей Щукина на свою сторону… Он ничего не знал об аресте Щукина, но добавил:        — Много чего на нем. Похищение, убийство, контрабанда… Попал он. Не вылезет.        — Мы прячемся, — голос был уже жалобным. — Долго не сможем. Что делать-то?        — Сколько вас?        — Да в Бахчисарае только мы трое. В Симферополе человек двадцать сбежали от полиции. Говорят, Щукина прямо с кровати сняли. В обморок он упал. В Севастополе…       Семен закашлялся, хрипом прочистил горло и продолжил:        — В Севастополе яхта взорвалась, там наши все были, из нашего отряда! Только один как-то выжил, выплыл. Говорит, Щукин уплыл на лодочке.       Впервые зазвучало презрение к боссу, которое Николай видел в их испуганных глазах, в плевках на землю, в усталости голосов. Хозяин наконец-то был повержен, и псы поняли, что их больше некому кормить. И труп его не обглодать…        — Завод встал. Все замерло, Коля. Ты же его правой рукой был, после Игоря… Ну? Ты сам-то где?        — Я далеко, — улыбнулся Николай. Он посмотрел на надпись, на удивленную кошку за окном, на бутылку пива под ногами. Найти партнера. Взять псов за поводки. Основать свою империю, осуществить, наконец, план!        — Я приеду. Ждите. Завтра же.       Семен выкрикнул благодарность и отключился. Кошки за окном уже не было, зато прошли двое, он в ботинках, она в открытых туфельках. Почему-то вспомнилась Бахар, невзрачная, но чем-то сумевшая зацепить. Может, силой, как малявка Лейла. Может, странным доверием, которое он позднее разрушил, упустив Щукина. Может, тем, что тоже умела доводить все до конца.       Николай повертел в руках карандаш и, решившись, приписал к «найти партнера» еще одно слово.       «Османоглу».       Для Николая все только начиналось.

***

       — Два дня прошло, — хмыкнул Шахин, разглядывая шрам и розоватую язву на левой руке. Шприц тогда царапнул кожу, а кокаин навсегда остался застывшей коркой крови. В теле. В сознании. Почему у него так и не было ломки?       Он говорил с Зюльфикяром по телефону, стоя у двери ванной. Там принимала душ Настя.        — Молчит, собака, — ответил Зюльфикяр. — Ни слова. Не оправдывает себя, не признает вину. Его адвокат увивается вокруг нас, как змея. Упустим, снова упустим!        — В Турцию не перевезете?        — Нужно решить вопрос с посольством. Нас с Бураком не допускают к допросам, хоть это мы Щукина поймали. Бурак еще собирается накрыть всю картель…       Шахин прикрыл глаза и усмехнулся, представив наивных полицейских, которые пытаются справиться с империей Щукина. Куда им! Хоть бы самого удержали.        — Ну, и как он?        — Здоров, — бросил Зюльфикяр. — Или делает вид. Больше в обморок не падал. Его обследовали, сказали, что отклонений нет.       На самом деле Шахину было досадно. Два дня назад, когда они с Зюльфикяром пробрались в коттедж и нашли Щукина в спальне, был отличный шанс прикончить врага. Но Шахин, оглядев худое, бледное до синевы тело Щукина, только отвернулся. Даже тогда ему не хотелось убивать быстро.       Смерть во сне — что может быть легче? Щукина нельзя так убивать, нельзя дарить ему свободу, которой он лишил их всех. Если бы не капитан, они бы взорвались вместе с той яхтой, и жизнь, отвоеванная шприцом и пистолетом, оказалась бы иллюзией. Щукин любил выпускать кроликов из клеток, чтобы потом насладиться изумлением в их умирающих глазах. В садизме он достиг апогея — не просто мучил, а давал надежду на спасение и только потом… убивал.       Может, и ему отплатить тем же? В тюрьме Щукина почти не достать, но Шахин оказывался в ситуациях похуже — и умудрялся выбраться. Он жив, деньги есть, связи можно оживить. Пронырливая Лейла позвонила ему вчера, рассказала о Николае, узнала все о Щукине. Можно использовать ее, Зюльфикяра — не говоря ему об этом — кого-то еще…       Щукина надо убить. Шахин вспоминал глаза матери, которую он так и не смог похоронить, немой приказ отца, осколки стекла, кровь на руках и шее, Лену, прожившую грустную пустую жизнь, себя самого, перешитого кукловодом, — и понимал, что иначе нельзя. Партия почти окончена, на доске два короля и пешка, которую можно превратить в любое оружие.       Почему Щукин пролежал без сознания столько часов?       Зюльфикяр завершил вызов, пообещав держать в курсе, и в тот же миг из ванной вышла Настя. Шахин спрятал телефон и, раскрыв объятия, улыбнулся:        — Анастасья!        — Что ты делаешь в моем номере?!       Что ж, он на большее и не надеялся. После появления сестренки Настя сторонилась Шахина, а вчера и вовсе ушла в другой номер. Они провели в участке целый день, полный допросов, записей и проверок, и нуждались в отдыхе. В совместном отдыхе, полагал Шахин, но Настя ускользнула, лишь коротко поцеловав его. В глазах ее сестренки Шахин видел превосходство.        — По тебе соскучился.       Он обнял Настю, поцеловал ее мокрые волосы; она дернулась было, но Шахин не отпустил. Объятие было крепким, но не горячим, и Анна, вздумай она подглядывать, не увидела бы ничего интересного.       Хотя вряд ли Анна подглядывала. Сидела в спальне и грызла ногти, когда Шахин приходил утром.       Настя расслабилась и, вздохнув, прошептала:        — Я тоже соскучилась.       На ней было банное полотенце, длинное, правда, — до колен. Похоже, Анна уже спала, и свет был приглушен. Может, поэтому сердце Насти так билось, будто стремясь пройти сквозь кожу и ткань и соединиться с его сердцем? Слабая девушка, вдруг подумал Шахин. Слаба перед ним, как всегда. Стоит только погладить по плечу, легко поцеловать, снять полотенце — и она перестанет бежать от своих желаний.       Была ночь, глубокая, тихая. Нужно было успокоиться.       Шахин уже потянулся к ней, но Настя вдруг отстранилась и, удерживая его напряженными руками, спросила:        — Что будет теперь?        — Скоро уедем в Турцию, — Шахин все же придвинулся. — Дело затронуло политику, нас в покое не оставят. Будем мотаться туда-сюда, пока Щукин не признается. Или пока не накопают улик.        — Нет, — Настя была взволнована и странно грустна. — Не так.        — Не так, — согласился Шахин, улыбнувшись. — На самом деле я найду способ убрать Щукина. Когда он умрет, мы уедем. Куда угодно. Куда захочешь.       Настя встала на цыпочки, обняла Шахина за шею и горячо заговорила, не сводя с него глаз:        — Зачем? Не убивай, он получит свое! Вдруг он выберется и будет мстить нам? Пожалуйста, Шахин, давай уедем сейчас. Знаю, ты можешь это устроить. И нас никто не найдет… И Анна нашлась… И все живы. Пожалуйста!       Под конец ее голос задрожал, она прижалась лбом к груди Шахина и повторила плаксивым шепотом:        — Пожалуйста.       Шахин усмехнулся, оторвал ее от себя и поцеловал; Настя не успела опомниться, ее руки слабо уперлись ему в плечи, но не оттолкнули. Спина ее коснулась стены. Шахин целовал мягко, не в жестокости он видел удовольствие; гладил ее чуть мокрые плечи, рука дрожала от нежности, Настя дышала все чаще… Раньше она отвечала неуверенно, невнятно, но сейчас ее губы наконец ожили, а сама она прижималась к Шахину все сильнее, и между ними наконец-то была страсть.       Снять бы рубашку, подумал Шахин. Почувствовать, каково это, когда прикосновения женского тела приятны по-настоящему.       Но в двух шагах была спящая Анна, а за стеной был мир, еще не оправдавший их полностью. Наверное, поэтому Настя, почти дойдя до порога, вдруг остановилась. Она не осмелилась прервать поцелуй — только перестала отвечать, и Шахин отстранился сам.        — Что? Анна? Тогда пойдем отсюда…       Настя зачем-то начала поправлять рукава его рубашки, закатанные до локтя. Коснулась пальцем шрама на левой руке, посмотрела на Шахина не то с жалостью, не то с тоской. И покачала головой:        — Не Анна. Она у Аслы и Бахар.        — Что тогда? — Шахин взял ее за подбородок, посмотрел внимательно, нахмурившись.        — Я боюсь.       Правой рукой Шахин сильно сжал ее плечо, и Настя вздрогнула, опустила глаза, чуть отодвинулась. Что ей нужно? Грубость или нежность? Впервые Шахин не мог понять. Но одно он понимал — Настя вовсе не хочет его отталкивать, по крайней мере, не в эту ночь. Они слишком устали, нужно тепло, нужно что-то большее, чем поцелуи, похожие на лестницы в никуда.        — Рано или поздно это произойдет с тобой.       Настя кивнула, но через мгновение вскинулась:        — Откуда ты знаешь, что я ни разу не…        — Вот хотя бы по тому, что не договариваешь, — усмехнулся Шахин. — По боязни, по дрожи, по тому, с какой надеждой целуешь. Я знаю девушек.        — Слишком хорошо ты их знаешь. Лучше, чем они знают себя.       Шахин склонился к ней и шепнул:        — Тебя — не так хорошо.       И поцеловал вновь, на этот раз показывая, что выхода у нее, в общем-то, нет. Настя боялась не первого раза, Настя боялась Шахина. Почему, черт возьми? Он был с ней нежен, как с тушкой кролика!       Поцелуи перешли на щеки, потом — на шею. Без засосов, просто касания; кожа ее пахла мылом с жасмином, она гладила Шахина по плечам, уходя в его объятия, укрываясь ими.       Настя была такой хрупкой, трогательно неумелой, а страх… Были бы кролики так милы, бросайся они на удавов? Хотелось смотреть на нее, долго, с нежностью, чтобы смущалась или дерзила, хотелось целовать вот так — мягко, но с намеком, хотелось, уходя в очередной бой, видеть ее рядом. Раньше, раздевая очередную девушку, Шахин всегда сравнивал ее с предыдущими. Грудь, волосы, губы. Как они вздыхают, как стонут, как улыбаются. Лучших или худших не было, все проходили мимо, порой цепляя чем-то.       Но сейчас он не думал ни о ком, кроме нее. И понимал, что омут этот затянул его еще полтора года назад, в борделе, когда Настя проговорила с ним всю ночь, открывая свои опасные тайны. Было в ней что-то от его прошлого. Чистота. Свет. Наивность. Ребенок, думал он тогда. На самом деле Шахин пришел в бордель, чтобы проследить за Сафие, но Настя оказалась подарком получше…       Неужели и вправду случайность привела их к этому поцелую у двери ванной?       Когда до грани оставалось совсем немного, Настя прошептала:        — Не надо… пожалуйста…       Глупая девушка, усмехнулся Шахин, целуя ее ключицы. Думает, что это его остановит? Запертая дверь же не остановила — взял утром ключи, сделал дубликат.        — Не надо, — повторила Настя уже совсем тихо, и ее отрицание, наконец, угасло. Она глубоко вздохнула и начала перебирать волосы Шахина, а он взялся за полотенце…       Но Настя вдруг вцепилась в его руки — так крепко, что Шахин вздрогнул. Казалось, всю силу, внутреннюю и внешнюю, она вложила в это сопротивление. Было в ее лице что-то жалобное, просящее, но в то же время упрямое, и Шахин, чуть улыбнувшись, убрал руки. Настя мигом отпустила его, отодвинулась и прижалась к стене спиной, покачала головой.       Бесполезно было спрашивать, чего она хочет, — едва ли Настя знала.        — Хорошо, — Шахин посмотрел на нее, чуть прикрыв глаза, словно с презрением. — Решать тебе.        — Нет, — вновь возразила Настя, — это ты всегда решаешь. Ты даешь мне только иллюзию выбора.       Сегодня она была странно красноречивой. Шахин резко приблизился к ней, так, что Настя съежилась, и провел большим пальцем по ее губам, будто стирая следы поцелуев. Ее губы дрожали. Ее тело хотело большего, но Настя остановила себя, отвернулась, закрыла глаза.       Шахин пошел к двери. Уже на пороге, впустив в номер яркий свет коридора, обернулся и сказал уверенно:        — Ты сама ко мне придешь.       Уходя, он услышал вздох облегчения, переходящего в разочарование.       Шахин был уже в своем номере, когда завибрировал телефон. Полицейский, которого приставили к ним для защиты, уснул в кресле. Шахин ушел в ванную, включил воду и под шум струй поздоровался с Лейлой, взяв трубку.        — Шахин! — вскрикнула она. — Я… я раньше должна была сказать, но…       Неуверенность была ей так же чужда, как Насте — распущенность. Шахин насторожился:        — Что? Ты в порядке?        — Да. Я просто думала. Искала. Помнишь, ты посылал Мехмеда со мной в Турцию, за ядом? Сказал, что должен быть пузырек, а яд на вкус как лимон.        — Помню, — Шахин стучал пальцами по краю раковины. — Говори. Что ты сделала?        — Я не пробовала яд, Шахин. Мехмед смотрел оружие, а я не попробовала яд. Испугалась, понимаешь? Там был только один пузырек, остальные — таблетки и порошки.       Шахин сжал кулак и быстро разжал. В голове что-то часто застучало.        — Но вчера Николай нашел второй. Пузырек. Там яд. На вкус как лимон.        — И что же ты дала для Щукина?       Лейла ненадолго замолчала, а потом громко вздохнула:        — Не знаю. Это была не вода, точно. Яд, но с другими свойствами, наверное.       Шахин вспомнил неестественно худое лицо Щукина, его выпирающий кадык, его бледную, как брюхо лягушки, кожу. Пять часов он пролежал без сознания, а когда очнулся, выяснилось, что отклонений нет. А на яхте Щукин пару раз кривился, будто от боли. Точно!        — Знаешь, я поэтому хотела его взорвать. Потому что думала… Ну… Что не умрет. Вдруг там снотворное было? Или новокаин.       Шахин сглотнул, поймал струю ладонью… и вдруг рассмеялся.        — Ты взорвала коттедж? Ты?       Лейла молчала, но дышала с возмущением, будто Шахин оскорбил ее. Теперь было все равно.        — Приезжай, — Шахин выключил воду. — Надо поговорить.

***

       — Я сделала тест ДНК, — с ходу сказала Фахрие. Она, как всегда при волнении, дышала тяжело, приоткрыв рот, и смотрела куда угодно, только не на Махмуда.        — И что?       Ему было все равно. Увлеченные Щукиным полицейские начисто забыли о Махмуде, что и позволило ему улизнуть в удобный момент. Оставалось только встретиться с Фахрие и Дильрубой в укромном месте и уехать на край света. Сегодня шестое января, самое время для новой жизни. Но Фахрие пришла одна. И говорила о чем-то странном и ненужном.        — И оказалось, что между нами есть родство. Небольшой процент. Но есть.        — И что?!       Махмуд выпалил это, прежде чем до него дошло. Он заморгал, застыл, потом медленно покачал головой. Фахрие опустила глаза и начала теребить ручку сумки. Сумка у нее была синяя, дорогая, наверное, с наклейкой, изображающей Тадж-Махал.        — Так ты все-таки меня обманул.       Махмуд резко поднял голову:        — Я что, настолько отбитый, чтобы с собственной тетей спать?!       Прозвучало слишком громко, но вокруг не было ничего, кроме пустых лавок, деревьев и продавца симита, который маячил вдалеке квадратным пятном. Фахрие отвернулась и замолчала. Тишина висела еще долго, но Махмуд ни о чем не думал. Он смотрел на сумку Фахрие, и единственной мыслью было: «Интересно, сколько килограммов кокаина поместилось бы туда?»       Фахрие пришла с объемной сумкой. Значит, ничего не изменилось.        — Когда ты узнала?        — Вчера, — Фахрие слабо улыбнулась и, все еще не глядя на Махмуда, взяла его за руку. — Вчера пришли результаты. Мне мама советовала сделать. Когда я подавала заявку, я не знала еще, что ты не мой племянник. То есть… Я…       Она всхлипнула и, отпихнув сумку, лежащую между ними, порывисто обняла Махмуда. Он тотчас откликнулся — придвинулся к Фахрие, обхватил ее талию; а она крепко сжала его плечи, будто боялась упустить.        — Неважно, — сказали они оба. Сначала Фахрие, через мгновение — Махмуд.        — Я тебя люблю, — шепнула Фахрие. — Это пустяк, правда? Вот в книге «Королек — птичка певчая» девушка вышла за своего кузена… И ничего. И в западных странах тоже…       Махмуд знал, что не пустяк. И впрямь неважно, где пересеклись их генетические цепочки — такое отдаленное родство любви не помешает. Но как? Ведь он был уверен, что Мехмед Османоглу — чужой ему человек. И Реджеп… И признание матери, и тест, который она сделала… Неужели все это было ошибкой, сорванным спектаклем?        — Где Дильруба? — спросил Махмуд, когда Фахрие немного успокоилась. Все казалось странным и слишком быстрым. Не так он должен был отреагировать на новость о родстве. Не так они должны были сидеть теперь — не в обнимку, не увязая друг в друге. Ветер смешивал их волосы.       Фахрие долго не отвечала. Наконец, собравшись, тихо сказала:        — Перевелась в школу-интернат.       И, заметив, как взволновался Махмуд, быстро добавила:        — Она сама так захотела! Собрала вещи, ушла одним утром… Мы даже не заметили. Потом дозвонились. Она сказала, что не хочет никого видеть. Даже… тебя.       Махмуд обещал сестренке, что вытащит ее из этого болота, но в итоге связался с Девлетом и утонул окончательно. Он запомнил лицо сестренки в миг, когда их отпустили. Разочарование и тоска. Она подросток, думал Махмуд тогда, но и сам понимал, что пошел не по тому пути.        — А Мустафа?       Он зажмурился и прижал ладони к глазам — на пару секунд. Когда открыл глаза, Фахрие уже говорила:        — Остался с Хюмашах. Психолог говорит, что он пошел на поправку. Перестал видеть этого Пинхана. Только молчит постоянно…        — А Ахмед?       Разговор превращался в допрос. Махмуд был готов говорить о чем угодно, лишь бы не возвращаться к теме любви, отцовства и тестов ДНК. На самом деле ему было плевать, что с Ахмедом. Но Фахрие рассказала и о нем.        — Продает «Султанат». Точнее, акции, которые остались ему от Мехмеда и мамы.        — Хасану из Египта? — быстро прервал Махмуд. Фахрие покачала головой:        — Хасан забрал свои инвестиции и исчез. Местным каким-то. Получит миллионы… И уедет. Он так сказал нам.       Махмуд не думал, что однажды понятие «семья» сведется к коротким рассказам про людей, почти ставших чужими. Фахрие рассказала о счастье Хюмашах — та наконец-то получила развод, о Дервише и Хандан, которые добились милости Ахмеда и собирались уехать с ним, и о розах, принесенных на могилу Мехмеда Османоглу.        — Не знаю, кто принес. Семнадцать красных роз, каждая упакована отдельно, словно принесли разные люди. В последний раз я видела у могилы какого-то мужчину. Он дал мне конверт с деньгами… Там была тысяча лир. Сказал, что вернул долг.       Махмуд вспомнил, что у Османоглу было девятнадцать братьев. Отец один, матери — девушки из разных стран, брошенные после ночной забавы. Один из братьев умер на похоронах отца, осталось восемнадцать. И если один не смог принести розу…        — Черт! — вскрикнул он, и Фахрие вздрогнула.        — Что с тобой?..        — Нужно заехать кое-куда, — он подхватил сумку и кинулся к машине. Фахрие побежала за ним, села рядом, посмотрела с недоумением:        — Куда? Мы же хотели уехать! Навсегда!        — Знаешь, лучше скажу сейчас, — Махмуд пристегнулся и повернул ключ. — На самом деле меня вовсе не отпустили как свидетеля. Я от полиции сбежал. И меня, может быть, ищут. Так что спокойной жизни у нас не будет. А теперь мы еще и родственники. Если хочешь уйти…       Фахрие молча пристегнулась и отвернулась к окну. Махмуду вдруг захотелось крепко обнять ее и поцеловать — в губы, в лоб, в скулы, беспорядочно, жарко. Теперь у него осталась только Фахрие, и ее любви хватало, чтобы забыть обо всем.       Махмуд не стал говорить ей, что нашел отца. Оставил машину у ворот, успокоил Фахрие, пообещав, что скоро вернется. Прошел через ряды белых плит, у которых лежали цветы, вялые, присыпанные недавним снегом. Дефис, говорили плиты. В конце остается только дефис.       Махмуд остановился в самой глубине кладбища, у простой дощечки, воткнутой в холм, который еще никто не украсил букетом. В кожаной куртке было еще холоднее, ветер трепал волосы, они лезли в глаза, но Махмуд стоял неподвижно и, чуть шевеля губами, читал снизу вверх:        — Мир праху его. 1965-2017.       И, сглотнув, добавил тише:        — Реджеп Туран.       И — совсем тихо:        — Нет, Реджеп Османоглу.       Он умер в последний день ушедшего года. Махмуд узнал недавно: позвонил адвокату, попросил уточнить, когда выпускают Реджепа. Ответ заставил его выронить стакан воды и гулко, грустно рассмеяться: месть, которую Махмуд мысленно готовил, вдруг оказалась бесполезной.       Реджеп Туран повесился на лестнице двухъярусной кровати, обмотав шею веревкой из простыни. Перед этим он несколько дней молчал, поглядывая на кровать Махмуда, которая опустела, — такие показания дали его сокамерники. Тело нашли утром, похоронили на центральном кладбище, на самых его задворках, где места были дешевле.       У Реджепа никого не было. Махмуд сел на край могилы, тронул ладонью землю. Холодная, обычная, словно и нет под ней его отца. Или не отца? Ведь он мог и солгать.       Но паззл складывался удачно: Реджеп, решивший отомстить сводному брату за несправедливый дележ наследства, изнасиловал его девушку, Халиме. Родился Махмуд, а Реджепа под конец замучила совесть, поэтому он сначала признался, потом с чистой душой повесился. Да, так и есть. Мир логичен, думал Махмуд, и за все нужно отвечать.       Даже за обман. Кто знал, что Фахрие все-таки окажется его тетей, пусть и не совсем родной? Махмуд боялся, что она придет и захочет его поддержать, но Фахрие не приходила.       Реджеп Туран-Османоглу лежал под голой землей, и ему не нужно было никуда бежать. Махмуд напрягался, но никак не мог вспомнить его лицо. Кажется, нос был мясистым. Да… А голос — по-старчески хрипловатым. Или нет?       Махмуду захотелось пойти на могилу Османоглу, положить туда восемнадцатую розу и громко заплакать — до тянущей боли в глазах. Захотелось потрогать землю его могилы. Он был уверен — там земля другая, теплая, наверное, не такая обычная. Потому что под той землей лежит его отец.       Неважно, что не совсем родной.       Махмуд вновь прижал ладони к глазам и неожиданно для себя всхлипнул. Он не знал, почему или по кому плачет. Руки ослабели и неприятно задрожали, а слезы были странно холодными, и ветер резал мокрое лицо. Махмуд закрылся руками от ветра, и ему было ужасно холодно и так страшно, будто он во всем мире остался один. Как после смерти матери.       Но тут его обняли сзади знакомые мягкие руки. Скрипнула кожа их курток. Фахрие лбом прижалась к его спине, как часто делала, когда они катались на мотоцикле; Махмуд вздохнул, всхлипнул снова, запрокинул голову, затылком касаясь ее головы. Крепко сжал ее руки.       Ветер шелестел бумагой букетов. Только шелест, дыхание и голоса далеких посетителей.        — Что у тебя написано на футболке сегодня?       Махмуд открыл глаза и, рассматривая серое, как старая простыня, небо, улыбнулся:        — Ничего. Те футболки я растерял, когда бегал туда-сюда. А что бы ты написала?       Фахрие молчала совсем недолго.        — Home is where you are.       — Избито, — устало заметил Махмуд.        — Но это правда. Мой дом там, где ты. А где твой дом?       Она так и не спросила, почему Махмуд плакал, кто похоронен здесь, и что они будут делать теперь. Фахрие была необычно понятливой сегодня. Слишком многое казалось ей неважным.       Впрочем, как и Махмуду.        — Там, где ты, — повторил он банальную, как ее любимые сериалы, фразу, и встал, взял Фахрие за руку. И больше не было вопросов и ответов — они ушли с кладбища, держась друг за друга, и уехали.       Ветер раскачал дощечку с именем Реджепа Турана, и она, не устояв, упала на бок. Никто ее не поправлял.

***

      Бахар стояла у окна и чертила пальцем по запотевшему стеклу — рисовала чье-то лицо. Кажется, это был отец: щеки, борода, маленькие глаза, почти незаметные на круглом полном лице. Барыш Доган, сбросивший на ее плечи компанию, свое преступное прошлое и глупую Аслы.       В воспоминаниях об отце больше не было тепла. Бахар начала понимать, что Барыш Доган был обычным человеком, который вполне мог умереть и от рыбной кости, застрявшей в горле, и от сердечного приступа.       Да, она оправдывала Шахина Гирея. И на то были причины.       Они сидели в этом отеле уже пятый день. Седьмое января — кажется, у местных какой-то праздник. Махмуд пропал, Шахин умудрился съездить в Турцию и вернуться, иногда приходила малютка Анна, а Аслы уходила к Мехмеду в больницу и ругалась с ним там.       Или целовалась. Черт ее знает. Бахар давно хотела забыть о сестре, но всякий раз, когда она собиралась это сделать, Аслы проваливалась в очередную канаву, и в память о родителях нужно было лезть туда за ней. И теперь… Аслы вновь с Мехмедом, вновь они испытывают прочность своей любви, будто той яхты не хватило. Тогда Аслы была удивительно сильной и разумной — вытащила раненого возлюбленного из-под волн, поддерживала его, даже почти не плакала.       Сестренка немного изменилась, но лишь немного. Стоило Бахар заикнуться о том, что Мехмед Гирей им вроде как враг, Аслы тотчас становилась прежней нервной распутницей и кричала на сестру. Говорила, что если уж Бахар может простить убийцу, то ей не пристало кого-то поучать.       Было обидно. Аслы вылезла из своей канавы, уцепившись за Мехмеда, а Бахар никто и не собирался вытаскивать. Бахар тонула в одиночестве, в прямых, как чертежи, скучных рисунках, в отчетах, которые ей присылали на электронную почту. Акции упали — акции поднялись. Холдинг «Джелали» выкупил половину «Султаната», надо пересмотреть условия договора. Что делать с компанией «Щукино»?       «Ты же такая правильная, — язвила Аслы. — Доводишь все до конца, да? Так напиши заявление на Шахина! Пусть получит свое! Ты что, забыла? Думаешь, он тебе друг? Или ты на него запала?»       Было обидно вдвойне. Шахина просто хотелось забыть, как плохой сон. Не наказывать, не поощрять — забыть, вычеркнуть, убрать из своей жизни все остатки его деяний. Фотографии сожжены, скоро сестры Доган уедут в Турцию, будут читать Коран на могиле отца, и лишь легкая грусть напомнит о Шахине.       Бахар боялась мести, боялась пустоты, которая может появиться после. На самом деле она и не начинала мстить Шахину — сразу перешла на высший уровень, на Щукина; теперь, когда главный в сети, зачем мучить марионеток?       «Щукин молчит, — говорил Шахин. — Ни слова за все эти дни. Ни благословения, ни проклятия».       На самом деле Бахар привыкла к Шахину, к его колкостям и планам, к тому, что он умеет спасать и подвергать опасности. Если и запомнить какой-то его образ, то лучше тот, на яхте. Когда все они были равны перед Щукиным, когда Бахар выстрелила и промазала, когда Шахин, Мехмед, Аслы, Настя — все казались просто друзьями, попавшими в общую беду.       Аслы не понимала, что такое любовь, и Мехмед, наверное, не понимал. Но они не расставались с самого спасения; может, из-за ребенка, а может, осознали наконец, что нужны друг другу. Бахар не хотела становиться свояченицей Гирея, неважно, младшего или старшего.       «Так я должна упрятать Шахина за решетку? Но что на это скажет твой дорогой Мехмед?»       «Ему все равно, — пожимала плечами Аслы. — Наверное. Да мы не скажем ему! Думаешь, он рад, что у него брат — киллер?»       Бахар отлично знала, что Мехмеду не все равно. Отношениям братьев Гиреев она могла только завидовать — у них с Аслы такой сильной связи не было. Если бы Бахар повисла на волоске, Аслы едва ли бросилась бы ее спасать. Только наоборот, только Бахар всегда защищает сестру, Бахар — глава семьи…       Она ударила кулаком по стеклу, размазывая невидимый рисунок. Аслы снова в больнице, с самого утра. Бахар предлагала ей зайти к гинекологу, проверить, в порядке ли ребенок, но Аслы отмахивалась, а глаза ее в такие моменты странно тускнели.        — Надоело, — прошептала Бахар. Повторила громче, потом совсем громко. Некстати вспомнился Николай — высокий, в сером костюме, с хитрыми глазами, в которых не было правды. Почему-то Бахар не сообщила полиции про него. Николай, будь он пойман, мог бы многое раскрыть, но Бахар молчала, и на этот раз у нее не было оправданий.       Растянутый свитер и джинсы, волосы, как всегда, собраны в хвост. Странный контраст правильного и неправильного: Бахар Доган помогла поймать Щукина, но убийцу своего отца оставила на свободе. Аслы была невыносимой, Симферополь — чужим и серым, дом — настолько далеким, что казался ирреальным. Бахар одернула свитер и вышла из номера, направилась в бар на первом этаже.       Она ненавидела алкоголь, хоть и приходилось иногда пить. В сладости и кислоте вина, в терпкости виски, в огне водки было только одно — дезориентация. Отсутствие самоконтроля. Нарушение порядка.       Бахар заказала воду и, не собираясь ее пить, огляделась. Через два табурета обнималась парочка, рядом сопел какой-то русский, а у самого края стойки, что-то читая с телефона, сидел Шахин. Бахар вдруг захотела высказать ему все, что накопилось — обиду, гнев, ярость, тоску. Даже уважение и благодарность.       Но когда она подошла к Шахину, слов не осталось. Бахар просто села рядом и выпила свой стакан воды, а потом, повинуясь чему-то внутреннему, тронула Шахина за плечо. Он поднял голову:        — Щукин интересует?       Бахар кивнула.        — Его адвокат добился домашнего ареста до суда. Улик совсем нет, но ищут. Его люди исчезли, поймали только двоих, а те даже в лицо его не знают. У Щукина была громадная подпольная империя…       Он выключил экран телефона, заметив, что Бахар пытается туда заглянуть.        — И если его псов не поймали — значит, у них новый хозяин.       Шахин смотрел ей прямо в глаза, и Бахар резко отвернулась, оглядела полупустой бар. Слабо пахло чем-то химическим, а еще алкоголем, сиренью в чьих-то духах и пóтом. Бармен зевал, протирая стаканы серой тряпкой.        — Новый хозяин? И кто же?       Николай, думала Бахар. Конечно, Николай. Шахин усмехнулся:        — Для нас это неважно. Щукин теперь остался один. Совсем один. Может хоть до конца жизни молчать, все равно посадят.       Он вздохнул, и Бахар вдруг захотела уйти, табурет показался жестким и неудобным.        — Так нас не отпустят в Турцию?        — Отпустят, даже погонят туда, а к суду вернемся, — Шахин тронул пальцем пустой стакан. — А Щукин уезжает в Бахчисарай. У себя дома будет отлеживаться.       Было что-то еще. Что-то ускользало от Бахар — в его глазах, в усмешках, в расслабленности его рук. Шахин всегда был спокойным, но сегодня он выглядел победителем, будто Щукин уже получил два пожизненных срока.        — Зачем ты ездил в Турцию? Анна рассказала.        — Шпионки теперь не хватало, — беззлобно бросил Шахин. Помолчал, постучал ногтем по стакану — три раза. А потом взял Бахар за рукав, посмотрел ей в лицо и сказал небрежно, будто сообщал детскую тайну:        — Яд, который я дал Щукину, оказался с обратным действием. Ничего не будет, если пить по частям. Но если выпить пузырек разом…        — Что?! — вскрикнула Бахар хриплым шепотом и закашлялась, еле пришла в себя. Шахин дождался тишины и добавил тихим, неестественно низким, торжествующим голосом:        — Щукин умирает.