Таксидермист

      Кролик умер, даже не осознав смерть, если вообще осознавал жизнь. Снотворное растворилось в его крови, которая едва ли наполнила бы стакан, и через час кролик лежал, съежившись, уткнувшись в блюдце с кормом. Словно спал. Но тушка была холодной, а мех стал жестче и неприятней на ощупь.       Шахин не видел его смерть. Только до — глаза-бусины, белый мех, испуганно прижатые уши, и после — вялая тушка, легкая и будто посеревшая. Разве может смерть быть наказанием для существа, которое о ней даже не знало? Для кролика, подобранного в лесу, куда его выбросили, наверное, нерадивые хозяева, смерть стала избавлением — его лапы были переломаны. Шахину повезло. Не найди он кролика, пришлось бы покупать здорового в зоомагазине.       Бессмысленная жестокость, сказала бы Настя. «Разве нельзя было купить игрушку?» Нельзя было. Разрезая шкуру кролика, Шахин представлял, как от таких же режущих болей страдает Щукин, запертый в собственном доме. Если провести лезвием от диафрагмы вниз — вывалятся внутренности. Может, Щукин уже хочет этого; человек очень долго привыкает к боли.       Шкура снялась легко, соскользнула с подернутых пленкой мышц. Ободранный кролик был некрасиво костлявым, красно-синим и даже пугающим, как олицетворение смерти. Шахин выбросил тушку в стоящее рядом ведро и принялся за череп.       В сторожке не было электричества, поэтому Шахин надеялся управиться до сумерек; пламя свечей, пусть романтичное порой, раздражало его. Вспоминались долгие вечера здесь, в лесном домике, с дядей Геной: уроки по таксидермии, разговоры, выделывание шкур и стеклянно блестящие глаза чучел. Последние еще были здесь — правда, запылившиеся, в паутине, забытые. Дядя Гена умер пять лет назад, и с тех пор Тамара, его жена, не заглядывала в сторожку.       Звери, похоже, сторонились домика, будто знали, что здесь — их копии, только мертвые и вечные. Только грубый стол, инструменты, распластанный пустой кролик и Шахин, наполняющий его воспоминаниями для Щукина. Часы уходили, никем не замеченные, Шахин чистил шкуру, смывал с меха кровь, пробовал каркас, убирал череп, клеил… Труднее всего пришлось с молнией.       Кролик все не оживал. Шахин не любил торопиться — только раз пришлось ему работать втрое быстрее, да и то под прицелом Лены и ее дружков. В спящем лесу, полном вздохов, шорохов и шелестов, время казалось пустой абстракцией, придуманной людьми для усложнения жизни. Хотелось превратить кролика в полуживой укор, в напоминание о грехах, в худшее наказание для садиста. И глаза — стеклянные шарики — никак не желали смотреть правильно.       Они обвиняли Шахина — не Щукина. Бессмысленная жестокость, говорили они. Не только с кроликом, но и с Настей, с Аслы и Бахар, с Бетюль и Сеной, со всеми, кого он набил чем-то новым и выбросил, как бракованную вещь. Сумерки подступали, стекло и труп смеялись над Шахином, а ему вдруг показалось, что ломка наконец началась.       Стало душно, и Шахин, оставив почти доделанное чучело, ушел во двор. Полутемный лес не отрезвлял, но пугал, напоминал о прошлом, от которого хотелось отказаться. Вновь просыпалась густая, как вчерашняя кровь, ненависть к Щукину, хотелось снять с него кожу и посмотреть, каков он внутри, какое у него сердце. Шахин бросил взгляд на ранку от уколов, которая зажила и почти исчезла за эти дни. С последней инъекции прошло уже дней десять.       Почему ломки так и не было?       В сторожке было уже совсем темно. Пришлось зажечь свечи и под их бликами вставить кролику глаза. Пусть смотрит, как хочет. Должна же быть и у него хоть иллюзия выбора.       Чучело было готово. Шахин долго, слишком долго мыл руки, а потом, не задувая свеч, сел за стол напротив кролика, посмотрел ему в глаза. И, усмехнувшись вдруг, начал писать. Поставил дату: 10.01.2018. Дефис и дату рождения Щукин добавит сам.       Пахло воском, раствором для обработки шкуры, лимоном. Почему-то в глазах было горячо, будто свечи горели там, внутри, а строки получались неровными. Шахин вспомнил, как дядя Гена впервые появился в его жизни: сухощавый охотник с крепкими смуглыми руками, в которых лежал маленький подарок — лапа настоящего волка. Десятилетний Шахин долго таскал лапу в кармане, пока мать не выбросила ее однажды, испугавшись.       Дядя Гена любил животных, как любят картины или небо. Глядя на замерзающую ворону, на испуганного зайца, бегущего прочь, на летящих журавлей, он уже представлял, какими они будут чучелами. Шахина это настораживало, но со временем он и сам научился игнорировать наличие жизни в гибких телах, покрытых шкурой или перьями. Жизнь он выбрасывал в мусорное ведро, а если чучело было человеком — в прошлое.       Не хотелось думать, но воспоминания бросали его то в Крым, то в плеск моря, то в объятия Насти. Шахин закончил письмо, перечитал. И вдруг понял, что все эти слова — лишние; здесь обида и жар ярости, а нужен холод, который подчеркнет превосходство. В хороших фильмах мысли не озвучивают.       Теперь он немного понимал Настю, которая отказалась от мести чуть ли не в последний момент. «Я не хочу никого убивать», — сказала она. Но убила потом, целых три раза, чтобы защитить себя и Шахина.       Шахин вместо сотен слов написал всего десятка два и сунул записку к остальным подаркам, застегнул молнию, уложил кролика на место. Вдруг захотелось прижать горящую свечу к левой руке — чтобы выжечь кокаин, застрявший там. Если Щукин хотел такой мести, то у него получилось. Шахин будет бояться ломки всю оставшуюся жизнь, а ощущение легкости и возможности уйти в лучший мир не забудется. Может, даже захочется повторить.       Послышался крик. Шахин вздрогнул, задел свечу, и она чуть не упала на кролика, но отклонилась и скатилась со стола. Шахин схватил ведро и вылил остатки воды на огонь, а потом нашел пистолет и выскочил из дома.       За деревьями, шагах в ста, блеснул луч фонарика. Казалось, там спрятался одноглазый монстр, кричащий тонким женским голосом. Шахин пригляделся. Луч блеснул еще раз, уже вблизи. Слышались чьи-то легкие шаги и карканье далеких ворон, которые только подчеркивали тишину. Громко щелкнул предохранитель.       Шахин не успел выстрелить — луч уперся ему в лицо и ослепил, а когда он убрал руку от лица, не было ни света, ни того, кто прикрывался им. Вдруг чьи-то губы коснулись его затылка, и Шахин выдохнул, прикрыл глаза:        — Черт, Настя!       Она стояла сзади, фонарь был выключен, и в безлунную ночь Шахин видел только ее силуэт. Он поймал этот силуэт в объятия, улыбнулся, поцеловал Настю в голову:        — Как ты нашла меня?        — Тамара сказала.       Настя была легко одета, и Шахин поспешил завести ее в дом. Там усадил Настю на диванчик у стены, укрыл своим пальто, сел напротив.        — Ты же не джентльмен, — слегка улыбнулась Настя. Потом негромко засмеялась, смахнула волосы с лица и, кутаясь в пальто, сказала:        — Ты изменился.       Шахин хотел было убрать кролика, чтобы избежать вопросов, но Настя даже не смотрела туда. Она смотрела на Шахина — на его шею, на пуговицы черной рубашки, на спокойные руки.        — Чего ты испугалась? Слышал, как ты кричала.        — Ничего! — заявила Настя, но спустя мгновение призналась:        — Кажется, там был заяц.       Она отвернулась, и только сейчас Шахин увидел, что она необычайно красива сегодня. Волосы выпрямила и распустила, надела красное платье, видно, подаренное Тамарой; только макияжа не было, но ее губам и глазам, ярким и так, не требовалась подсветка.       Шахин понял, почему она сюда пришла. И тотчас другие вопросы — как, когда, с кем — отпали.       Он сел рядом с Настей и, мягко обняв ее, поцеловал. Пальто соскользнуло с ее плеч, когда Настя подалась к Шахину, и ему захотелось расстегнуть плотный джемпер, обнажить ее плечи, посмотреть, испугается ли она сегодня. Не испугается, думал Шахин. Ведь она сама к нему пришла.       Только Тамара, видно, не сказала ей, чем Шахин здесь занимается. Первый поцелуй оборвался, когда Насте понадобилось перевести дух; Шахин уже тянулся за вторым, но вдруг увидел, что Настя смотрит в другую сторону.       На стол, на чучело. Она смотрела долго, не отрываясь, ничего не говоря. Даже не моргала. Потом встала и, обойдя стол, тронула пальцем мех кролика.       Шахин ожидал криков, страха, жалости к трупу, но Настя просто погладила чучело и слабо улыбнулась:        — Красиво.        — Осторожно, — Шахин подошел к ней и вновь обнял, заставляя выпустить кролика. — Клей отойдет. Оно еще сырое.        — Для Щукина?..       Шахин не ответил. Можно было спросить про Анну — не скучно ли ей с Тамарой, женщиной милой, но старой, рассуждающей, как монашка из Средневековья. Настя не отправила сестренку в Турцию с Бахар и Аслы, не верила больше никому.       Но Шахин ни о чем не спрашивал — просто обнимал Настю и слушал, как она дышит. И он мог бы стоять так долго, до утра, до самого конца.       Настю и Анну не отправили в Турцию силой, потому что не могли установить их гражданство. Настя вообще осталась без документов, как дерево, вырванное с корнем, не прижившееся на новой земле. А на то, что Шахин остался в Крыму, да еще и перебрался в село у Бахчисарая, Зюльфикяр со вздохом закрыл глаза.       Послезавтра первое заседание. Щукина либо посадят на остаток жизни, либо отпустят, но ему-то наверняка уже все равно, где умирать. Ожидание смерти хуже ее самой? Но даже боль преступника, идущего на казнь, не окупит всех слез; нужно бить больнее.        — Не сегодня, — сказал он, наконец. Настя быстро поцеловала его в шею — выше она не дотягивалась — и кивнула. Шахин мог бы воспользоваться моментом, успокоиться, почувствовать, как стучит в груди жизнь; но для последнего удара ему нужен был холод.       А Настя слишком нежна и тепла, чтобы дать ей замерзнуть.       Маленькая железная печь, гудевшая весь день, теперь угасала. Холод тянулся из углов, хватал за ноги. Свечи оплыли и лежали в стаканах уродливыми кусками воска, а ночь должна была отступить только через много часов. Не было разговоров — только поцелуи, мокрые от Настиных непонятных слез.       Они лежали на диване, едва умещаясь. Шахин смотрел в потолок, Настя дышала ему в шею, и так могло быть долго, до самого конца.        — Ты любишь меня?       Шахин не ответил. Он думал о Щукине, о Лене, о кухонном ноже, который одиннадцать лет назад лежал под нарезанными яблоками. О брате, который должен был прилететь послезавтра. О борделе, о пощечине и о разговорах до утра. «Когда все закончится, мы забудем друг друга».       Настя собиралась встать, но Шахин не отпустил. Теперь он не мог видеть ее лицо, но был уверен, что там — извечные страх и робость, которые привлекли его и заставили гореть от страсти. Гореть тихо. Взрываться он разучился давно.        — А вот я тебя люблю, — заявила Настя и отвернулась. Шахин, не сдержавшись, широко улыбнулся и зажмурился, чтобы увидеть, как под веками горят звезды. На долгие мгновения Щукин и кролик ушли из мыслей, и наконец-то стало легче. Он уснул.       Утром Шахин отвел Настю к Тамаре, а сам взял коробку с чучелом и ушел ставить долгожданный мат. В Бахчисарае было тихо, как перед похоронами. Проходя мимо пустыря, где некогда стоял дом Гиреев, Шахин замедлил шаг и вгляделся, пытаясь увидеть счастливые призраки.        — Прошлое… — усмехнулся он. — Не волнуйся, отец. Я за вас отомщу.

***

      Каблуки громко цокали. Волосы, собранные в хвост, взлетали при каждом повороте. В узкой серой юбке было неудобно идти, хоть за эти месяцы Бахар могла бы и привыкнуть. Одиннадцатое января, четверг, она в «Султанате» — пришла, чтобы поставить точку, расторгнуть все договоры и убрать из своей жизни фамилию «Османоглу».       И фамилию «Гирей» тоже хотелось бы убрать, но что поделать — скоро появится племянник. Аслы не кажется счастливой будущей матерью, а отец ребенка слишком растерян, но в них обоих проснулась какая-то сознательность.       Жаль, слишком долго спали, думала Бахар, минуя столик секретарши, который пустовал. Компания умирала, а на холме ее могилы холдинг «Джелали» собирался построить филиал по перевозке грузов. Отдать пятьдесят один процент акций — значит отдать всю компанию. Сотрудники складывали вещи в коробки, и никто не обращал внимания на Бахар, идущую к кабинету директора.       На матовой двери было написано: «Мехмед Османоглу — генеральный директор». Не успели сменить вывеску, не успел сын заменить отца. Ахмеда Османоглу Бахар ни разу не видела, но Настя как-то говорила, что он — наркоман. Кажется, в машине, когда они спаслись от людей Щукина. Или после яхты? Сколько мгновений, полных странной быстрой дружбы, было между ними?       Бахар не хотела забывать все это. Но если не забыть, то придется простить, а это предательство по отношению к отцу. Бахар запуталась, ночами, оставшись одна, она даже плакала. Хотелось обратно в Крым, хотелось стрелять по незнакомцам, спасаться, плыть, жить. Порядок, который она считала спасением, оказался тюрьмой.       Бахар шла, опустив голову, задумавшись. Когда до кабинета оставалось шагов пять, из-за угла появился человек. Он шел прямо на Бахар, и она даже увидела его ноги, но не обратила внимания; а через мгновение ее схватили за плечи и оттащили к столу секретарши. Бахар очнулась, резко подняла голову — и увидела сведенные светлые брови, зеленые глаза под ними, поджатый рот и воротник серого костюма.        — Николай!        — Что ты здесь делаешь?!       Бахар тоже нахмурилась, двинула плечом и высвободилась. Николай, кашлянув, отошел, словно поддался порыву и корил себя за это. Гладковыбритый, с гелем в волосах, будто он не контрабандист, а глава холдинга.        — Пришла к Ахмеду Османоглу.        — Надо же, — ухмыльнулся Николай. — И я к нему. С деловым предложением.       Все это казалось странным. Бахар вдруг подумала, что за матовой дверью может быть очередная ловушка; слишком свежи были в памяти перестрелки, такие же неуместные в офисе с мраморными стенами, как танцы на похоронах. Щукин мог вернуться, обманув и полицию, и Гирея. Николай мог что-то подстроить и убить Ахмеда. Сам Османоглу мог… Бахар покачала головой. Захотелось уйти домой и спрятаться в ванной.       Николай молча разглядывал ее, и на секунду Бахар глупо пожалела, что не нанесла макияж. Затем незаметно сжала кулаки и заставила себя одуматься — веселый контрабандист был ей противен, как наркотики или беременность сестры. Бахар обошла Николая, но он вдруг взял ее за локоть и развернул к себе.        — Мы с тобой никогда не виделись.       Наверное, он хотел показаться властным, но в его голосе была только ирония, и Бахар усмехнулась, вырвалась:        — Полиции я так не скажу. Остальным — пожалуйста. Знакомство с контрабандистом — не такое великое достижение.       К черту Ахмеда, подумала Бахар. Вопрос можно решить и по телефону. Уходя, она чувствовала, что Николай все еще смотрит на нее, оценивает, вспоминает. Взгляд его будто прилип к коже, и было неприятно, конечно, однако…        — А ты ничего! — крикнул Николай. Бахар остановилась и еле подавила гнев, который кровью бросился в лицо, в руки. Обернулась, чтобы ответить, — но Николай уже скрылся за матовой дверью, коридор был пуст. Почему-то Бахар знала, что это не последняя их встреча.       Николай что-то задумал. Он был плохим актером — сквозь маску веселья просвечивала истинная суть: жестокая, расчетливая и умеющая доводить все до конца. Когда-то и Бахар могла этим похвалиться, но теперь… Слишком много нарушений порядка.       Стало стыдно. Бахар села за стол секретарши, достала телефон и долго смотрела на экран, не зная, что делать дальше. Приключения в Крыму сразу показались ей глупыми, как сюжеты молодежных сериалов, где все — друзья. Молодость и опасность стирает границы. Но мраморный офис, пустой и гулкий, был куском скучной реальной жизни, в которой она — Бахар Доган, перфекционистка, потерявшая отца. Нужно было забыть.       Матовая дверь открылась, вновь появился Николай. Бахар замерла, держа палец на кнопке завершения вызова, но Николай ушел за угол, не посмотрев на нее. Трубку взяли.        — Алло, комиссар Карахан?        — Да, — ответил Зюльфикяр и вдруг оживился:        — Ты что-то знаешь о Махмуде?        — Нет… Ничего о нем не слышала. Но у меня есть кое-что поважнее.       Можно было бросить трубку. Тогда они с Николаем встретятся еще раз, он возьмет ее за руку уже не так грубо, улыбнется, в его глазах будет симпатия, к которой Бахар не привыкла. Будут флирт, вино и нарушение правил, и головокружение, и фотографии, как с Аслы…       Бахар протерла лицо ладонью, сжала губы.        — У Щукина был подельник по имени Николай. Он сейчас в Турции. Он мог перетянуть людей Щукина на свою сторону.       Внутри теперь было как-то пусто и холодно, но Бахар глубоко вздохнула — и стало легче.        — Завтра у Щукина суд, Бахар. Рот он до сих пор не открыл. А его империя словно ушла под землю — нет ее! Куда бы мы ни сунулись — нет! Думаешь, у нас есть время гоняться за Николаем?        — Есть, — твердо сказала Бахар. — Потому что он теперь главный. И он задумал что-то…       Мысль о том, что опасность не миновала, вдруг испугала до озноба, как резкий шорох в ночном лесу. Нет, Бахар не хотела больше стрельбы, похищений и драк. Она медленно встала и пошла к лифту, крепко сжимая телефон, будто он был пистолетом.       Зюльфикяр не понимал ее, не слышал. Твердил, что надо «вывести Щукина на чистую воду». Он даже думал избитыми фразами, шел по проверенному пути, который истрепали тысячи других полицейских, он не мог защитить. Двери лифта закрылись, Бахар отошла вглубь. Если Николай так окреп за десяток дней, то борьба с ним может занять годы.       Зачем он пришел к Ахмеду, зачем открыто сказал об этом, зачем флиртовал с Бахар? Она завершила вызов, рассказав все, что знала; только закон, похоже, не был олицетворением порядка.       Выходя из здания компании, Бахар увидела трех парней в черном, которые о чем-то говорили, прислонившись к капоту машины. Зло показалось похожим на хвост ящерицы, который постоянно отрастает, сколько его ни режь.        — Эй! — крикнули ей вслед с тяжелым акцентом. — Красотка! Дашь номер?       Бахар не обернулась.       Ахмед смотрел на мать, постукивая ручкой по столу. Десять минут назад он перебирал папки со списками акционеров, отказавшихся продавать свои доли холдингу «Джелали» по низкой цене. Они еще на что-то надеялись. Акции «Султаната» теперь стоили копейки, Ахмед собирался уйти, компания разрушилась слишком быстро, как карточный домик.       Десять минут назад Хандан увидела в списке чью-то фотографию и, побледнев, тотчас замолчала. Тогда она говорила, что хочет увезти Ахмеда с собой. На фотографии, так ее испугавшей, был большеглазый, бородатый молодой человек в черном костюме — Тарык Бейоглу. Ахмеду он тоже казался смутно знакомым, как персонаж давно забытого фильма. В каких-то грезах прошлого мелькало это лицо… Кажется, там была и Настя.       Хандан молчала, Ахмед стучал ручкой по столу и думал, пытался вспомнить, хмурился.        — Ты с ним знакома?       Хандан подняла глаза и вздохнула. Она смотрела жалобно, даже испуганно, и все поправляла волосы, стянутые в тугой пучок. Ахмед положил ручку на стол.        — Он… Я не знаю, как его зовут по-настоящему… Но он не Тарык Бейоглу.        — Где? — встрепенулся Ахмед. — Где вы познакомились?       Наконец-то вспыхнула первая четкая картина: парк аттракционов, машина, усмешка на тонких губах, суровый взгляд, Настя, сидящая рядом с этим бородатым. Роковые слова Насти о том, что у нее появился парень. «Человек, которого я люблю», — сказала она, улыбаясь. И Ахмед утонул в грехах, порожденных передозировкой.       После долгого молчания Хандан наконец ответила:        — Это он меня нашел. Ахмед, лев мой… Я расскажу. Все. Только не вини меня.        — Посмотрим, — равнодушно отозвался Ахмед. Он чувствовал себя невероятно взрослым, выросшим из вспыльчивости и кокаина, как из детской рубашки. Хандан глубоко вздохнула.        — Я хотела убить твоего отца.       Ахмед вздрогнул, задел ручку, и она откатилась к краю стола. Хандан уставилась на нее, будто все это время искала опору для глаз. Лишь бы на Ахмеда не смотреть.        — Ничего не скажешь?        — Продолжай, — прошептал Ахмед.        — Этот человек дал мне яд… Он шантажировал меня. Сказал, что выдаст мою связь с Дервишем. Твой отец ненавидел меня, Ахмед. Твоя семья ненавидела меня. Когда-нибудь ты поймешь…        — Не пойму.       Хандан вздохнула с какой-то горечью. Она все смотрела на эту ручку, простую, деревянную, и теребила молнию сумочки, то открывая, то закрывая.        — Я добавила яд в суп. В ту ночь, когда ты сбежал из диспансера. Я думала, что они все умрут.        — Все?..       Ахмеду стало жарко, и он рванул воротник рубашки; пуговица слетела. Значит, Хандан еще тогда собиралась забрать его и начать «новую жизнь» с Дервишем…        — Все, — повторила она, почему-то улыбнувшись. — Но не умер почти никто.        — Так… Так бабушка?.. Ты?..       В какой-то миг жар стал невыносимым, захотелось смести все со стола, схватить мать за горло и долго кричать на нее, на себя, на жизнь… Но Ахмед сдержался, сильно сжав кулаки. Он больше не мог смотреть на Хандан, отвернулся, начал разглядывать шкаф с папками.        — Яд оказался снотворным. Не знаю, почему этот Тарык так поступил. Сам он сказал, что хотел проверить меня. Сердце твоей бабушки не выдержало.       Послышался вздох, а затем вжикнула молния. И еще раз — вздох-вжик. Ахмед прикрыл глаза и очень ясно увидел лицо бородатого, а в ушах вдруг зазвенел голос Насти, повторяющей его имя. Еще немного — и Ахмед расслышал бы. Но Хандан заявила:        — Я сделала это ради тебя.       Все исчезло — и образ, и имя; Ахмед открыл глаза, вновь закрыл, яростно протер их пальцами, но воспоминания улетели. Лишь кокаин, ставший ненавистным, может напомнить.        — Уходи, — бросил он, посмотрев матери в лицо. Она умоляюще протянула к нему руки:        — Ахмед, сынок! Твой отец собирался оставить компанию Махмуду! Не допускал меня к тебе, развод не давал, держал, как служанку… Что я должна была делать?        — Терпеть! — Ахмед встал и, глядя на Хандан сверху вниз, ударил кулаком по столу. — Ты должна была терпеть! Ради меня, говоришь? Да ты ради себя все делала! Всегда! Всегда жалела себя!        — Я была несчастна… — лепетала Хандан. — Никому не была нужна…        — И поэтому изменила отцу и убила бабушку?! Убирайся! Убирайся к своему Дервишу!       Хандан вскочила, прижимая сумочку к груди. Ахмед тщетно пытался вспомнить мгновения детства, полные материнского тепла, но всплывали только ссоры между отцом и матерью и ее скупые поцелуи, неприятно мокрые от вечных слез. Если Хандан растила себе опору — не вышло.        — Убирайся, — повторил он тише, но тверже. Не хотелось винить или прощать мать, не хотелось даже видеть ее лицо, родинку у губы, жалкие светлые глаза.       Хандан постояла еще пару минут, молча косясь на ручку, а потом направилась к двери. Медленно, словно шла на виселицу.       Когда она вышла, Ахмед выдохнул и, вдруг ослабев, рухнул на кресло. Он был уверен, что больше никогда не увидит мать, и от этого ушли все силы, захотелось уснуть, увидеть другой мир. Но также Ахмед был уверен, что больше никогда не притронется к кокаину.       Через долгие минуты в дверь постучали. Ахмед не мог ответить, только кивнул зачем-то. Стучавший, будто увидев это, вошел.        — Ахмед Османоглу?        — Да, — Ахмед с трудом поднял голову и посмотрел на вошедшего. Это был еще молодой мужчина в сером костюме, широкоплечий, светлый. Не турок. Он улыбался так раздражающе весело, что захотелось воткнуть ручку ему в глаз.        — Я искал вас в кабинете генерального, но там какой-то хмурый тип сидит, — гость бесцеремонно сел на кресло и, подхватив ту самую ручку, начал быстро-быстро вертеть ее в пальцах. Ахмед засмотрелся. Полет ручки успокаивал.       Через минуту он понял, что надо ответить.        — Это Саид Кара из холдинга «Джелали». Теперь он здесь генеральный. Скоро вывеску сменят. А я…        — А вы уходите с деньгами, — вставил гость. Ахмед вскинулся, сонливость отхлынула.        — Вы кто?        — Николай. Больше вам ничего знать не нужно. У меня к вам предложение.       Он говорил с еле уловимым акцентом, спокойно, чуть иронично. Беспечный какой-то, подумал Ахмед. И слишком наглый для брокера.        — Меня ничего не интересует, — наконец ответил Ахмед. Деньги, вырученные за акции, уже лежали на счету, завтра он уедет в Адану, в домик на берегу реки, и обо всем забудет.       Николай уронил ручку.        — Вы даже не выслушали, — потянулся к столу, к папкам. Ахмед отодвинулся. Николай взял папку со списком акционеров, раскрытую на Тарыке Бейоглу, вгляделся и вдруг цокнул языком:        — Как тесен мир.        — Знаете его? — встрепенулся Ахмед. — Откуда?        — Заочно, — Николай закрыл папку и бросил ее на стол. — А вам что до него?       Ахмед и сам не знал. Этот человек вроде убил его бабушку и увел у него Настю, но с другой стороны… Месть казалась глупой и ненужной в такой день.        — Что у вас за предложение? — он откинулся на спинку кресла. И вздрогнул — Николай впервые посмотрел ему в глаза.        — Скажу прямо — мы будем продавать кокаин.       Ахмед сжал подлокотники кресла и, резко вдохнув, поперхнулся не то воздухом, не то пылью. Пока он кашлял, Николай встал, прошелся по кабинету, заглянул в шкафы. Остановился у кресла, взял тяжело дышащего, испуганного Ахмеда за плечо:        — У меня есть люди, транспорт и инструкции. У вас есть деньги и имя. Инвестировать надо в великое.        — Я не хочу! — Ахмед рванулся и вновь закашлялся; казалось, в горле застряла острая длинная игла. Николай мягко похлопал его по спине и вернулся к своему креслу. Улыбнулся:        — Захочешь. Полиция подчистила здесь все, но искоренить все равно не сможет. Люди твоего отца только спрятали головы, они вылезут, стоит их поманить. Наследник нарко-империи! Как звучит, а?       Игла исчезла. Ахмед вытер выступившие слезы и вдруг понял, что звучит неплохо. Домик у реки показался скучным и слишком лиричным для грубой жизни. Ужасно — Ахмед совсем забыл, кем он был до кокаина; теперь поздно было вспоминать.        — Полиция не понимает, почему люди принимают кокаин, — продолжал Николай. — И поэтому она никогда не сможет убрать нас. Ну?.. Пора взрослеть, Ахмед Османоглу.        — Где и как? Что мы будем делать?        — Уже лучше!       Николай расстегнул пиджак, и Ахмед заметил, что у него на шее висит чей-то бейдж.        — Вот, — Николай протянул ему лист бумаги для заметок, который достал из кармана. — Здесь адрес. Придешь сегодня ночью, один. Обговорим все и подпишем контракт.        — Есть кто-то еще? — Ахмед повертел листок в руках. Николай ухмыльнулся, поднимаясь:        — Из партнеров только мы с тобой. Но я пригласил твоих людей — всех, кого нашел. Ну, людей твоего отца. Знаешь, а они обрадовались. Перенесем производство куда-нибудь в провинцию. Домик купишь…       Ахмед усмехнулся, поражаясь шутке судьбы, так странно исполнившей его желание.        — Почему я? — спросил он, когда Николай уже был у двери. «Партнер», не оборачиваясь, бросил:        — Потому что ты — сын своего отца.       Были в этих словах и похвала, и презрение. Николай ушел, а Ахмед еще долго сидел, рассматривая фотографию Тарыка Бейоглу и хватаясь за обрывки образов и звуков из беспамятного прошлого. Кокаин…       Ахмед был уверен, что пойдет ночью на встречу.

***

      Зима, и закат не заливает дома, а проскальзывает светлой тенью, и ночь тотчас хватает испуганный мир. Не на что смотреть, только темнота, и в ней — деревья, тонкие, словно капилляры под веками. Щукин зажигает лампу и видит все ту же гостиную, зеленое кресло и пол, на котором не так давно была кровь Лены. Теперь все равно.       Боль сделала его слабым и тихим. Щукин не говорит ни с кем, полицейские, сторожащие дом, раздражают его. А в призраки он не верит. И жаль — увидеть бы Лиду, пусть мутную и серую. Или Лену. Или себя прежнего.       Щукин не смотрит в зеркало по утрам, не бреется, почти не ест. Раз в день давится сухим, как бумага, бутербродом. Руки у него сморщенные и тонкие, как птичьи лапы, кожа стала твердой, посерела. Бакенбарды и волосы свалялись, щетина такая жесткая, будто в щеки ему воткнули сотни игл.       Щеки… Нет у него больше щек, только впадины. Иногда он щупает свое лицо — больше здесь делать нечего. Ощупать себя, пройтись по пустому дому, выйти в сад, понять, что здесь его тюрьма, согнуться от боли и убежать обратно в кресло. Так проходят дни — без мыслей, без воспоминаний, без жизни. Завтра суд. Щукину все равно, сколько ему дадут, но в самом начале он нанял адвоката, и тот старается…       Щукин знает, что его не посадят. Эта история не может завершиться так буднично. Изо дня в день Щукин ждет встряски, опасности, красивого мата. Александр Щукин проиграл, он хочет уйти достойно.       Сейчас он сидит в кресле и жалко радуется тому, что боль ненадолго отпустила. Можно вздохнуть, даже встать, размяться, посмеяться. Но через полчаса боль придет снова, она скрутит, сожмет, и Щукин закроет глаза, проглотит много-много таблеток обезболивающего… Нет, всего две. Он не сможет себя убить.       Даже после всего — не сможет.       Щукин никому не рассказывает о своей боли. Повезут в больницу, а врачи удивятся и решат, что он симулирует. Ведь отклонений нет. Но боль есть, и Щукину кажется, что она не только в желудке, но и во всем теле — режет тупым ножом, сверлит, бьет. Приступы учащаются с каждым днем. Боль все сильнее. Когда-нибудь наступит и кульминация.       Щукин не думает о том, почему с ним это произошло. Не думает ни о чем, кроме Лиды; только ее последние слова стучат в голове во время таких передышек. «Я всегда знала». После этих слов наступила тьма: Щукин не помнит, как оказался в полиции, как упустил Лиду и Анну, как проиграл. Проспать свой последний бой! Щукин хочет выйти из собственного тела и долго избивать себя, до крови, до мяса, чтобы слабый Александр кричал и молил… А потом — вернуться. И победить.       Но нет слабого Александра, и сильного нет. Все они — один Щукин; это он целовал Леночку в лоб, он убил Мехмеда Османоглу, он в гневе перестрелял своих людей, он упустил Шахина, он выигрывал — и он проиграл. Щукин не жалеет и не винит себя. Только ждет.       До приступа двадцать пять минут. В дверь стучат, и заходит, не дождавшись, молодой полицейский. Глаза его странно беспокойны, в руках он держит картонную коробку.        — Вам посылка.       Посылки запрещены. Полицейского кто-то подкупил; Щукин осознает это с равнодушием. Он кивает, и полицейский, оставив коробку на столике у кресла, уходит. Легкая, думает Щукин, вспоминая, как небрежно ее несли. Небольшая. Щукин ищет глазами нож, не находит, надрывает скотч ногтем.       В коробке лежит кролик. «Живой!» — думает вдруг Щукин и отдергивает руку, боясь, что кролик сейчас встрепенется. Но кролик неподвижен. И он задохнулся бы в такой упаковке. Щукин осторожно трогает его пальцем. Тычет. Кролик поддается легко, как фигурка из пенопласта: чучело.       Чучело!       Щукин вынимает его из коробки. Кролик мягко ложится ему в руки, но мех у него холодный, а глаза слишком черные. И передние лапы искривлены, будто их кто-то сломал. Таксидермист, думает Щукин, глаза у него полуприкрыты, руки не дрожат, только холодно очень. «Дом старый, — говорила Лида года два назад. — Сквозняки. Вот, я шаль купила».       Ее развлечениями были шали, рынки, сериалы про деревенских девушек в Москве, цветы и беседы по вечерам. Щукин думал, что Лида действительно жила в таком сером мире, никуда не стремясь. Это нравилось ему. Но, оказывается, чистоты нет нигде, даже в Лиде.       На брюхе у кролика — молния. Щукин нащупывает бегунок, тянет, и кролик раскрывается, как детский кошелек. Щукин переворачивает его, смотрит. Там какой-то конверт.       Вытаскивает, зачем-то закрывает молнию, откладывает кролика. Конверт пухлый, тоже холодный, Щукину не хочется его открывать. До приступа двадцать минут — рядом стоит будильник, но Щукин совсем не слышит ход часов. И ничего не слышит, кроме слов Лиды: «Я всегда знала».       Он просто хотел защитить жену. Хотел превратить ее в тихую гавань, куда можно возвращаться после штормов. Думал, что Лида и впрямь такая. Он не знал ни жену, ни дочь, ни друзей, никого. Даже себя не знал.       Щукин открывает конверт. Там записка, несколько фотографий, пакетик с таблеткой. Щукин решает прочитать записку вслух, хочется впервые за много дней услышать свой голос.        — Больно? Хочешь, чтобы боль ушла? Посмотри фотографии. Потом выпей таблетку. Поверь. Станет лучше. Ты умираешь, Александр Щукин, но таблетка избавит тебя от мучений. Это — подарок, за то, что дал нам уйти.       Подписи нет, но Щукин понимает, кто это прислал. Таблетка белая, обычная, чуть меньше АЦЦ. Разжижает мокроту, вспоминает Щукин слоган из рекламы. Мокрота — толстая тетка в зеленом. Интересно, как выглядит его боль?       Щукин верит таксидермисту. Принимается за фотографии, думая, что там чьи-то лица, но, едва взглянув на первую, широко раскрывает глаза. Холодно, страшно, пусто. Это распечатанные скриншоты сообщений. Отправитель — Лидия Щукина.       Глаза читают помимо его воли. Щукин хочет смять фотографии, выбросить кролика, но в то же время он знает, что подчинится. Он встает и приносит с кухни стакан воды, бросает туда таблетку, но она не растворяется с пузырьками, как АЦЦ. До приступа пятнадцать минут.       «Я всегда знала», — написала Лидия таксидермисту. Через минуту: «И всегда скрывала. Думала, так надо».       Через пять минут: «Я любила его. Не знаю, зачем тебе говорю. Некому больше».       «Он убил Лену. Знаю, он убил. Не знаю, за что. Лена хорошая девочка. Умная. Ум ей и помешал».       Следующая фотография. «Узнала, когда Лене было пять лет. Могла же уйти. Не ушла. Я любила его».       «Он никогда не опаздывал к ужину. Оружия дома не было. Наркотиков не было. Он любил нас с Леной. Я успокоилась».       Щукин читает быстро, не вдумываясь. Третья фотография: «Лена начала колоться, думала, что я не знаю. Я видела все. Но уже привыкла молчать и делать вид, что живу в своем мире. Что меня ничего не волнует. Так было удобно».       «А то я бы сошла с ума. Муж — наркоторговец, дочь колется. Но для меня они были бизнесменом и студенткой. Я закрывала глаза. Сказали, что Лена в Америке. Сказали, что вернулась. Я видела, какое серое у нее лицо. Молчала».       «Мне было больно. Плакала ночами, когда была одна. Потом пекла пирожки и работала в саду. Показывала Лене цветы. Узнала, что она из-за тебя подсела. Промолчала».       «Ты негодяй. Но девочка ни в чем не виновата. Полиции я бы никогда не сказала. Отвези ее домой».       Щукину кажется, что Лидия говорит с ним, а не с таксидермистом. Как много она знала? Может, все? И как именно узнала, кто рассказал?       Ответов нет в сообщениях, а найти их Щукин уже не успеет. До приступа десять минут. Лида не пишет о том, что чувствовала, когда Щукин ударил ее. На последней фотографии только одно сообщение, отправленное гораздо позже других, короткое.       «Я его никогда не прощу».       От этих банальных слов становится еще холоднее, и Щукин, выронив фотографии, ненадолго закрывает глаза. Хочется уснуть без надежды на пробуждение. Щукин знает, что таблетка его убьет, но достает ее из стакана, сует в рот и запивает. Таблетка ужасно горькая.       Его жизнь сжалась до десяти минут, превратилась в ожидание приступа. Щукин, наконец, вспоминает лица, выстрелы, контрабанду, деньги, но все это такое далекое, как детство. Словно это не он так жил, а какой-то герой из боевика про наследников Эскобара. Словно не было смертей, иллюзии свободы, садизма и чучел.       Щукин гладит мертвого кролика. Ногтем подцепляет его глаз, с трудом выковыривает стеклянный шарик, смотрит в темную дырку. Достает второй глаз. Теперь кролик слеп и похож на недоделанную игрушку. Таксидермист, думает Щукин с гневом, страхом, болью и горечью, которые окаменели, высохли, застыли внутри. До приступа пять минут.        — Дядя Са-а-ша…       Щукин от неожиданности сильно сжимает голову кролика, и она мнется, становится уродливо длинной. Безглазый кролик скалится. Шаги.       Щукин поднимает голову и видит таксидермиста, из которого сам пытался сделать чучело. На нем все черное, будто на похороны пришел, и Щукин хочет выключить свет, чтобы Шахин слился с тьмой и сгинул. Чтобы не провожал его. Щукин доберется и сам.        — Я хотел написать тебе длинное письмо, — Шахин взмахивает рукой, усмехается. — Но пришел сам. Знаешь, почему?        — Пожалел меня, — собственный голос кажется слабым, старчески хриплым. Щукин пытается встать, чтобы не смотреть на Шахина снизу вверх, но не может. Но внутри что-то вспыхивает, и Щукин впервые чувствует ненависть.       Шахин качает головой:        — Ты даже жалости недостоин.       Щукин закатывает глаза и вздыхает. Значит, мальчишка пришел читать нотации. Шахин подходит совсем близко, гладит кролика тыльной стороной ладони, чуть улыбается; Щукин жадно следит за ним. Вспышка превращается в пламя, еще тихое и слабое.        — Я пришел спросить, — говорит Шахин мягко, даже ласково. — И сказать, что Лида воткнула нож себе в живот.       Щукину становится жарко. Он развязывает пояс халата, но не снимает, вздыхает только. Пламя разгорается, Щукин видит его отблески в глазах Шахина. В неприятно темных, таких чужих глазах.        — Почему ты не вкалывал мне кокаин? Ломки не было.        — Я знал, что ты солгал тогда, — Щукин заставляет себя усмехнуться. — И на яхте… Почему не вкалывал? Чтобы передозировка была слаще.        — Нет, — быстро возражает Шахин. Он встает над Щукиным, опирается на подлокотники и склоняется — так близко, что видны его ресницы. Пламя разливается по телу Щукина, и он может сжать кулаки, может встать. Шахин молча смотрит, ждет правды.        — Что это было? Амфетамин? ЛСД? Снотворное?       Щукин улыбается и хлопает Шахина по руке:        — Это была смесь. Морфин и снотворное. Ты вырубался сразу. Поэтому ничего не помнил.       Шахин хмурится. В этот миг он сам похож на пойманную мышь, хотя старается играть обратную роль.        — Запись, — голос его ниже, уверенности меньше. — Я мог посмотреть запись. Мог узнать, чем меня пичкали.        — Я знал, что не посмотришь. И знал, что придешь спасать брата без всяких там ломок.       Шахин вновь смотрит — долго, молча, хмуро. Видно, понимает, почему Александр Щукин продержался на плаву так долго.        — Тогда зачем?       Щукин не отвечает. Нечего сказать, он не помнит уже, зачем обманул Шахина. Может, это была иллюзия свободы, данная ему, а может, это была совесть. Он всегда давал людям надежду, чтобы смерть настигла их неожиданно; так было интереснее, так они мучились сильнее. Шахин был первым, над кем Щукин занес топор, но не опустил.        — Я думал, ты уже плаваешь по всему Черному морю, — хмыкает Щукин. Он не понимает, почему ненависть так сильна; на победителей не сердятся, их не судят. Но кажется, что Шахин сжульничал, вытащил козырь из рукава, сделал не тот ход. Пламя захватывает окончательно.        — Еще вопрос, — говорит Шахин, но задать его не успевает. Щукин хватает со столика будильник и с силой бьет им Шахина в висок. Коленом — в пах. Отталкивает Шахина ногой и пинает его в живот. Приступа нет, значит, в таблетке действительно был яд; теперь нечего терять.       Шахин спиной падает на пол, и Щукин, не дожидаясь атаки, толкает на него тяжелый столик. Чучело соскальзывает, остается у кресла, Шахин выбирается из-под столика, и Щукин бьет его кулаком в нос. В челюсть. В скулу. Даже удивляется — откуда в его костлявом умирающем теле столько силы?        — Я не уйду один! — выкрикивает Щукин, толкая Шахина на кресло. Бежит на кухню, берет нож, крепко сжимает его. Осталось мало, думает Щукин. И единственной целью последних минут его жизни является смерть врага. Пока пламя еще пылает, Щукин возвращается, видит, что Шахин ждет его.        — Таксидермист-т, — произносит он низким голосом, раскидывает руки. — Что, дядя Саша, получилось? Сделал из меня чучело?        — Сделаю, — Щукин оглядывается, но не видит ничего, что могло бы сойти за оружие. Вдруг вспоминает, что полиция может ворваться; впрочем, если Шахин их подкупил…       Щукин громко вскрикивает и делает шаг к Шахину, но вдруг кашляет, роняет нож и оседает на пол. Медленно. В животе будто разожгли тысячи костров — так жжет; и остро впиваются невидимые иглы, и вновь тупой нож пилит, пилит внутренности… Боль! Боль вернулась.       Тотчас голова начинает мелко дергаться, там что-то стучит; руки дрожат, рот открывается, Щукин хрипит и хочет согнуться, чтобы облегчить боль, но не может. Пламя разом уходит, вместо него появляется слабость, ног словно нет. Щукин прижимается виском к холодному полу. Шаги. Шахин уже стоит над ним.        — Думал, я так просто тебя убью, дядя Саша? В таблетке было обезболивающее. Оно отсрочило приступ.       Каждое слово колом втыкается в живот и в голову. Щукин видит нож, лежащий у ботинка Шахина.        — Кое-кто перепутал яды, тебе повезло. Выпил разом — и умираешь за двадцать дней. Еще четыре дня, дядя Саша. Еще четыре дня такого ада. Боль еще усилится. Передышек больше не будет. Под конец ты перестанешь осознавать, кто ты есть…       Он говорит с упоением, словно читает стихи. Щукин его таким сделал, научил наслаждаться чужой болью, превратил в таксидермиста, наполнил… собой. Кажется, что сердце вырывается, растекается по телу, и внутри все стучит в едином ритме. Боль пульсирует. Шахин отходит, наклоняется, чтобы подобрать чучело, и тут Щукин решается на последний рывок.       Шахин не оборачивается очень долго. Щукин успевает подобрать нож, примериться, застонать, чтобы отвлечь внимание, и встать. Два шага. Один. Удивительно, как легко можно убить человека. Нож занесен.       Сзади Щукина что-то толкает, слышится странный грохот, и Шахин, резко обернувшись, отскакивает. Почему-то смотрит не на Щукина, а на что-то позади него, смотрит испуганно или жалобно.       По спине Щукина что-то течет. Время густеет и становится медленным, как в острых сценах мелодрам. Нож движется к груди Шахина, к сердцу, движется ужасающе долго, хотя Щукин понимает, что проходят доли секунды. Шахин вдыхает и шевелит губами. Кажется, кричит. По-турецки.        — Не надо!       Щукин размахивается, чтобы воткнуть нож. Шахин хватает его за руку, удерживает нож на расстоянии в сантиметр, но Щукин чувствует в себе последнюю, взрывную силу; он толкает нож. Шахин не сможет победить.       На черном крови не будет видно. Еще немного… Щукин собирается толкнуть нож глубоко, в сердце, протаранить грудь Шахина… Но тут самого Щукина толкают слева, он чувствует легкий жар. Видит испуганные, точно, испуганные глаза Шахина, слышит девичий крик:        — Отпусти его!       Нож падает на пол. Щукин удивленно раскрывает глаза — почему нож выпал, ведь нужен был только последний удар?.. Вдруг понимает, что рука разжалась сама по себе.       Щукин падает, ноги подогнулись сами. Странно — боль из живота переместилась к сердцу. И боль странная, не острая, но очень жаркая. Ничего, наконец-то Щукин согреется. Шаги.        — Он и мой враг.       Кто это, что это? Щукин уже мало что видит. Ему не горько, не страшно, он только удивляется, не понимает, что текло по спине, почему он на полу, почему Шахин и незнакомка о чем-то говорят.       А потом на него смотрит пистолет, и Щукин за секунду понимает все. И все возвращается — время снова быстрое, четко слышны шаги, уговоры Шахина, четко видно красное платье.        — Подожди, — улыбается Щукин. — Я просто… Лида? Я любил ее. Ради нее… все. Не знаю…       Глупой получается его последняя речь. Щукин закрывает глаза и хочет вспомнить Лиду, Анну или Лену, хочет, чтобы они проводили его. Но вспоминается Мехмед Османоглу. Его красная от крови спина, его седеющая борода, глаза, такие спокойные, будто он что-то осознал. Иллюзия свободы, понимает Щукин. С ним поиграли дважды. Пообещали убить — не убили, пообещали не убивать и… Как же это, оказывается, легко — умирать. Но очень горько. Щукин хочет перевернуться и заплакать, но не может, и одинокая слеза стекает по виску.       Скоро будет облегчение, думает он, и готовится к выстрелу.       Но слышится только сухой щелчок. И боль, словно узнав это, просыпается вновь, и начинается ад.

***

      Лишь через несколько секунд Настя поняла, что пули закончились. Щукин смотрел с каким-то почти детским удивлением, а потом закрыл глаза и тихо простонал. С разочарованием, будто ждал смерти.       Настя опустила пистолет и, вздрагивая, повернулась к Шахину. Вновь посмотрела на Щукина. Вокруг его плеч разливалась медленная густая лужа, красная, пугающая. Две пули в нем, но что-то не давало Щукину потерять сознание; руки его подрагивали, будто цепляясь за жизнь. Какой худой, подумала Настя. И серый, как труп.       Щукин умирает! Человек, превративший жизнь Насти в ад, уничтоживший ее семью, умирает от ее руки! Осознание заставило Настю покачнуться, выронить пистолет и нервно рассмеяться. «Месть не принесет облегчения», — говорили в голливудских боевиках, но Насте стало легче; так легко, так хорошо, что она смеялась уже искренне, спиной прижимаясь к Шахину, который ее обнял.        — Тише, — сказал он твердо и с раздражением. Настя кашлянула и, умолкнув, вырвалась. Шахин легко отпустил ее, подобрал пистолет, тщательно вытер его халатом Щукина. Как и в том лесном домике, Шахин действовал быстро и спокойно: подтолкнул Настю к дальней двери, сказал, что там выход в сад, а сам начал наводить порядок. Настя, остановившись у двери, следила за ним. Щукина он не тронул, только собрал с пола какие-то фотографии, сунул их в чучело, убрал все это в коробку. Вложил нож в руку Щукина. Вышел.       Вернулся с полицейским. Настя метнулась к лестнице, притаилась там, прислушалась. Говорили по-русски; Шахин отдал полицейскому пистолет, указал на Щукина, что-то объяснил. Полицейский, молодой, испуганный, кивал, не глядя на тело. Наконец он ушел, пошатываясь, а Шахин взял коробку и, приблизившись к застывшей Насте, схватил ее за локоть и поволок в сад.       На ней было вчерашнее красное платье, до колена, а сверху — только джемпер; холод только сейчас добрался до Насти, сделал ее вялой и слабой, она шла за Шахином, не обращая внимания на его грубость. Шахин молчал. Долго — они успели добраться до машины, проехать много улиц и остановиться в лесу, а он и слова не сказал. Хмурился. Глаза его покраснели, в них дрожали слезы.       Наконец он повернулся к Насте:        — Рассказывай. Это же был мой пистолет. Как ты все провернула?        — Прости! — Настя схватила его за руку, но Шахин вырвался, быстро протер глаза и повторил:        — Рассказывай.        — Я следила за тобой с самого утра, — Настя опустила голову. — После того, как ты отвел меня обратно к Тамаре… Я знала, куда ты пойдешь. Поехала в Бахчисарай, к дому Щукиных. Когда я добралась, ты уже был там…        — Подкупал полицию, — усмехнулся Шахин. Он смотрел с таким недоверием, что Насте хотелось заплакать, но она держалась.        — Да. Я улучила момент и забралась на чердак. По лестнице. И прождала там до вечера, а потом спустилась, услышав голоса.       Дом был пуст, и звук хорошо разносился. Настя вспомнила, как радость и страх накатили одновременно, когда послышался вкрадчивый голос Шахина.        — Как ты достала пистолет? — спросил Шахин, кажется, смягчившись немного. Насте не хотелось об этом говорить, но он смотрел требовательно, и она решилась:        — Украла у тебя вчера. Когда ты уснул. Боялась, что утром вспомнишь о нем, но ты…       Шахин не вспомнил о пистолете утром. Он казался счастливым — улыбался, поминутно обнимал Настю, словно они действительно провели вместе ночь. «Впервые я был так спокоен во сне», — сказал он, оставляя Настю у Тамары.        — Так вот что! — Шахин ударил кулаком по рулю и рассмеялся. — Так вот зачем ты пришла! А я думал… И верь после этого людям…        — Нет! — Настя всхлипнула, подалась к нему, но Шахин оттолкнул ее с неожиданным равнодушием. Посмотрел спокойно, уже не смеясь.        — Ты обманула меня, — сказал мягко, но холодно. — Может, обманывала с самого начала. Конечно! Наивная девочка, влюбленная в своего покровителя! Это же шаблонно, в это же верят!        — Шахин… — взмолилась Настя, пытаясь поймать его руки. Шахин схватил ее за плечи и, удерживая на расстоянии от себя, продолжил:        — Узнала, что я собираюсь окончательно отомстить Щукину, и придумала план, да? А я, идиот, думал, что страсть провела тебя через темный лес! То на шею мне вешалась, то отталкивала… Ты с самого начала притворялась, да? С самого начала использовала меня?        — Шахин, почему ты сердишься? Я же тебя спасла!       Это вновь рассмешило его. Голос Шахина понизился почти до шепота:        — Спасла? Думаешь, я бы старикана с ножом не одолел? Ты подарила Щукину облегчение. Он не должен был так умереть. Он должен был мучиться.       Настя пыталась вырваться, но Шахин держал крепко. Он был так близко — знакомый, почти родной, но странно одержимый сейчас. Жестокий.        — Прости, — повторила она, отворачиваясь. — Пожалуйста. Я не хотела тебя обманывать, но он и мой враг. Я тоже имела право его убить.        — Как ты узнала, что я не собираюсь его убивать?       Настя зажмурилась, и горячие слезы, наконец, вырвались. Она всхлипывала и молчала еще долго, а Шахин держал ее плечи уже мягче, но смотрел все так же.        — Догадалась, — с трудом произнесла Настя. — Есть же яд… Догадалась, что ты захочешь его измучить.        — И ты пожалела этого пса?! Убийцу своих родителей? Неужели ты настолько тряпка?       Стало обидно, стыдно, холодно. Настя сжала кулаки и выкрикнула ломким от слез голосом:        — Нет! Хотела сама его убить! Сама, без тебя, без других! Что мне с твоего яда? Разве я увидела бы смерть Щукина?!       Шахин странно напрягся, и Настя вдруг замолчала, испугавшись, что он ее ударит. Теперь в его взгляде была настоящая опасность, и Настя поняла, что Шахин действительно жестокий человек, что он не притворялся для нее. А она посмела разрушить его план. Посмела сделать свой ход. Посмела обмануть Шахина Гирея.       Настя огляделась и, не найдя ничего, что могло бы ее защитить, вырвалась из ослабевших рук Шахина и быстро его поцеловала. Крепко обняла за шею, прижалась. Она едва могла дышать — так стучало сердце, так переполняло ее волнение. Ну же, Шахин Гирей…       Он оттаял. Обнял Настю, ответил на поцелуй, закрыл глаза, и она вздохнула с таким облегчением, будто спаслась от смерти. Даже улыбнулась.       Но Шахин быстро оторвался.        — Сколько раз я тебя обманывал, Анастасья?       Настя отвела взгляд и задумалась. В голову не приходило ничего, кроме его слов в борделе: «Мы больше никогда не увидимся». Но тот обман ей даже понравился.        — Ты многое от меня скрывал… но не обманывал.        — Вот. А ты меня? Сколько раз?       Зачем он об этом спрашивает? Разве не простил ее? Разве недостаточно ему любви?        — Я скажу, — прервал Шахин ее раздумья. — Минимум три раза. Когда сказала, что убьешь Османоглу, а потом решила сбежать куда-то. Когда целовала меня, чтобы добраться до Девлета и спасти сестру. Когда заявила вчера, что хочешь со мной переспать, а сама хотела красиво отомстить Щукину.       От небрежного «переспать» стало неимоверно жарко. Губы задрожали. Настя торопливо вытерла слезы и взяла Шахина за руки:        — Вчера я не лгала. Я действительно хотела этого. Я тебя люблю!       Шахин быстро опустил голову, но Настя успела заметить, что он коротко улыбнулся. Он поднял глаза через пару секунд:        — Ты вовсе не наивная девочка, Анастасья. Еще неизвестно, кто здесь таксидермист.       Его пальцы по-прежнему дрожали. Эта маленькая слабость, делающая его человеком, давала Насте надежду.       Чучело лежало на заднем сиденье. Настя смотрела на измятую голову кролика, лишенную глаз, и думала, что это — ее душа. И душа Шахина. Они оба теперь набиты чем-то новым.        — Что с трупом Щукина?        — При попытке к бегству, — коротко ответил Шахин, погладив ее по лицу. В его глазах совсем не было доверия, и Настя с сожалением подумала, что в любви он теперь точно не признается.       Если бы она могла уйти… Но за дверцей машины был ночной мир, холодный и пустой, и Настя знала, что без Шахина ей там делать нечего. Она никогда не сможет его забыть, не сможет жить как прежде, даже с сестренкой.        — Что ты со мной сделал, Шахин Гирай? — Настя легла ему на грудь, и Шахин усмехнулся:        — А ты со мной, Анастасья?