Dragon VS Princess-4: Йоло-йоло-йолочка, FIRE!

      К ночи, судя по доносящемуся из-за оконных рам свисту, поднимается метель. Она вслушивается в этот вой за окном, защищенная крепкими стенами и жарким огнем камина, и думает, что не выйдет из домика ни за что на свете. Так она думает ровно до той минуты, пока к привычному шуму за окнами не начинают примешиваться какие-то посторонние звуки. Тоже мерные, но немного иного характера. И что-то они напоминают…       Она безуспешно вглядывается в темноту, но вскоре замечает в небе несколько светящихся точек. Вертолет! Господи, ну конечно! Видимо, хозяин решил таким способом добраться к Чатыр-Аюну, раз уж до бурана не успел.       Это как-то приободряет, и она даже наливает себе чаю, а потом вновь устраивается у окошка в кухне, следя за передвижениями вертолета.       Передвижения, кстати, становятся какими-то странными. Как будто пилоты либо сильно выпили перед полетом, либо дрались за штурвал — точки мечутся по черному небу то в одну сторону, то в другую, а потом замирают и начинают резко снижаться.       Она ни хрена не понимает в вертолетах, если честно. Но даже ей кажется, что что-то тут не то. Но выйти на улицу и посмотреть все еще даже мысли не возникает.       Люди по-разному проявляют себя в экстремальных ситуациях. Кто-то — герой и «Чип и Дейл спешат на помощь», а она вот, например, трусиха и паникер. Поэтому остается сидеть у окна вплоть до того момента, пока стекла в окнах не начинают дребезжать, а воздух не наполняется каким-то странным грохотом вперемешку с треском ломающихся веток.       Когда она выбирается на улицу, грохота и шума уже не слышно. Стихает, кстати, и метель. И вокруг стоит оглушительная тишина и странное напряженное безмолвие. Луна заливает мерным светом поляну перед сосновым бором, а у самой кромки леса стоит вертолет, как-то странно накренившись, нарушая своей чернотой молочно-белый пейзаж.       И тут до нее доходит, что в вертолете должны же быть люди.       И почему-то эти люди вертолета не покидают.       И, наверное, это потому, что с ними что-то случилось.       Но даже эта мысль не придает ей решимости: она все также боится сделать шаг в направлении леса. Страх жжет, царапает, а горло перехватывает от какого-то гулкого сердцебиения. — Я не должна туда идти, — убеждает она саму себя. — Не обязана. Я вообще тут на отдыхе… Я не за то платила деньги, чтобы теперь еще суетиться…       В кабине вертолета, дрогнув, гаснут огоньки. — Во-первых, ночью по глубокому снегу одной беззащитной девушке ходить опасно, — бормочет она, натягивая угги. — Во-вторых, чем я смогу помочь, там, ведь, мужчины, они и сами должны справиться, их этому в армии учат, — пыхтит она, натягивая тяжелые пушистые рукавицы, — Учат, ведь?       Со стороны вертолета слышится глухой стук. — И потом, а вдруг это какие-нибудь террористы? — подкидывает внутренний голос очередную отговорку, пока она топает, проваливаясь в сугробах, в направлении леса. — Правильнее будет спрятаться в коттедже и сделать вид, что никого нет дома.       В звенящей тишине слышатся приглушенные человеческие крики. — Господи, да заткнитесь вы уже там, и без вас тошно! — с каким-то надрывом выкрикивает вдруг она и беспомощно плачет, утонув ногой в очередном сугробе.       Идти по снегу очень тяжело. Особенно, когда понимаешь, что нужно идти быстрее. Особенно, когда думаешь, что стоило бы бежать, потому что… потому что там кричит кто-то …и чем-то стучит, …а ты и так не до конца уверена, что стоит туда соваться, но упрямо идешь, обзывая себя распоследней глупой дурой. Но идешь, проваливаешься в снег по самые колени, переваливаешься как медведь, а по щекам текут в три ручья слезы. — Вот приеду домой и первым делом позвоню бывшему! — пыхтит она себе в шарф, балансируя руками и стараясь не грохнуться в очередной сугроб. — И пошлю его на хуй! Два раза! А может даже и три! Так он же трубку ведь бросит, козел!       А в вертолете что-то уже и звуки все смолкают, и голосов не слышно. И ни один огонек не светится. — А ведь он и рвануть может, наверное, …- размышляет она вслух. — И на хрена я туда иду? Погибну во цвете лет… А у меня даже завещания нету… Ну ноутбук, понятно, сестра себе заберет… И одежду заберет… Доберется-таки до моих кожаных штанов, негодяйка! …       Когда до вертолета остается всего с десяток шагов, она чувствует, что всё… Вот это — ее предел. И вот сейчас она упадет здесь, на снежочке, … и чуточку отдохнет. Поспит даже может быть. Потому что ноги, которым было очень холодно, вдруг стали согреваться, жечь немного, и от этого жутко хочется спать. И когда она уже совсем решается на такой вот отдых на природе, поднимает глаза, чтобы еще раз взглянуть на вертолет…       И видит это лицо. Лицо, приплюснутое носом к стеклу, две ладошки по бокам, приоткрытый в странной улыбке рот… И глаза. Такие черные-черные, такие радостные… Они так ждут ее, так в нее верят… Глаза живого человека, немного странного и пугающего, но живого и ждущего от нее помощи.       И тогда она выбирается из сугроба и делает этот последний десяток шагов.       И вот она стоит перед накренившимся вертолетом и смотрит на него. И что делать дальше, она не знает. А в окошке все то же лицо, но только что-то кричит чуток квадратный рот и машет руками. Потом появляется еще одно. И еще одно лицо, и еще одно. Да сколько их там? И почему они не открывают дверь и не выйдут оттуда?       Видимо, одна пара глаз считывает этот вопрос на ее недоумевающем лице, тычет куда-то в сторону. Люди расступаются, и она видит лежащего в неестественной позе пилота, уткнувшегося лицом в приборный щиток или как там это у них называется.       Люди в кабине тычут руками куда-то в сторону, и она, наконец, видит то, что они хотят ей показать — невысокая сосенка, переломленная пополам лопастью, зажала рогулиной вертолет с обеих сторон и заблокировала двери. Она хватается за нее. Тянет изо всех сил, но ствол слишком, слишком тяжелый.       Ее отец любит говорить, что, если чувствуешь, что тебе что-то не под силу, ищи рычаги воздействия. Конечно, он обычно имеет в виду психологические ситуации, но в данный момент его совет оказывается как нельзя кстати. Вокруг полно бурелома, и она хватает ветку покрепче, втыкает ее между обшивкой вертолета и заблокировавшим дверь стволом и толкает изо всех сил.       Ничего.       Оборачивается.       На нее смотрят с надеждой несколько пар глаз. Она их почти не видит из-за слез, которые, вот, блин, совсем некстати. И опять толкает этот блядский рычаг. Рычаг должен помочь. Во-первых, потому что папа всегда прав. Во-вторых, потому что…       Упирается ногами в шершавую древесину и толкает еще раз. Приятная теплая жидкость начинает течь из носа, и черные капли шлепаются о белый снег. Тупая деревяшка, наверное, видя ее мучения, поддается со страшным грохотом.       Все, что дальше, — малопонятная каша событий. Спроси ее — кто вылез из вертолета первым? кто вытаскивал из кабины пилота? кто теребил ее, обнимал, что-то встревоженно спрашивал, указывая на коттеджный поселок? — она не помнит. Помнит только, как окрашивался снег под ногами черными каплями, и как шла, опираясь на руку большого человека, впереди молчаливой процессии, показывая дорогу к своему коттеджу. И еще помнит, как тащили пилота, уложив его на огромный кусок брезента, по снежному насту, оставляя за собой широкую неглубокую колею. И еще помнит, как большой человек подошел к ней и вытер нос своим белым шарфом.       Своих гостей она разглядывает уже в гостиной, когда тягучее домашнее тепло встречает и окутывает всю пострадавшую компанию. Их девять, вместе с пилотом, которого большой человек осматривает, ощупывает и через какое-то время все-таки приводит в сознание. Пока раненого устраивают на диване, омывают и дезинфицируют его раны, остальные молча сидят тут же на полу.