Солнышко

Юнги действительно ночевал в больнице и не отходил от парня ни на один шаг. Чонгуку сделали операцию, как и планировалось. Первое, что увидел парень, отойдя, наконец, от наркоза, это Юнги, как всегда неизменно сидящий рядом, похожий на верного любящего пса, которого жизнь кидает из стороны в сторону, а он, побитый, упорно бредет за хозяином, не замечая ничего вокруг.  — Как ты себя чувствуешь? — голос Юнги тихий, но Чонгуку он все равно кажется слишком громким, и потому он дергается и зажмуривается.  — Голова болит немного… Твой голос очень громкий… Юнги кивает и прислоняет палец ко рту, наказывая парню молчать и не произнося ни звука сам. Волнение сдавливает грудную клетку. Не слышно совсем ничего, кроме дыхания двух парней. Мин, снова положив голову на чонгуковы ноги, как он и делает это всегда, водил пальцем по его руке, поглаживая, и иногда переходя на бедра. Чонгук говорит, что он ничего не чувствует, потому касаться их особенно больно самому Мину, но он все же касается, а потом приподнимается и целует все, до чего может дотянуться, в том числе и прикрытые одеялом ноги, обещая, что скоро Чон вновь будет трепетать от его прикосновений. Юнги не знает, почему он плачет, но слезы все же стоят в глазах. Чон замечает это и качает головой, жалостливо глядя и прося перестать, но Мин чисто физически, да и морально не в состоянии остановить маленькие горячие ручейки. Он улыбается глупо и поднимает голову вверх, вытирая слезы, а потом начиная истерично смеяться, извиняясь за это, а потом и вовсе выходя «в туалет». Такие нервные срывы стали уже привычными, но каждый раз как первый — сначала ты начинаешь чувствовать себя полным идиотом, потому что смеешься, когда нужно заткнуться или хотя бы молча плакать, а потом рыдаешь, избивая пол или стены, на худой конец, самого себя, прося прекратить, потому что это ненормально. Раньше бы Юнги Чонгук помог, но сейчас не поможет, потому что Чона нельзя ранить, и Мин, черт возьми, загнется, но не заставит себя утешать. Он будет оберегать его так, как только возможно. Его чувства всегда были и будут важнее. Раньше такое самопожертвование компенсировалось подобным же самопожертвованием со стороны Чонгука, но сейчас он ушел в себя, и потому нервы Юнги сдают, и сам он медленно умирает. Чонгук никогда не узнает, что за эти два месяца Юнги поставили диагноз: «Анорексия», что обмороков было столько, что невозможно уже и счесть. Чон никогда не узнает, Юнги справится сам. Чонгуку пока что просто нужно начать ходить. Мин не хочет видеть, как гаснет его солнце.

***

Следующие две недели прошли как во сне. Чонгук ожидал быстрых результатов, но за эти четырнадцать дней занятий на специальных аппаратах он не продвинулся ни на шаг. Врачи твердили, что все хорошо, что кости крепнут, что на втором месяце парень уже сможет чувствовать что-то, хотя бы частично, но это ожидание убивает и вгоняет в тоску. Чонгук делается все более нелюдимым, не выходит из палаты почти никогда, а Юнги гаснет вместе с ним, видя все это. Он с мольбой в глазах прикатывает к его кровати коляску, предлагая прогуляться хотя бы по коридорам, но Чонгук качает головой, отворачиваясь. Мин пытается избавиться от кома в горле и согласно кивает, говоря, что любит. Чон не реагирует никогда. Он только смотрит в окно, не обращая внимания ни на что, а Юнги уже даже оставил попытки сидеть рядом, у кровати, как обычно, потому что в таком случае Чонгук бросает свое занятие с грубым: «Я устал и хочу спать», а потом ложится и делает вид, что спит, как бы прогоняя Мина. Юнги не обижается и, не показывая слез, уходит в дальний конец палаты, наблюдая за парнем оттуда, издалека, ненавязчиво. Две недели занятий проходят именно так, после чего лечащий врач Чонгука наконец приходит в палату и объявляет:  — Вы можете ехать домой. Чонгуку полезны прогулки на свежем воздухе, которые он будет совершать, когда станет ездить в больницу. Тем более, думаю, в домашней обстановке ему скорее станет лучше. Юнги кивнул, улыбнувшись, и взглянул на Чона. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он все так же смотрел в окно. Начались сборы. Юнги что-то радостно лепетал, говоря, что Чонгук наконец едет домой, значит, все хорошо, и он скоро поправится. Мин собирает чонгуковы вещи в сумку, помогает тому переодеться, стараясь не обращать внимания на каменно-холодное выражение лица, но вся его волнительная радость иссякает, когда Чонгуку остается только сесть в коляску и покинуть больницу.  — Гуки.., — произносит тихо Юнги, с виноватым выражением лица подкатывая к кровати коляску. — Пойд… Нам пора. Чонгук одарил коляску ненавистным взглядом и невзначай с той же ненавистью заглянул в глаза Юнги. Парень не заметил, как где-то там, глубоко, в самой душе Мина что-то сломалось, раскололось на крохотные кусочки. Юнги улыбнулся через силу и сказал, что выйдет в туалет, после чего они сразу же поедут домой. Чонгук с каким-то странным безразличием кивнул, а Мин бросился к туалетным кабинкам, врываясь в одну из них и давя в себе эти рыдания. Ему нельзя сейчас плакать, нельзя, он не может, на глазах у Чонгука… Его нельзя ранить, нельзя причинять ему боль. Юнги должен потерпеть, он потерпит, еще немного, и все станет лучше, все должно стать лучше. А сейчас нельзя давать волю эмоциям. Юнги выйдет из этой кабинки счастливым. Обязан. И Юнги выходит, через силу улыбаясь, помогая Чонгуку спуститься вниз и выехать впервые за все это время на улицу. Сейчас тепло, лето, и птицы поют, а трава зеленеет, становясь ярче с каждым днем, но Чон натягивает капюшон черной толстовки, практически полностью скрываясь от этого мира.  — Гуки, тебе станет жарко…  — Мне так удобно.  — Гуки, ну посмотри, погода ведь такая…  — Меня не волнует, какая там погода. Мы, кажется, собирались ехать домой?  — Да, — Юнги впился своими ногтями в собственную ладонь, своеобразно наказывая себя за то, что голос сейчас дрогнул, повествуя о том, что его обладатель, кажется, вот-вот расплачется. — Хорошо. Поехали домой. Чонгук даже через ткань толстовки видит, как на него смотрят мимо идущие люди, и потому чувствует все более сильное раздражение и злость. Ему не хочется отдаваться этим чувствам, да и он, вообще-то, никогда не замечал за собой такого, чтобы он сильно злился, но сейчас эти чувства буквально поглотили с головой, и сопротивляться им не представляется возможным. Дом парней всего в десяти минутах, и Чонгук хотя бы за это благодарит судьбу, правда тут же тот просвет в его душе и настроении исчезает, когда приходится преодолевать на коляске ступеньки, ибо специального заезда в подъезд отчего-то не предусмотрено. Парня трясет, и физически, и морально, и на сегодня он полностью расстается с хорошим расположением духа, даже когда наконец оказывается дома. Юнги заботливо помогает раздеться, потому что в этой толстовке Чонгук и вправду запотел.  — Солнышко, в следующий раз одевайся полегче, видишь же, жарко…  — Я буду одеваться так, как хочу, ясно?  — Ясно, — Юнги виновато поджимает губы, отвечая на этот грубый вопрос. Он все еще помогает, когда Чону нужно помыть руки.  — Что будешь кушать? — спрашивает Мин наконец, когда они добираются до кухни.  — Я не голоден.  — Гуки, тебе надо набираться сил, чтобы тело окрепло…  — Я сказал, я не голоден. Иди лучше поешь сам, на тебя смотреть страшно, похож на привидение. Юнги на нашел подходящих слов для ответа. Он молча отвернулся, потому что не смог сдержать слез, и посмотрел в окно.  — Я пошел спать, — бросил Чон, тут же добавляя, видя, что Мин собирается помогать ему. — И я сам в состоянии добраться до постели. Юнги кивает и оседает на пол, закрывая руками лицо, когда Чонгук скрывается за дверью комнаты. Он так устал… Он не знает, сможет ли дальше продолжать. Но… Черт, что за мысли?! Он должен. Обязан продолжать. И продолжит, даже если придется морально погибнуть.