Бесполезная иммунная. Часть первая.(Перезалив. "Глава" - старые главы, "день" - новые")

В Мусмене нас встретили с недоумением. Точнее, чуть не с ужасом. Еще бы: все в крови, грязные, аки свиньи, у Димы была рассечена бровь (отделался только бровью сражаясь с полчищем инфицированных! да как же так можно?!), а у меня, как и подозревалось, был вывих плеча и лодыжки. Сан Саныч, хоть и не был травматологом, быстро и аккуратно все мне вправил, правда, без обезболивающего. Это дало мне повод как следует поругаться матом, и совсем недобрым словом помянуть Дмитрия Громова, которому, после того, как мне наложили шину, зашили бровь. — Как же вы так вляпались-то? — спрашивал доктор, рассматривая нашу коричневую одежду, на которой уже подвысохла кровь. Я кривила лицо, но выдавать напарника нельзя было: если в Мусмене узнают, что Дима не иммунный, то его очень быстро отсюда выгонят куда подальше. Так что мне пришлось наврать в три короба, что я упала с лестницы, которая обрушилась подо мной, так как я, по своей глупости, не проверила её на прочность. Сан Саныч вежливо и сочувствующе покивал головой, показывая что такое, конечно, может случится с каждым. Зато врач с восторгом рассматривал добытые мною папки. Он посмеялся над названием папки моей мамы и как следует её просмотрел. Оказалось, что там было, на первых же страницах, написано про бананы и то, что они повышают серотонин. Даже зарисовка была, меня это чуть не убило: разве может человек не знать, как выглядит банан? Вторая папка, «Вли­яние ще­лочи на 5-гид­роксит­рипта­мин», содержала в себе информацию о том, что франций, при взаимодействии с водой, образует щелочь, которая, по мнению мамы, блокировала выработку серотонина и отключала зону двадцать пять. В самом конце папки была огромная красная надпись на всю страницу «не подтверждено». Это Сан Саныча немного огорчило, но совсем немного: раз раньше не проверили, значит, проверим сейчас. После быстрого просмотра сего счастья, доктор почесал в затылке, хмыкнул и решил, что обязательно разберется со всем попозже, первым делом все-таки пациенты. Под «пациентом» имелась ввиду я. Меня уложили на диванчик, который отчаянно скрипел пружинами и возмущался, что совсем не хочет терпеть вес в сорок восемь килограммов на себе, обмотали с ног до головы теплым одеялом, предварительно заставив переодеться в одежду, которая была выдана нам с Димой бурчащим, что такими темпами и одежды-то не останется, Филей. Под ноги мне засунули ярко-желтую подушку, выдали чай с рябиной, пообещав, что через полчасика проверят давление, пульс и все такое. Я вообще не понимала зачем, поэтому решила поинтересоваться к чему, собственно, такие меры, на что Сан Саныч мне ответил, что у меня может быть шок. Я тут же начала кивать головой: конечно, у меня шок, за мной гонялись с топором и вообще я думала, что помру триста раз. А еще я, пересилив свою боязнь высоты, залезла в качающийся лифт на пятом этаже, который грозился упасть. Конечно, у меня шок! У меня самый шоковый шок! Принесите мне три килограмма шоколада, чтобы я уж наверняка сдохла от переизбытка теобромина. Я прямо как сейчас помню, что папа, ругаясь на меня за то что я сожрала в одну харю почти тридцать шоколадных яиц за раз, кричал, что я, когда вырасту, обязательно погибну от того, что переем шоколада и умру от перебора кофеина и, как раз-таки, теобромина. Что это такое я до сих не очень хорошо знаю, но догадываюсь, что это просто замечательные вещества, раз находятся в шоколаде. Как только Дима понял, что в папках ничего такого уже интересного или, по крайней мере, понятного нет, тихо смылся под вой сирены, которая резко появилась ниоткуда и объявила, что сломался один из трех фильтров для воды, поэтому все мужики срочно должны были подойти к гаражу, чтобы все починить. Сан Саныч себя мужиком не считал, он говорил, что врачи пола не имеют, поэтому остался со мной, решив увлечь мое не совсем хорошее состояние интересными историями и рассказами. Лежать так и тихонько попивать чай мне нравилось, даже очень. Ни тебе проблем, ни лишений. «Когда выздоровею, нужно будет себе ногу сломать случайно, — даже подумала я, и эта идея пришлась мне по вкусу, — и вообще, я физический и умственный инвалид, не надо меня трогать». На самом деле оно так и было, потому что от меня, как и говорил мой напарник, можно добиться только удара в пах или по голове арматурой, напрягать свой ум и пытаться научится стрелять из какого-нибудь автомата или пистолета мне было влом. Хотя, наверное, стоит попросить об этом Диму, он же типа босс в нашей команде, нет? Пусть научит подчиненного, падла такая, хоть настолько бесполезной быть перестану. А еще круче, если он научит меня водить машину… Вот это да! Вот это было бы классно! По прошествии получаса Сан Саныч проверил давление, пульс, температуру — все оказалось в норме. Ну, для моего состояния в норме, как он объяснил. Затем врач уселся в большое кресло с маленькими ножками, которые потихоньку уже отламывались по весом грузного Сан Саныча, сказав мне попытаться заснуть, и принялся читать папки заново, куда с большим вниманием, делая пометки в маленьком блокнотике с коричневой обложкой и ошеломляющей своей логичностью надписью «БЛОКНОТ», постоянно бормоча себе под нос что-то вроде «хм, странно», «как интересно-то вышло!», «наиумнейшая женщина!», периодически шурша обертками от шоколада. А мне пришлось пялится в потолок, рассматривая там трещины, похожие на маленьких паучком с очень-преочень длинными ногами, которых во множестве развелось в стенах. Я бы и заснула, но маленькая точка тупой боли, где-то в правой части головы, глубоко в виске, не давала мне ни спокойно заснуть, ни нормально бодрствовать. Боль вовсе не была нестерпимой, не была страшной и ужасной, как когда я вывихнула свои «оконечности», она была тихой и скромной, как змея, которая прячется в кустах, стараясь издавать как можно меньше звуков, чтобы не потревожить спящую под камешком мышь. Тяжелые веки с каждой секунду все больше наливались свинцом. В голове царила пустота. Темная или светлая? Я не совсем понимала это, я могла лишь догадываться. Это та пустота, которая была, когда Дима толкнул меня с седьмого этажа? Та пустота? Или не та? Что вообще она представляет собой? Наверное, пустота — это туман, вблизи молочно-белый, мягкий, а вдалеке темно-серый, угнетающе твердый. Я права? А? Лишь, как мне показалось, я на мгновение открыла глаза, как тут же услышала что-то подозрительное. Подозрительным оказалось сопение Дмитрия Громова, который сидел около меня на полу, закинув голову и скрестив руки на груди, похоже, спя. Сан Саныча в кабинете не было. Часы, которые яростно отказывались тикать для поддержания домашне-уютной обстановки, показывали одиннадцать вечера. Кое-как я уселась на пятую точку и прислушалась к своим ощущениям. Боль, конечно, все еще была, но уже куда меньше, по сравнению с тем что было даже в подметки не годиться. Еще бы: если судить по часам, то я проспала почти десять с половиной отрезков времени по шестьдесят минут, а это много для меня. Да, даже для меня. В желудке словно лежал тяжелый камень, который появляется, когда очень сильно хочется есть, но еще не до такой степени, чтобы лопать все подряд. Включая светящуюся рыбу. — Доброй ночи, крысеныш, — Дима протер глаза и зевнул, возвращая свою голову в более естественное положение, — болит? Я кивнула. Конечно, болит, куда денется? Еще и старые раны, полученные от гвоздей, противно заныли, сообщая, что в ближайшее время я не увижу свои ножки живыми и здоровыми, как, впрочем, и ручки. Хорошо хоть что Сан Саныч не задавал много вопросов. Увидев мое осунувшееся грустное лицо, забинтованный расстроился и помрачнел: — Хей, ну не надо делать такую рожу, а, крысик? — Дима тяжело вздохнул, виновато на меня озираясь, — я перед тобой очень виноват. Хмыкнув, я поправила покрывало не болевшей рукой, в глубине души страстно желая продолжения слов забинтованного. Пусть, сволочь, извиняется. Но, конечно, показывать свое нетерпение глупо. — Бывает, — я пожала плечом, — вышло, конечно, не очень хорошо, но не смертельно. Тем более, ты был не в себе, расстраиваться нечего. Мой напарник вскочил на ноги и принялся расшагивать по комнате, взволнованно размахивая руками.Кажется, из него так и перло сочувствие и беспокойство за мое здоровье, нафиг из-за него обрушевшееся. — Не бывает! Я же жутко виноват! Ты посмотри на себя!.. — Это мне кто говорит, ты? Уверен, что ты? — перебила я, одной рукой завязывая непослушные кудряшки на затылке в хвост. — Разве не ваше величество всего пару недель назад людей убивало, а? Да еще и хвасталось, что больше пятидесяти убило… Или сколько там? — я фыркнула. Дима замялся. Кажется, что до него медленно, но верно начало доходить, что он очень сильно изменился, стал более дружелюбным, что ли, более человечным. — И что? И что, что? Я все равно… виноват, — забинтованный остановился на середине комнаты, находясь в раздумьях: пинать ли валяющуюся подушку или нет. Решив, что все-таки не надо, он продолжил, — я вообще очень сильно перед тобой виноват. Во всем. Вообще во всем. — В чем же? — я выгнула бровь, прекрасно понимая, что сейчас свершится кое-что воистину волшебное! То, что уж точно невозможно! Не иначе как рак на горе свистнул и рыба запела, Волга потекла вверх, а песок на камне взошел! — Желательно с примерами. — Как будто сама не знаешь! — возмутился Дима, но тут же потупился. — Ну, я бросил тебя в лаборатории, обманул по поводу своего иммунитета, изнасиловал… — поймав мой ироничный взгляд, псих скривился, — два раза. И вообще очень противно себя веду, да. Хотя я до сих пор не понимаю, почему ты меня не боишься, — забинтованный повернулся ко мне спиной, — совсем не понимаю. Если ты знаешь, что я главный на Желябовской, если знаешь, что я убивал людей самыми изощренными способами, если знаешь, что для меня нормально иметь девушку без её согла… Я снова перебила, потому что сейчас был самый офигительный момент для того, чтобы задать очень и очень важный вопрос, долгое время крутившийся у меня на языке: — Стоять, не двигаться, руки вверх! А ты ходил в ту комнату, эм, с мертвыми девушками? — я запнулась, потому что не совсем понимала как лучше назвать это помещение. Некрофильный зал? Любовь к трупам? Холодный разврат? — Не-а, — серьезно ответил Дима, — там воняло, а еще я не люблю холодных. «Что ж, в какой-то степени это радует» — подумала я, облегченно вздыхая. Прямо камень с души свалился. Я, конечно, не очень важна в этом плане, но как представлю труп молодой девушки, обтекающий трупным ядом и все дальнейшее… Прямо дрожь берет. — А знаешь почему я тебя не боюсь, несмотря на то, что, фактически, я сейчас должна одного твоего вида страшится, ибо два изнасилования — это уже, так сказать, нехилый срок и психологическое давление на бедную меня? — Дима сел на диван, стараясь до меня не дотрагиваться. Мало ли, может я сейчас аки хрустальная ваза — дотронешься и разобьюсь. — Знаешь ли ты что происходит с бедными жертвами изнасилования после этого действия? — забинтованный качнул головой и ответил, что «бедные жертвы» после этого шарахаются от насильников и всячески визжат при отдаленно похожем на него лице, из чего следовало, что у моего напарника вполне себе богатый опыт изнасилований. — Неть, не совсем. Видишь ли, в их головах соединяются два довольно интересных понятия: боль и совокупление, а так же, если насильник оказался добрый и хороший и совсем не хотел убивать свою жертву, то может соединится еще и его лицо. Пониме? — Дима кивнул. — Они помнят, что им было больно, они помнят, что они были унижены, они помнят все-все, потому что их ощущения были ярки на этом моменте, — я почувствовала что-то грустное где-то посередине между ребрами. — Но я этого не помню. Когда я была в лаборатории, добрая и хорошая тетя Галина Николаевна считала, что у неё много иммунных, и она может делать с самыми бесполезными то, что захочет. Как понимаешь, я оказалась одной из них, и на мне было решено провести старый эксперимент, который называется ЭСТ, это когда через мозг пропускают электрический ток, — услышав такое, мой напарник скривился и посмотрел на меня с легким ужасом. — Такая процедура имеет очень неприятную штуку, точнее, возможную кратковременную потерю памяти. У меня же вышло не совсем это… Я помню все. что должен помнить среднестатистический человек, но никогда не запоминаю кое-что очень и очень важное. Я не запоминаю, что я чувствовала в тот или иной момент. Хоть убей — не помню. Я могу лишь догадываться что именно я тогда чувствовала, но на самом деле, возможно, это будет совсем не так. Из двух понятий, про которые я тебе говорила, у меня отсутствует один, и я не могу тебя боятся, так же как дружить с тобой, любить тебя и тебя ненавидеть. Я не помню даже то, что ощущала вчера, понимаешь? Я знаю, где я была, я знаю это. Но я не помню что я чувствовала в тот момент. Твои слова «изнасиловал два раза» для меня пустые, я помню, что это было, но что я чувствовала тогда?.. Я не помню, — я прикрыла глаза и облокотилась на плечо Димы. Тот не отстранился. Погладив меня по голове, напарник задумчиво прижался губами к моему лбу, как когда-то давно делала мама, когда проверяла температуру. — То есть… Если ты вдруг полюбишь меня, то ты забудешь это на следующий же день? — тихо спросил Дима, прижимая меня к себе. — Ну, — я хмыкнула, — хочу сообщить, что влюбляться в твою наглую тушку я не собираюсь, это точно. И вообще я не знаю когда именно я забываю эмоции. Я просто забываю и все. Это не особо важно, это позволяет мне жить сегодняшним днем. Иногда это даже круто. Напарник тяжело вздохнул. — А ты что, что-то понапридумывал себе? Ну же, я вижу, что ты краснеешь! — воскликнула я, смеясь. — Я в бинтах! Ты ничего не можешь видеть, наглая обманщица! — начал отнекиваться Дима, но под натиском моей, как он когда-то говорил, милой мордашки, все же сдался. — Ну… Как тебе сказать… Ну да, да, напридумывал, не смотри на меня щенячьими глазами, — я тут же возмутилась, что обзывать меня щенком это уже грань наглости, — да ладно, ладно. Ну… — забинтованный так мялся, что подогрел мой интерес до температуры лавы в жерле вулкана. — Просто думал, так, на досуге… Вот было бы здорово найти лекарство, и зажить спокойно в каком-нибудь глухом лесу. Найти пса, который будет на Вика похож, — Дима погрустнел. — Ну и все такое… Жить с тобой, понимаешь? Блять, лучше бы не спрашивала. Романтичные страсти-мордасти, о чем думает этот забинтованный? Хотя, чисто теоретически, это может вызывать выброс серотонина в кровь, что может тормозить развитие болезни, нет? Да? — Э… Ну да, понимаю. Конечно, понимаю, — я села нормально, утопая в больших подушках, положив небольную руку на плечо своего напарника, — может, я вылечусь от своей болезни и влюблюсь в тебя, а? — хоть я и прекрасно понимала, что шанс на это очень и очень мал, но мало ли, маленькую-то надежду можно оставить, наверное, — дай, пожалуйста, папки со ста Сан Саныча, которые мы притащили. Дима тяжело вздохнул и подошел к столу, стараясь во множестве папок и бумажек найти нужные. Под огромной кипой оберток от молочного шоколада забинтованный все же обнаружил нужные труды майн дражайшей маман. — Ты думаешь, что разберешься в этом? — спросил напарник, протягивая мне папки. Я получше завернулась в одеяло и открыла «Дерьмо…», принявшись читать. Конечно, часть слов мне была не понятна, но и так сойдет. То, что я не понимала, я решила выписывать, чтобы потом спросить у Сан Саныча или прочитать в книгах. Дима сел около меня на пол, подложив под попу подушку. — Почитай мне вслух, а? — попросил напарник, пристально глядя на меня большими глазами. Я хмыкнула, но все же начала читать: «Серотонин часто называют «гормоном счастья», он вырабатывается в организме в моменты экстаза, его уровень повышается во время эйфории и понижается во время депрессии. Но наряду с важнейшей задачей дарить нам хорошее настроение, он выполняет в организме еще массу функций…» Часа в три ночи, когда забинтованный уже окончательно вырубился, я и сама уже начала клевать носом. Дима напрочь отказался уходить от меня, кроя матом сквозь сон, поэтому я просто легла и закрыла глаза. Сан Саныч вернулся в свой кабинет, когда я уже заснула, и, тихо посмеиваясь, накрыл моего напарника покрывальцем, забрал папки и принялся их снова читать при свете маленькой настольной лампочки. Утро выдалось яростное и недоброе. Как минимум потому что в нашу сонную компанию вдруг втесался жизнерадостный и свежий, как с обложки, Филя. То есть, на самом деле его зовут Филипп Георгович, это секретарь сообщил мне, громко крича на ухо. Кстати, он еще добавил, что я бесполезная балбеска, которую вообще нужно гнать отсюда взашей. Так же он явственно собирался добавить, что все в Мусмене занимаются полезным делом, а я, опять же, бесполезная, но Сан Саныч и Дима вдвоем поднялись и расправили плечи, показывая, что сейчас, если Филя не замолкнет, они будут защищать мою честь и достоинство. Меня это сильно позабавило и умилило, хотя я прекрасно понимала, что грузный врач делает это только потому что я интересный собеседник. Только из-за этого. Но секретарь умолк, и Дима расстроился, так как хотел набить ему морду. Филлип Георгович сообщил, что оповещатель сломался, и поэтому он ходит и всех будит. А так же сказал, чтобы мы спускались к завтраку, кинув напоследок мне разъяренный взгляд выбешенной овцы. Доктор и забинтованный пообещали мне что-нибудь принести и скрылись. А я осталась скучать и страдать от голода, потому что я оставила свои вчерашние продукты питания в большой куче трупов на десятом этаже в большом доме в бывшем закрытом городе Лесном. Пока мой товарищей не было, я увлеченно думала. И, даже несмотря на то что я постоянно ловила себя на том, что думаю о ерунде, а нужно думать о нахождении лекарства, я все равно продолжала думать о том, что говорил мне вчера Дима. Неужто бедняга и вправду влюбился в меня? Ох, ну и ну. Страх Перми, главная личность, навевающая ужас и дрожь на всех: как иммунных, так и нет, — убийца и насильник. Вот уж я попала так попала. Но, в тоже время, в каком роде мне, наверное, нравится это… Не именно то, что этот псих меня полюбил, а само это ощущение, когда Дима смотрит на меня таким взглядом, которого я еще не видела. «Я гадкая эгоистка» — решила я, наблюдая за маленьким паучком, теряющимся в трещинах на штукатурке. И я уверена, что я права. — Смотри, сколько мы всего тебе притащили! — воскликнул мой напарник, пинком распахивая дверь. — Я к вам не надолго, меня послали рыть туннель, но я, если успею, прибегу к тебе на обед, честно! — положив кучу разной еды, которая очень вкусно по-домашнему пахла, прямо на пол, Дима звонко чмокнул меня в щеку и быстро смылся, чтобы не слышать от меня возмущенные крики о домогательстве и наглых намеках на сексуальный разврат. Проследив за улепетывающим психом взглядом, полным недоумения и тихой ярости, я принялась лопать то, что он мне принес. Через пару минут подошел Сан Саныч, держа в руках две кружки со сладким и приторным запахом лесным трав. Проследив, чтобы я все съела и выпила, а так же снова проверив температуру и давление, доктор собрал грязную посуду и ушел. На этот раз на очень долго, почти три часа я томилась в одиночестве, не имея возможности дотянутся до папок на столе Сан Саныча. А потом он вернулся, держа под руку Филю, ой, то есть, Филлипа Георговича. Секретарь пристально осмотрел кабинет, злобно похмыкав и начал выспрашивать меня про серотонин, сверяясь с маминым докладом. Я без проблем ответила на все вопросы, потому что только ночью кучу времени читала его. Хмыкнув, Филя шлепнул папкой по столу и вышел, сказав «Ладно, так и быть, занесу». На мой вопросительный взгляд «Сорри, но я не понимаю что здесь происходит», Сан Саныч пожал плечами и сказал: — Тебя же занесли в этих, в пушечное мясо, типа в бесполезные. То есть, если вдруг случится нападение инфицированных, то тебя в первую очередь выгонят за стену, выдав деревянную палку и сказав «ну ты там как-нибудь разберись», понимаешь? Это ни капли ни прикольно, ты же такая умная! Я попросил занести себя ко мне, в лабораторию. Вот Филя и приперся проверить тебя, как же, лишится очередной пешки, смерть которой он будет наблюдать самой первой… Я хмыкнула. Умной я совсем не была, но слова доктора меня смутили и озадачили. Секретарь и раньше мне не казался одуванчиком, но сейчас я с каждым узнаю все больше и больше гадкого про него. Даже странно: ну не может человек быть настолько глупым и злым. В любом случае мы с Сан Санычем решили вместе поразбирать мамины доклады, поэтому вместе сели на диван и принялись читать, чтобы хоть как-то разобраться в сложных химических схемах.