A Forest Fire

ШЕСТНАДЦАТЬ В ночь после того, как это произошло, у неё было так много вопросов, но самый значимый: «Что насчёт завтра?». А после него, если бы она могла задать ещё один, это был бы: «Время остановилось или оно продолжится там, но уже без меня?». Вначале вопросы возникают из-за проекта, который заставлял её задуматься о том, чтобы навсегда бросить свою работу. Работа — это хорошие деньги, достаточные для того, чтобы удерживать их обеих на плаву, даже если это не то, чем она когда-либо хотела заниматься, и это не изменилось за два года, что она там провела, хотя её босс и продолжает говорить, что она отлично справляется. Но, тем не менее, она не может позволить себе потерять эту работу сейчас. Ещё немного поразмыслив, вопросы возникают из-за того, что без неё, без завтрашнего дня, у Лексы никого нет. -- В двадцать четыре она проснулась в своём шестнадцатилетнем теле, в своей шестнадцатилетней жизни. Она проснулась в знакомых стенах, увешанных плохими рисунками древесным углём и неряшливыми акварелями. Она покачала головой и закрыла глаза, а затем сильно зажмурилась. Она провела пальцами по мебели: своему старому столу, с выгравированными на нём белыми сердечками, старой лавовой лампе, которая разбилась в восемнадцать, в день переезда в колледж, своей семейной фотографии с её мамой и отцом. — Кларк? Давай, милая, пора вставать. Она застывает при звуке голоса матери. Это голос, которого она не слышала многие годы. Ни разу, с момента выпуска из колледжа. Эта была комната, в которой она жила до окончания колледжа, даже до окончания школы. В дверь быстро постучали. — Кларк! Сейчас же. — Этот торопливый, разочарованный тон, если подумать, похожий на тот, когда она говорила со своей мамой в последний раз, на самом деле, в последние несколько раз. Её пальцы всё ещё неподвижно лежат на углу семейной рамки. Она замечает слезший на ногтях лак и засохшую на ладонях краску. Она смотрит вниз на своё тело и видит на себе старую футболку и любимые пижамные шортики, значительно меньше изношенные. На её голени нет шрама. Её шорты обтягивают бедра не так плотно, как она привыкла. Она поворачивается к зеркалу, висящему над столом. Её пальцы касаются щек, немного пухлых, но не очень. Всё ещё знакомые. Затем её бровей, чуть менее ухоженных. Её носа, глаз, ямочки на подбородке — всё точно такое же. Это сон. Безусловно. Ей снова это снится. Дом. То, каким всё однажды было. Детские удовольствия и семья — все те вещи, по которым она так сильно скучает. Кроме того, что это чувствуется таким реальным. Запах тостов и бекона. Голос её матери. Ощущение свежевыбеленного старого, скрипучего паркета под её босыми ногами. — Кларк, пойдём. Её тело снова замирает, и глаза перемещаются на отражение двери её спальни. Она хочет провести больше времени, созерцая свою молодость в зеркале, пробегая пальцами по вещам, однажды потерянным во времени, задаваясь вопросом, может ли всё это, действительно, быть реальным. Но голос её отца находится по другую сторону двери, и ей просто нужно это выяснить. — Папа? — Она останавливается в коридоре и видит, что дверь в ванную комнату распахнута, и из-за неё доносится звук электрической бритвы. Она идёт навстречу свету, навстречу звуку. — Папа? — снова спрашивает она, немного громче на этот раз. Сначала она видит его широкие плечи. Она видит, как он поворачивается в её сторону, открывая дверь. Она не хочет смотреть. Раньше у неё уже был этот кошмар: голос её отца, тело её отца, но затем всё это исчезает, и она просыпается, а в комнате недостаточно кислорода, чтобы наполнить её лёгкие. Когда это происходит, Лекса просыпается вместе с ней и притягивает Кларк к себе, и, несмотря на тот же кошмар каждые несколько месяцев, Лексу это никогда не напрягает. Она всегда возвращает Кларк обратно к спокойствию. Это не может быть он, так она пытается себя убедить. Но это он. — Что ты здесь делаешь, Кларк? — говорит Джейк, когда она подходит ближе. — Нам нужно отъезжать через пятнадцать минут. Она не может ответить. Она может только смотреть. Она придвигается ближе. Она должна прикоснуться к нему. Она знает, что в любой момент может проснуться, дрожа в объятиях Лексы. — Кларк, иди переоденься. Что ты здесь делаешь? Её ладонь находится на его руке, должно быть, она всё ещё спит, и она чувствует, как слёзы жалят её глаза. Она не совсем уверена в том, что делает, кроме того, что хочет убедиться. — Папа? — шепчет она. — Что случилось, милая? Пусть даже на мгновение, но она вдруг осознает. Она вытирает глаза и выходит из ванной, обратно в свою комнату. Она не бодрствует, она не в руках Лексы, и её отец ощущался таким настоящим, таким крепким и сильным. Так отличается от того, каким она видела его в последний раз. Она не бодрствует, она не в руках Лексы, и она понятия не имеет, что происходит. Она не очень понимает, как проснуться от этого сна, но если она это сделает, её отец исчезнет, и она окажется по другую сторону своей горести, снова дома, в крошечной квартирке, которую делит вместе с Лексой. Если же она не проснётся от этого сна, он останется реальным. Она решает перестать пытаться. Перестать трясти головой и надеяться почувствовать руки Лексы, притягивающие её ближе. Пусть даже на это мгновение, в этом сне, взамен к ней вернётся отец. Она натягивает сарафан и свитер, которые висят на дверке шкафа, и, возможно, она не собирается проснуться от этого сна, только пока что. — Кларк, нам действительно пора отъезжать, милая. Твоя бабушка нас уже заждалась, — голос её матери эхом доносится снизу лестницы. Некоторые кусочки начинают собираться. Это Пасхальное утро. Она изо всех сил пытается вспомнить, какая именно это Пасха. Её мама поправляет свою помаду в машине, а её папа одет в пиджак с нашивками на локтях. Они в пикапе. Это может быть любой год старшей школы, честно говоря. Всё такое тошнотворно-знакомое, и она задается вопросом, был ли вариант "проснуться" вообще возможным. Это не какой-то сон, где она просыпается перед тем, как наступит важный момент. Важный момент уже произошёл. Она видела своего отца, разговаривала с ним, коснулась его. Он был реален. Она никогда не заходила так далеко в своих предыдущих снах — или, возможно, те были кошмарами. Те всегда заканчивались прежде, чем она успевала протянуть руку, чтобы коснуться его. Не в этот раз. И это не был сон, где странность берёт верх над нормальностью, не сон, где монстры прячутся в тенях, и все разговаривают на тарабарском. Все, казалось, ведут себя в точности так, как она и помнила. (За исключением, может быть, её самой и её шокированных, широко раскрытых глаз, смотрящих на всех вокруг.) Дом её бабушки такой же, как и всегда: огромный викторианский на вершине холма, как в кино. Когда она была девочкой, в свободные из-за снега от школы дни Кларк с лучшей подругой катались вниз со склона, опасно близко подъезжая к ручью внизу. Проведя так несколько часов, они возвращались в комнату под шпилем, потягивая горячий шоколад и перешёптываясь о мальчишках. — Привет, дорогая, — кланяется её бабушка, а затем обнимает Кларк. Её вязаный свитер царапает кожу, и на мгновение Кларк погружается в чувство, что всё так же, как и всегда. — Привет, бабушка. Счастливой Пасхи, — Это третья или четвертая вещь, которую она произносит с тех пор, как проснулась этим утром, и её голос звучит так, будто его не использовали несколько лет: колючий, больной и уставший. — Всё в порядке, Кларк? — спрашивает она. Её пальцы переплетаются с пальцами Кларк, и её кожа кажется тонкой, словно бумага. — Да. — Пальцы Кларк сжимаются чуть сильнее, чем необходимо. Её бабушка вздрагивает, прежде чем Кларк это осознаёт и быстро их отпускает. Она просто всё ещё убеждается. — Хорошо, любовь моя. Сейчас у нас пиршество, а затем ты займёшься яйцами, которые ждут не дождутся соседских ребятишек после полудня. Теперь она вспомнила. Это не ново. Это не сон. Нет никаких странных монстров или жутких наречий. Ей шестнадцать, и это, безусловно, кажется достаточно реальным. Это Пасха, когда её мама отругает папу за то, что тот слишком жёстко играл и оторвал нашивку на своём пиджаке. Это Пасха, когда кожа на её руках потрескается и будет слишком долго болеть от битых яиц с соседскими детьми. В этой Пасхе нет ничего особенного, насколько она помнит, но, по крайней мере, теперь она помнит. И всё же, если это не сон, если это на самом деле реально, что такого особенного в этой Пасхе? Почему она снова переживает этот день? Всё происходит именно так, как и должно, за одним исключением. Этим исключением является она. Не проходит и минуты, чтобы кто-нибудь не спросил, всё ли с ней в порядке, без чьей-либо руки на её плече, без обеспокоенного взгляда, направленного на неё. Ей хочется спросить: «Я сплю? Вы настоящие?» — но она не хочет никого беспокоить. Она сама достаточно обеспокоена тем, что будет дальше. Этим вечером она засиживается допоздна. Она не совсем уверена, почему родители позволяют ей это, но находит себя в гостиной в полвторого. Уже глубокая ночь. Вчера в это же время она была свёрнута в объятиях Лексы, близко прижимая их тела и всё ещё бодрствуя. Она крепко сжимала глаза, смаргивая назад слёзы, беспокоясь о том, что Лекса может почувствовать, как они угрожают пролиться. Она выдохнула в облегчении, когда спящая Лекса повернулась к ней, губы прижались к её шее, а рука лениво провела по её спине. Вместо этого, сегодня ночью она поздно не спит и пытается заинтересовать себя романом, который нашла в своём портфеле, предназначавшемся, как она помнит, для школы. На самом же деле она увлечена видом спящей фигуры своего отца, нежно посапывающего в кресле, повёрнутом к телевизору. Его руки имеют слабый оттенок зелёного, розового и голубого так же, как и её собственные. — Кларк, — Она чувствует прикосновение пальцев к своей голове. — Кларк, пойдём спать, дорогая. — Это не похоже на Лексу, но она думает, что это должна быть она. Она задремала и замечталась, и вот теперь она просыпается от этого сна. Вместо этого над ней из-за дивана нависает мама. Её пальцы пробегают по коже лица Кларк, и она нежно улыбается. — Мама? — Она весь день была поглощена присутствием своего отца и только теперь полностью осознала свою маму. Она замечает мягкость её глаз, её непринуждённую улыбку, то, как успокаивающе двигаются её пальцы. Она задается вопросом, когда в последний раз общалась с этой версией своей мамы. И общалась ли она с этой версией своей мамы вообще. Или, возможно, она была просто грубым подростком, и эта версия её мамы была с ней всё это время. А затем, как только всё произошло, эта версия была навсегда потеряна. Спотыкаясь, она идёт к постели, её мама следует позади. Она скучает по этой любви без всяких усилий, по любви, которая не требует никакой работы над ней. Последние несколько лет ощущаются так, словно во имя любви она очень усердно и долго работает. Это не значит, что она против того, чтобы работать над этим, речь лишь о том, что это очень отличается от этого безоговорочного типа любви. Она задаётся вопросом: проснётся ли рядом с Лексой завтра утром? Лекса уже будет что-то печатать на своём ноутбуке, а Кларк будет уговаривать себя встать и пойти в душ, чтобы подготовиться к работе. Лекса поднимет очки вверх на волосы и прошепчет: «Доброе утро, Кларк» — таким образом, как Кларк поначалу ненавидела, но потом не могла без этого жить. Она задаётся вопросом: что, если вместо этого она проснётся в этом доме и в этой кровати? Каблуки её мамы будут стучать по паркету внизу, а Кларк будет уговаривать себя встать и пойти в душ, чтобы подготовиться к школе. Её папа на мгновение вытащит электрическую бритву из розетки, чтобы сказать: «Доброе утро, Кларк». И, может быть, на этот раз она всё исправит.