A Forest Fire

ДЕВЯТНАДЦАТЬ Возвращение к учёбе помогает. Провалявшись всё лето, она решает направить энергию на то, чтобы насладиться вторым годом обучения. В первый свой раз она проводит второй курс, изучая различные варианты. Она брала класс биологии, ещё один класс статистики и даже класс введения в Фарси. Она не уверена, чего пыталась добиться, посещая столько разных занятий. Возможно, там была какая-то скрытая надежда влюбиться во что-то новое. Именно для этого, должно быть, предназначался класс Фарси. На этот раз она в полном объёме берётся за художественные курсы — она знает, что от них не устанет. Ей потребовалось лето, чтобы осознать, что в двадцать четыре она провела в стороне от искусства почти три года. Джорджтаун даёт ей возможность высвободить часть летней злости и разочарования, и одиночества (и её не волнует, что она всё ещё получает похвалу за результаты экзаменов). Ещё один класс Студийного искусства, класс Мультимедийного искусства и класс Истории искусств добавлены к списку. Никакой биологии, никакой статистики, никакого Фарси. Время от времени она думает о Лексе. У них всё ещё бывают случайные переписки. Какое-то время она не отвечала ей. Вскоре после того, как впервые услышала о Костии. Ей нужно было время, чтобы отделить Лексу, которую она знала, от этой Лексы. Лекса, которую она знала, любила её, даже если казалось, что эта любовь обречена. Эта Лекса знает только любовь Костии. Лекса, которую знала она, сильно и быстро влюбилась в Кларк вскоре после их первой встречи. Эта Лекса, кажется, не знает, что с ней делать. Как только она смогла их разделить, они возобновляют переписку, хотя теперь она заметно менее личная, чем до этого. Лекса пытается, но Кларк не поддерживает разговор о Костии, и вскоре они начинают обмениваться только любезностями о занятиях, стажировках и планах на будущее. Так всё и продолжается. Студийное искусство II становится Студийным искусством III. Мультимедийное искусство становится Графикой. История искусств становится классом Художественного образования. Она всё ещё не может найти в себе решимость бросить второстепенный бизнес-класс, но она уже на полпути к этому, в связи с чем выбирает другое занятие, чтобы выполнить необходимый минимум по научности (но только потому, что должна). Она всё ещё проводит большую часть выходных дома, чем вне его. Всё ещё звонит домой большую часть вечеров, чем не звонит. — Привет, папа, — она звонит ему сразу после того, как заканчивается её последнее на сегодня занятие. Она сидит на табурете, глядя на свою самую последнюю картину, занятая наполовину разговором, наполовину — рассматриванием её. — Привет, Кларки, — его голос звучит осипшим по телефону. — Что ты делаешь? Он смеётся, звук хриплый и слегка тихий. — То же, что и в большинство понедельников. — То есть засыпаешь в своём кресле, пока не наступает подходящее время лечь спать в постель? — Кларк находит на холсте следы ещё влажной зелёной краски и наклоняется, чтобы размазать их. — Я думаю, что время всегда подходящее. С этим не согласна только твоя мама, — на другом конце раздаётся ещё один смешок, но на это раз за ним следует сухой кашель. Она роняет кисточку и смотрит вдаль, её рука инстинктивно перемещается, чтобы сжать бедро. — Ты в порядке? Звучит не очень хорошо. — В порядке, подхватил простуду. — Тебе стоит пойти и провериться, чем бы это ни было, — её взгляд сосредоточен на той же точке задней стены студии, а рука сжимает всё то же место на бедре. — Ничего такого, чего бы не было у меня раньше, — Время пришло. Эта мысль возникает как точка на расстоянии, но увеличивается, приближаясь к ней. Когда она не отвечает сразу, он продолжает. — Твоя мама сказала, что я в порядке. Её маме нужно подумать над этим ещё. Это не может быть просто простуда. — Я заеду завтра после занятий, — произносит она на одном дыхании, — просто, чтобы проверить. Она слышит, как он быстро выдыхает, и надеется, что это, возможно, послужит началом смеха. — Завтра я возвращаюсь к работе, дорогая. — Ну, тогда я буду там, когда ты вернёшься домой, — её взгляд всё ещё сосредоточен, а рука всё крепче сжимается. — Ты знаешь, что я никогда не скажу «нет» на посещение моей любимицы, но ты не должна чувствовать себя так, будто обязана проверить своего старика. Я в порядке. Она почти начинает возражать, но решает повременить с этим ещё какое-то время. — Увидимся завтра вечером. Я приготовлю куриный суп, просто чтобы помочь тебе, наконец, надрать зад этой заразе. Звонок уже давно окончен, когда она отнимает телефон от уха и кладёт его на стол. Её взгляд теряет фокус. Её рука разжимается. Она плачет сильнее, чем может даже вспомнить — в этой жизни или предыдущей. Она хочет, чтобы этот ужин не ощущался особенным, и в некотором роде в нём ничего особенного и нет. Она дома, и суп уже был готов почти за два часа до того, как её родители переступили порог двери. Довольно обычно. Она пользовалась фактом их работы допоздна как преимуществом, когда училась в старшей школе, игнорируя домашние задания до того момента, как мама заходила в её спальню около семи и обнаруживала Кларк с углём на лице и несколькими эскизами на мольберте. Первым пришёл её папа, что неудивительно. Его галстук болтался на шее, а волосы были немного взъерошены на затылке, и единственное, по чему она узнала, что это он — сухой кашель, который объявил о его прибытии. Мама появилась следующей, примерно через тридцать минут. Она входит в дом с порывом холодного воздуха и тяжелым вздохом. После ужина её мама снова спускается вниз, переодевшись. — Папа немного задремал. Думаю, для него это был долгий день, дорогая. Она изучающе осматривает мать с противоположной стороны комнаты, выискивая любые признаки того, что это может быть правдой. — Что, если это что-то большее, чем простуда, мам? Возможно, этот взгляд, который она получает в ответ от мамы, означает, что она права. А возможно, это просто взгляд человека, у которого была долгая неделя. — Это маловероятно, Кларк. Просто сейчас такое время года: простуда, грипп, даже некоторые аллергии — всё ходит вокруг. Кларк кивает. Ей хотелось бы помнить, когда это произошло. Ей хотелось бы не быть такой эгоистичной в свой первый раз. Как раз когда её мама почти исчезает на кухне, она шепчет: — Помнишь, когда ты пообещала мне? — Обещала тебе что? — Что ты скажешь мне. Если что-нибудь когда-нибудь произойдёт. Она меняется в лице, и Кларк готова поклясться, что она знает. — Я обещаю тебе, Кларк. — Мне не нужна защита, мама. — Я знаю, милая. Ничего плохого. Я обещаю. Это близко. Она знает, что это, должно быть, близко. Они не говорили ей до последнего момента в первый раз, и к тому времени болезни удалось добиться существенного прогресса. Она полагает, что это должно быть началом, и если она сможет убедить его встретиться со специалистом раньше или попасть в одну из пробных программ больницы, если он просто послушает её, это сможет положить всему конец. Но ещё она знает, что её мама не нарушит обещание. Она не солжёт ей. Даже когда их отношения были разорваны, как это было в двадцать четыре, её мама никогда не лгала. Может, сейчас всё изменилось. Может, отброшенный класс Фарси был ключом ко всему. Эта мысль посещает её разум, но ненадолго. Она не может позволить себе стать слишком оптимистичной. Она проводит большую часть выходных во время баскетбольного сезона дома. Всё то же самое: Скрэббл, чтение у камина, китайская еда и пицца. За исключением коротких приступов оптимизма, она знает, что это близко, и эти мысли полностью захватывают её разум. Знание того, что Лекса сейчас где-то с Костией, позволяет её разуму останавливаться на этом даже чаще. Сейчас бессмысленно думать о Лексе. В будние ночи её телефон всегда находится неподалёку, и он никогда не стоит на вибрации. Просто на всякий случай. Это не останавливает Октавию и Джаспера от попыток угостить её алкоголем каждый раз, когда им выпадает такой шанс, особенно учитывая её не загруженность на занятиях и отсутствие на всех лучших вечеринках. Ей всё равно, что она «пропускает студенческий опыт». Ей хотелось бы им сказать, что на самом деле она совсем ничего не пропускает. Она уже делала это однажды. Это происходит снежным мартовским днём. У неё только что закончилось последнее занятие на неделе, и её ноги промокли через ботинки ото льда и слякоти. Её телефон ощущается тёплым на щеке. Она просто хочет узнать, хотят ли они, чтобы она привезла домой кексы из того понравившегося им места возле кампуса. — Привет, милая. Она удивлена услышать, что её мама подняла трубку её отца. Она удивлена услышать голос мамы в будний день. Она ждёт минуту, не желая поддаваться своим эмоциям. — Как у вас дела? — У нас всё нормально, — она звучит устало. — Просто нормально? — Это тот самый момент? Тот самый момент, когда они знали и не говорили ей? Был ли у них этот момент в первый её раз? Скорее всего, нет. Она была занята Фарси или Финном, или какой-нибудь другой фривольностью. — Просто нормально. У нас был долгий день, — Кларк слышит, как микрофон прикрывают, и её мама что-то говорит. — Твой папа спит, Кларк. Он сможет позвонить тебе завтра? Она снова ощутила волнение, размышляя, пытаясь придать смысл вздохам своей мамы и спящей фигуре отца. Она вытирает слёзы и настаивает дальше. — Нет, я хочу поговорить с ним. — Кларк, — голос её мамы носит знакомый, разочарованный тон. Тот, который она не так часто слышит в этом своём повторе, но такой знакомый ещё с первого раза. — Я просто хочу знать, что он в порядке, — шепчет она, всхлип угрожает нарушить её голос. Следует ещё одна заглушённая фраза на другом конце, и она слышит низкое бормотание своего папы, приближающееся к трубке. — Привет, Кларк. Я в порядке, просто устал. Эта усталость слышится в его голосе. Сильнее, чем прежде. — Ты уверен, папочка? — Почему бы тебе не вернуться домой в эти выходные? — Она слышит, как её мама что-то говорит на заднем плане, и её отец закрывает трубку, чтобы ответить. — Приготовим вонтон-суп, и я выиграю у вас с мамой в Скрэббл. — Хорошо, папа. Они впервые рассказали ей об этом в июне, после того, как занятия и экзамены были окончены, и она вернулась из своей поездки на пляж. На этот раз они говорят ей в снежные выходные марта. Они наблюдают за тем, как Джорджтаун проигрывает чемпионский матч, а затем её мать выключает телевизор. Они оба поворачиваются к ней, и кровь так сильно приливает к ушам, что ей даже не слышно, что именно они говорят. Она скучает по неделе, полностью загруженной занятиями, после того, как они делятся с ней этим. Большую часть времени она проводит, валяясь на диване в пижаме. Это неделя перед весенними каникулами, и нет никаких промежуточных экзаменов, к которым нужно готовиться, только занятия по искусству, занимающие большую часть её расписания. Индра звонит ей, и она не отвечает, но через несколько дней она отправляет электронное письмо о сложных семейных обстоятельствах. Когда она возвращается к занятиям, то каждый вечер занимается изучением новейших исследований в больницах, их возрастных требований и телефонными звонками домой, чтобы убедиться, как он. Поздние ночи иногда заняты фильмами, которые она уже видела раньше, просто чтобы что-то шло, даже если она не собирается уделять им внимания. Она вернулась — переживает это снова — по какой-то причине. Она убеждает Индру позволить ей забрать работу домой, чтобы она могла пропустить Студийный класс в пятницу днём и сразу же отправиться к родителям. Она проводит выходные, объясняя проведённые исследования и готовя больше куриного супа, чем она когда-либо считала возможным. В каком-то смысле дом ощущается таким же, как всегда. Папа засыпает в кресле. Мама будит её с дивана, проводя рукой по волосам. Игры в Скрэббл. Она разрывается между вариантами остаться дома, чтобы помочь (что бы это ни значило) и остаться в колледже (потому что, казалось, было так мало чего, чем бы она действительно могла помочь). Когда она предлагает оставить учёбу до конца семестра, её мама становится злее, чем она видела её за долгое время. Она хочет дать ей отпор, но они через это уже проходили. Её мама будет кричать, она будет кричать, они обе хлопнут дверьми и заплачут. В прошлой жизни она слишком часто слышала приглушённые всхлипы, доносящиеся из комнаты её мамы. Это вечер, после того, как она вешает трубку телефона, после того, как она прочитала о последних испытаниях и исследованиях, когда она просто больше не может смотреть в свой компьютер. Ноги сами несут её туда. Но это единственная вещь, в которой она уверена. Она не помнит, как надевает куртку или выходит из обеденного зала, как и не может вспомнить, как проводит картой SmarTrip или поднимается на длинном эскалаторе в прохладный ночной воздух. Когда она ощущает тепло библиотеки, это пугает её. Как она здесь оказалась? О чём она думала? Она сидит за тем же столом. С той же «воскресной учебной гулькой», даже если это вечер вторника. Скорее всего, тот же карандаш перемещается от её рта к тексту, чтобы что-то в нём подчеркнуть, а затем снова прижимается к губам. — Я рада, что ты человек привычки. — О, привет, Кларк, — широкий серый свитер болтается на её миниатюрном теле, под которое поджата одна нога. Её глаза широко открыты, как и в первый раз, когда они встретились в этом самом месте. — Привет, Лекса, — Кларк садится. Стол занят меньше, чем тем воскресным днём, но потом она осознаёт, что сейчас, должно быть, уже довольно поздно. Десятый час. Она кладёт карандаш на стол и изучает Кларк. Спустя год она выглядит немного стройнее. Линия её челюсти ярче выражена. Она подталкивает вверх очки, убирая последний барьер перед своим лицом. — Привет. Она выглядит такой молодой и красивой, и хорошей, и милой. Кларк хочется её обнять. Попросить подержать в руках так, как она помнит, та делала в двадцать четыре, когда Лекса, почти уснув, бормотала что-то, что она никогда не могла разобрать. Это воспоминание оказывается неправильным выбором. Слёзы подступают к её глазам и в тот же миг скатываются по щекам, она зарывается лицом в ладони, чтобы ей больше не пришлось смотреть. — Кларк, что… ты в порядке? Кларк не может ничего сказать. Ещё нет. Голос окажется неестественно высоким и надломленным, и она даже не уверена, чем именно хочет с ней поделиться. На неё смотрят некоторые люди. Она чувствует их взгляды, хочет знать, о чём они могут думать. Любовная ссора, наверное, является их первой догадкой. Достаточно скоро это будет правдой. Возможно. Но не в этот раз. — Пошли, давай немного посидим снаружи, — шепчет Лекса. Кларк неожиданно обнаруживает, что та опустилась рядом с ней на колени, положив ладонь ей на руку. Лекса ведёт её к скамейке за пределами библиотеки. Их лица освещены одним фонарём, который подсвечивает дорогу между зданиями. Её рука нашла путь к руке Кларк, и она тёплая в сравнении с прохладным ночным воздухом апреля. Какое-то время они просто сидят, пока Кларк не берёт слёзы под контроль. Пока не доверяет себе снова говорить. Хотя она всё ещё не уверена, что именно выйдет. Лекса смотрит на неё несколько долгих мгновений, и Кларк ощущает, как появляются новые слёзы. Это те же глаза, что смотрели на неё во время Студийного искусства. Тот же зелёный, на смешение которого ей потребовалось так много времени. Она не задумывалась об этом, но должна была знать, что её подсознание прокрадётся в её искусство. — Ты нужна мне, Лекса, — она почти так же удивлена, как и Лекса, что это срывается с её губ, но у неё не было много времени, чтобы подумать над этим, когда лоб Лексы хмурится, и та поднимает одну бровь. Лексе требуется время, чтобы ответить или хоть как-то отреагировать, помимо нахмуренного лба, и Кларк думает сказать больше, но не уверена, чем ещё может дополнить сказанное. Она уже плачет рядом с библиотекой в сорока пяти минутах от своего кампуса с девушкой, которую встречала мизерное количество раз. Её дополнение наверняка окажется ещё большим сумасшествием. — Я нужна тебе? Я не понимаю. — Ты нужна мне, — повторяет она, а затем шепчет, — пожалуйста. Руки Лексы пробегают по её волосам, убирая некоторые пряди с её лица. — Я не уверена, что ты имеешь в виду, Кларк. — Мой… это мой па… — начинает она, прежде чем захныкать и крепко сжать губы. Она так отчаянно хочет оказаться в её объятиях, прижаться к ней и потеряться в этом ощущении. — В чём дело? Лекса скользит ближе. Кларк чувствует тепло её тела через джинсы, но несколько сантиметров до сих пор их разделяют. — Ты нужна мне, Лекса, — Она не хочет ей рассказывать. Это должно быть её бременем. Она уже проходила через это раньше. Тогда она со всем справилась без Лексы. Ей просто хочется какой-то связи в этот вечер. Не что-то, что изменит их судьбу, а просто что-то, что может заставить её почувствовать себя целой. Всего на мгновение. Руки Лексы сжимают её колени, когда не пробегают по её волосам. Она тяжело вздыхает. — Мне жаль это говорить, Кларк, но я не думаю, что мы хорошо знаем друг друга. Больно, но она права. Кларк так сильно хочется убедить её, что она теряет своё самообладание и немного забывается. — Но мы будем, — отчаянно начинает она, хватаясь за скамью рядом с бёдрами Лексы. — Мы будем очень хорошо знать друг друга. Мы будем вместе. Через несколько лет мы столкнёмся друг с другом. Ты будешь стажироваться у Сенатора Якобсена, а я буду участвовать в стажировочной программе искусств Капитолия, и мы встретимся и полюбим друг друга, и ты… Лекса хмурится всё больше и больше с каждым словом, и она останавливает себя, прежде чем злость, которую она видела в сжатой челюсти Лексы, вырвалась бы наружу. — Думаю, тебе следует вернуться домой, — Лекса использует тот голос, который, как знает Кларк, предназначен для других, а не для неё. Она никогда не слышала, чтобы молодая Лекса использовала этот тон, только та Лекса, которую она знает из крошечной квартирки. — Мне вызвать такси? — Нет. Это… нет. Прости, — шепчет Кларк сквозь слёзы. Её локти опускаются на колени на скамейке, и она закрывает лицо руками. — Просто дай мне минуту, и я уберусь с твоих глаз. Лекса опускает очки обратно на нос. Её голова склонятся на грудь, но глаза остаются на Кларк, сгорбившейся и рыдающей рядом с ней. Кларк гадает, о чём она сейчас думает. Может быть, размышляет над тем, чтобы позвонить в полицию, вместо такси. Может быть, прикидывает, как быстро она сможет удалить адрес электронной почты Кларк из своих контактов. Может быть, уже думает, как избежать той стажировки с сенатором Якобсеном через пару лет. — Почему я нужна тебе? Всхлипы прекращаются, и проходит несколько мгновений, прежде чем Кларк понимает, что затаила дыхание. Она поднимает голову и смотрит на Лексу, которая изучает её каждую проходящую секунду: глаза прослеживают покрасневшие и опухшие глаза Кларк, её волнистые светлые волосы, румянец, что поднимался по её груди. — Ты меня умиротворяешь. — Как? — Ты меня успокаиваешь, ты утешаешь меня, я не могу описать это, но когда ты рядом, всё хорошо. — Что я делаю? — Её глаза невероятно зелёные. Кларк не может отвести взгляд. По какой-то причине Лекса потакает её сумасшествию, и она больше не так сильно ощущает, что потеряла контроль. — Ты просто… ты просто здесь. Ты смотришь на меня, и ты улыбаешься мне, и иногда ты держишь меня за руку или обнимаешь меня и притягиваешь к себе мою голову. Ты говоришь мне, что всё будет хорошо, а потом так и оказывается. Всё всегда становится хорошо. — Я делаю всё это? — Невероятно зелёные, даже когда скрыты под хмурящимися бровями. — Я имею в виду… я не знаю, почему пытаюсь это объяснить. Мне нужно идти, — Она смотрит в её глаза ещё один последний раз. Она увидит их снова, но, может, это случится только через год. Ради Лексы она будет придерживаться судьбы. — Я не понимаю, Кларк. — Конечно, нет. Но через несколько лет ты поймёшь. Подожди до двадцати одного. Если только я всё не испортила. Наверняка я всё уже испортила. Она почти ушла, когда встаёт и разворачивается, а потом слышит: — Лекса? — Привет. Всего минуту, — говорит Лекса голосу. Кларк поворачивается, чтобы взглянуть. — Это моя подруга Кларк, о которой я тебе рассказывала. Прямо сейчас она не хочет ни с кем знакомиться, и больше всего с той, с кем, как она думает, сейчас столкнётся. — О, из инсценировки суда, верно? Кларк кивает, вытирая слёзы со своих щек. — Я уже собиралась идти. Извини, что побеспокоила тебя. Приятно познакомиться, Костия. По дороге домой она осознает свою ошибку. Костия. Лекса даже не представила их. В любом случае, это уже не имеет значения.