A Forest Fire

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ Нью-Йорк, должно быть, был частью этого. Частью этого несчастья. Небольшой, но всё же его частью. Ей нравится более размеренная городская жизнь - искусственный юг - Вашингтона. Удобно и то, что её мама живет всего в пятнадцати минутах езды на метро от её квартиры, а ещё приятно жить в чём-то большем по размеру обувной коробки. Сейчас они ладят лучше, чем она когда-либо смела надеяться. Ужин в гостях у мамы раз в неделю, ежемесячные походы в музеи, спектакли и галереи по всему городу. Даже несколько встреч с Рэйвен время от времени, когда та не загружена тем, чем обычно занимает её НАСА. (Кларк клянётся, что слушает, когда Рэйвен объясняет, но в итоге всегда оказывается более запутанной, чем до того, как подруга вообще начинала.) Жить без Лексы во многих отношениях сложнее, чем она себе представляла, но внутри неё есть часть, которая наконец чувствует себя свободной. По утрам она скучает по горячей кружке кофе, которую Лекса приносила к ней в постель. Обычно в это время Лекса не спала уже больше двух часов, иногда успевая сделать пробежку перед занятиями. В полдень она скучает по пустым перепискам, вопросам «как проходит твой день?» и забавным историям о профессоре по конституционному праву. Вечером она скучает по теплу тела Лексы, по тому, как та обнимает её во сне и вздыхает ей в волосы. Но без Лексы есть свобода, о которой она никогда прежде не задумывалась. Это возможность исследовать и быть полной эгоисткой. Её не заботит покупка правильных продуктов в магазине и бодрствование до тех пор, пока Лекса не вернётся домой из библиотеки. Она не беспокоится, что нужно свести концы с концами для них двоих. Не волнуется о том, как бы угодить своей девушке или её требовательным родителям. (Хотя, чем больше Кларк думает об этом, тем больше понимает, что сама она никогда не являлась частью проблемы, так или иначе). Сейчас у неё есть несколько заказов и выставка в галерее через несколько месяцев. Этого недостаточно, чтобы обеспечить её на весь год, но Вашингтон намного дешевле Нью-Йорка, и она надеется, что показ в галерее поможет ей в будущем. В худшем случае, у друга Рэйвен, Джаспера, есть шоу барменов, в которое она сможет на какое-то время влиться. Кларк никого больше не дожидается, и это освобождает. Она выводит себя на ужин и в кино. Пьет вино на пожарной лестнице и смотрит на вершины куполообразных зданий Вашингтона. А праздники вообще оказались её любимым временем. Её первым праздником по возвращению в Вашингтон была Пасха. Праздник прошёл скромно, только Кларк, её мама и их воспоминания о нескольких предыдущих Пасхах, включая ту в шестнадцать у бабушки с папой и краской на их пальцах. (На самом деле существует два воспоминания о Пасхе в шестнадцать – первые шестнадцать и вторые – но она старается больше не думать о таких вещах. Со всеми разительными переменами не похоже, что есть какой-то путь назад.) Уже какое-то время её мама планировала собрать всех вместе на Рождество. Она сказала Кларк, что хочет сделать это традицией с китайской едой, скрэбблом и фильмами – так, как этого бы хотел Джейк. Рэйвен приезжает после празднования со своей семьей, в довесок со своим новым парнем, Виком. (Когда Рэйвен впервые рассказала ей о Вике, подавленность охватила её на несколько дней. Дело не в том, что она не была счастлива за Рэйвен, просто она не могла перестать думать о Лексе.) — Разве уже не время для скрэббла? — она не уверена, почему Рэйвен в таком восторге. Обычно в списке победителей та находится внизу. В типичной игре первое место занимает либо Кларк, либо её мама, а Рэйвен почти всегда последнее. Только однажды ей удалось всех одолеть, использовав слово «яги», что является своего рода космической антенной или чем-то в этом роде. Кларк не стала оспаривать, и Рэйвен от радости перевернула столик. Спустя несколько месяцев они обнаружили пропажу буквы «я». Конечно, когда Лекса играла вместе с ними в скрэббл, побеждала всегда она. — Я готова к тебе и твоей «яги». Ты проиграешь, Рейес. Рэйвен ухмыляется так же дьявольски, как во время своей победы. — Твоей «яги»? — на лице Вика замешательство, как будто «яги» какое-то грязное словечко. Кларк знает, что он не из НАСА, но не может точно вспомнить, как они с Рэйвен познакомились. Эта информация затерялась где-то посреди той истории о Вике, которую Кларк пропустила, когда начала думать о Лексе. Рэйвен, скорее всего, знает, что она не слушала, но ещё ничего не сказала ей по этому поводу. — Длинная история, Вик, но это точно не то, о чём ты думаешь. Хочешь сыграть? — Эм, конечно. Голос её мамы с кухни ломает монотонную обстановку гостиной. — Все будут какао? — Только если вы плеснёте туда алкоголь, мисс Джи, — на её лице появляется новая дьявольская ухмылка. Одна из тех, от которых Кларк воротит. У её подруги, кажется, всегда были виды на её маму. Рэйвен вскидывает на Кларк бровь. — Наверное, ты уже достаточно взрослая для такого, Рэйвен, но эта шутка не была такой смешной восемь лет назад. — Что, уже столько времени прошло? — кричит ей в ответ Рэйвен. Её мама появляется в дверях. — С тех пор, как ты впервые попросила меня добавить градус твоему напитку? Думаю, да. Похоже на то, что они флиртуют. Вик смотрит в огонь, и Кларк чувствует себя неудобно. — Ты первая, Рэйвен, — её мама снова исчезает на кухне. — Нет, первый всегда победитель последнего раза. Победитель последнего раза. — Ну, Лексы здесь нет, так что… — это выходит грубее, чем она того хотела. Наверное, результат сочетания этого странного флирта и воспоминаний о Лексе в компании Вика у камина. — Извини, я не подумала. Кларк просто качает головой. Дьявольская ухмылка исчезает, когда Рэйвен достает таблички, и они вместе молча начинают их расставлять. Она слышит, как её мама взбивает молоко на кухне. Вик по-прежнему смотрит на огонь. — Ты знаешь, что она бросила юридическую школу, верно? — спрашивает Рэйвен тихим голосом. Кларк очень долго смотрит на подругу, вновь и вновь проигрывая её слова в голове. — Что? — Да, — Рэйвен отводит взгляд, как будто хочет забрать сказанное назад. Лекса отчислилась. Она не может это полностью осознать. Нет никакого «первого раза», к опыту которого можно было бы прибегнуть, первого опыта о первых воспоминаниях того, как Лекса бросает учёбу. Она даже никогда не рассматривала такую вероятность. — Лекса сделала это? — она слышит, как шепчет это, как будто со стороны. Смотрит на Рэйвен своими широко открытыми глазами, смотрит на Вика, который, кажется, понимает, что что-то не так, но только продолжает осматривать то одну, то другую, смотрит на пустую доску для скрэббла. — Бросила? Быть такого не может. Рэйвен кивает. Кларк просто смотрит дальше. — Она бросила. Я... эм… слышала это от друга друга. Кларк поднимается на ноги и направляется на кухню, прежде чем понимает, что делает. — Мама, ты это слышала? — Слышала что, милая? Она оказывается на кухне и смотрит на свою маму. — Лекса бросила университет. — Ах, — ложка перестаёт взбивать, но Кларк может видеть только её спину. — Мама? — Что? — Ты знала, что Лекса бросила юридическую школу? Она видит, как у той опускается голова, и Кларк уверена, что она знает. — Она написала мне, да. — Что? — она чувствует, как искажается её лицо, а к глазам подступают слёзы. — Мы иногда общаемся, — говорит Эбби, поворачиваясь лицом к дочери, — она спрашивает советы, и я ей их даю. Дорогая, не расстраивайся, ей просто нужны советы. Она попросила меня не говорить тебе. — И она значит для тебя больше, чем твоя собственная дочь? — Дело вовсе не в этом, и ты это знаешь. Какая польза от того, что я бы тебе рассказала? — И долго вы, ребята, уже переписываетесь? Она вспоминает их ссору после выпускного, когда мама заставила её позвонить Лексе после игнорирования её звонков часами. И тот раз, когда она проснулась на день рождения, а Эбби разговаривала о чём-то с Лексой, её рука лежала на плече брюнетки, голова которой поникши висела. И как после их разрыва, всего год назад, её мама каким-то образом знала о работе Лексы над собой больше, чем она. — Боже, какое-то время. Ещё до её выпуска. — Что? — Мне кажется, ей просто нужна была сторонняя точка зрения. Всего этого слишком много, отчего ей хочется только рвать и метать. Рэйвен знала. Её мама знала. Лексы не должно быть в её жизни. Она должна быть несчастной в Нью-Йорке, заканчивать юрфак и беспокоиться о том, как бы угодить своим родителям. Лекса не должна, так или иначе, находить счастье без Кларк. Она хочет вернуть всё вспять. Первую жизнь. Несчастье. Ужасную работу и маму с лучшей подругой, которые с ней не общаются. Всё это кажется предпочтительнее такого предательства. — Так мы всё ещё играем? — слышит она низкий голос Вика, когда достигает вершины лестницы. — Извини, Вик. Похоже, я создала кризисную ситуацию. Дай мне поговорить с Кларк. Ей хочется запереть дверь, но она уже слишком взрослая для такого. Рэйвен садится на верхнюю ступеньку рядом с ней. — Значит, ты слышала это от моей мамы? — Да. Кларк смотрит перед собой, а Рэйвен смотрит на неё. — И часто вы с моей мамой говорите о Лексе? — Честно? — спрашивает Рэйвен со вздохом, как будто знает, что ей нужно быть честной, даже если не хочется. — Иногда она заезжает в гости. — Серьёзно? — Да, она была большой частью твоей жизни, Кларк, и нашей тоже. Ясно как день, что ты скучаешь по ней. И, основываясь на том, что сказала Эбби, она тоже по тебе скучает. — Что ты имеешь в виду? — бурчит Кларк. Конечно, она скучает по Лексе, но она не была в этом так очевидна. — На самом деле, мне нечего особо рассказать, но она вернулась в Американский и снова работает на Сенатора. Одно дело для Лексы бросить учёбу в юридической школе. И совсем другое – переехать в Вашингтон и снова начать работать на Сенатора. Лекса воспользовалась всеми её рекомендациями, но при этом просто вычеркнула её из своей жизни? Кларк чувствует, как в ней закипает гнев. — Почему никто мне не сказал? — она кипит, когда поднимается на ноги и поворачивается к своей комнате. Рэйвен тоже встаёт. — Я не знала, должны ли мы. — Мне нужно время. Извини, Рэйвен. На первом этаже игра явно не состоялась. Или, если она всё же имела место быть, это была самая тихая игра в скрэббл, когда-либо проводимая в доме Гриффин. Спустя несколько часов звуки прощаний и тихое закрытие двери ненадолго пробуждают Кларк. Ей должно быть совестно, но она решает, что для неё лучше будет просто отоспаться. Они должны понять её чувства. На следующее утро у неё похмелье. На часах почти одиннадцать, когда она спускается вниз, но её мама стоит над кофе по-прежнему в халате, так, словно это ещё только раннее утро. — Ты скажешь мне, где она? — она не может думать ни о чём, кроме её мамы и Лексы, сговорившихся у неё за спиной. Хотелось бы ей знать, сколько раз её имя всплывает в их разговорах. — Я не знаю, где она. — Ты знаешь, что она в Американском. Знаешь, что она работает на Сенатора. — Рэйвен сказала тебе? — Кларк может поклясться, что на лице Эбби есть доля разочарования, но она не хочет, чтобы это переросло в спор. По крайней мере, не сразу. Она прибережёт это на потом, если возникнет такая необходимость. — Да. — Дорогая, я не знаю, где она прямо сейчас. Если хочешь увидеться с ней, то просто позвони. Она так зла на логичность этого ответа. Позвони ей. Ага. Она могла бы сделать это прошлой ночью. Лекса точно не сменила номер, она в этом уверена. Но Кларк тоже не сменила свой номер. — Почему она мне не позвонила? — её голос звучит высоко и слабо, и она ненавидит себя, но не может остановиться. — Я не знаю, детка, — мягко отвечает её мама. Она протягивает Кларк чашку кофе и кладет руку ей на плечо. — Какое-то время я не слышала от неё никаких вестей. Ты можешь позвонить ей, ты же знаешь. — Я просто не понимаю, почему она сделала всё это, чтобы быть счастливой, но не отправилась в путь и не нашла меня. Неужели это я делала её такой несчастной? Неужели я делала её настолько несчастной, что когда она наконец решает следовать за своими мечтами, она обращается к моей маме, но не хочет иметь ничего общего со мной? — Ох, Кларк. Иногда отношения просто не выходят, и в этом нет ничьей вины. — Мне нужно найти её, мама. — Поговори с ней. Позвони ей. Это может помочь вам обеим. — Зачем ей нужна помощь? Что она тебе сказала? — Ничего, Кларк, честно. Это просто материнская интуиция. — Такое чувство, что ты мне что-то недоговариваешь, мама. Как будто ты защищаешь её. Эбби снова подходит к ней и пробегает пальцами по волосам, глубоко вздыхая. — Я расскажу тебе всё, что знаю. Ты моя дочь, я люблю тебя, и я поделюсь с тобой всем, если ты думаешь, что это тебе поможет. Что ты хочешь знать, Кларк? — Когда она вернулась? — В конце лета она была принята в магистерскую программу Американского и работала на полставки с Сенатором. — Что она изучает в магистерской? — Что-то связанное с политикой, я точно не помню. — А как насчёт её семьи? Они всё ещё разговаривают с ней? — Они расстроены, но расстроены не так сильно, как она думала. У её брата Эйдена всё хорошо, он вернулся в школу, так что это, скорее всего, помогает. — Эйден сделал это? Она удивлена услышать его имя. За их последний совместный год он был источником плохого настроения Лексы по меньшей мере несколько раз, но ещё обычно он был причиной её поездок на Брайтон-Бич. Для того чтобы «присмотреть за Эйденом» или «поговорить с Эйденом». Кларк знала, что он был проблемным, но она не помнит, чтобы когда-нибудь слышала о том, что он бросил школу. Так или иначе, обычно она переставала слушать, как только речь заходила о Брайтон-Бич. — Да, Лекса была очень рада поделиться этими новостями. — Когда она работает в офисе Сенатора? — Ох, Кларк, такой конкретики я не знаю. Я знаю, что она много учится, но это и тебе, должно быть, известно. Это же Лекса. — Она много учится? В Американском? Мне нужно идти. Она представляет себе Лексу в её старом отсеке библиотеки экологических наук, с карандашом, заправленным за ухо, и очками, сползающими по носу. Она представляет, как Лекса скрючилась за своим столом в Бронксе, как тетради разложены по обе стороны от неё. Она представляет, как Лекса засыпает рядом с ней, и ноутбук практически падает с края кровати, а на её щеке видна полоска от маркера. Но представлений о будущем нет, и по какой-то причине она отчаянно хочет узнать, учится ли Лекса так же. Кларк пытается себе это представить, но попросту не может. Она плачет сильнее, чем после их расставания. До библиотеки всё так же менее часа езды на метро, только в другом направлении. Слёзы высыхают где-то на полпути, и Кларк считает, что сама выглядит так, будто находится на полпути к безумству, но это не что-то новое для людей Вашингтона, которые регулярно пользуются общественным транспортом. Наконец выйдя из метро, она проклинает себя за то, что покинула дом в такой суматохе. Её волосы жирные из-за пропущенного утреннего душа, и она одета в серые треники Джорджтауна и старую байку Лексы из Колумбийского. Прогулка напоминает ей о выпускном дне, пленочной камере и потных ладошках. Каким-то образом она об этом забыла. Похоже, это тот же стол. И та же гулька для учёбы. Возможно, даже тот же карандаш, прижатый к губам, затем к странице, и снова к губам. Лицо Лексы худее. Её скулы кажутся выше, а линия челюсти выражена ещё ярче. Она не выглядит как-то иначе с последнего раза, как её видела Кларк, но иначе с того раз, как Кларк видела её здесь. — Я рада, что ты человек привычки, — та же фраза. Как по щелчку она снова вспоминает о своём внешнем виде. На Лексе рубашка с закатанными рукавами, наутюженные брюки. Кларк задается вопросом, пришла ли та сюда откуда-то ещё, вопросом, чему ещё в жизни Лексы она препятствовала. — Кларк? — карандаш отскакивает от стола и падает на пол, когда Лекса поднимает глаза. Несколько мгновений ничего не происходит, и это пугает. Лекса смотрит на неё со слегка приоткрытым ртом и глазами шире обычного. Она чувствует, как во рту всё пересыхает, и желает, чтобы она просто позвонила или написала, или совсем ничего не делала. — Как... как ты узнала, что я здесь? — Я заставила маму рассказать мне, — Кларк садится напротив неё. Библиотека совсем пустая, и она вспоминает, что технически в студгородке Американского сейчас праздники. Большинство библиотек должны быть закрыты, но не эта. Как и тогда, она садится, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. — Ох, — взгляд Лексы переместился с глаз Кларк к её губам, к её жирным волосам и толстовке. Она не уверена, Лекса судит её внешность или вспоминает, по чему скучала больше всего, или просто благодарит звёзды, что они больше не встречаются. Кларк правда жалеет, что не приняла хотя бы душ, прежде чем приехать сюда. — И она призналась, что вы какое-то время переписывались. Я сказала ей, что хочу тебя увидеть. Но... я могу уйти… если хочешь, — она не хочет говорить последнюю часть, но это кажется правильным. У Лексы есть её номер. — Нет. Я приехала сюда, в Вашингтон, ради тебя. Из-за тебя, я имею в виду, — её щеки слегка краснеют, и она опускает взгляд в пространство между Кларк и полом. — Почему ты не позвонила мне? — голос Кларк дрогнул, и она опасается, что вот-вот выдаст в себе ту взволнованную, напуганную девочку, которая разговаривала с мамой несколько часов назад. — Я хотела сперва убедиться, что это было правильным для меня решением. Ты всегда пыталась уверить, что эта работа сделает меня счастливой, но я должна была убедиться, что делаю это ради себя, а не для того, чтобы угодить тебе. — Она делает тебя счастливой? — Думаю, да. Кларк наклоняется вперёд, надеясь перехватить взгляд Лексы. — Ты меня не ненавидишь? — Я просто... не могу поверить, что это происходит. Откуда ты взялась? — Лекса явно взволнована. Её щеки покраснели, и она щелкает пальцами правой руки, где должен был находиться карандаш, если бы он не упал на пол. — Прости, я не хотела тебя беспокоить, я могу уйти. — Нет-нет, — говорит она, когда Кларк начинает отталкиваться от стула. — С чего вдруг мне тебя ненавидеть? — выражение лица Лексы сменяется так, будто это самая нелепая вещь, которую Кларк когда-либо говорила. (А она говорила парочку действительно нелепых вещей.) Кларк потирает рукой затылок и отводит взгляд. — С чего бы начать? — она слишком боится посмотреть на Лексу, слишком боится получить подтверждение тому, что это правда. — Прекрати, — рука Лексы оказывается на столе между ними. Её длинные пальцы. Её аккуратно подстриженные ногти. Кутикула на левом мизинце, которая физически выдаёт её тревожность. Кларк вспоминает, как часто убирала эту руку ото рта Лексы. Кутикула будет кровоточить, и Кларк шикнет на неё, но Лекса, не задумываясь, вернёт руку ко рту. (А иногда Кларк перехватит эти пальцы, поднесёт их к губам и попытается унять эти переживания поцелуями.) — Нет, это тебе следует меня ненавидеть. Я не прислушивалась к тебе. Ты знала, что я чувствую, как я буду себя чувствовать. Ты знала, что я не была счастлива, а я игнорировала всё, что ты говорила. Прежняя Кларк хотела бы согласиться. Даже хотела бы использовать прибережённое на светлый день, когда они могли бы посмеяться над этим, «я же говорила». Но для такого «я же говорила» прошло уже слишком много времени. — А я думаю, что, может, это ты должна ненавидеть меня. Я никогда не пыталась действительно понять. Я всегда полагала, что твой отец был ужасным человеком, который заставлял тебя делать то, что ты делала. У неё было слишком много времени, чтобы снова прокручивать в голове все аргументы, ссоры и телефонные звонки. — Нет, — вздохнув, отвечает Лекса. — Дело было только во мне, я пыталась оправдать ожидания, которые, как я думала, у него были на мой счёт, — её губы немного дрожат, и Кларк знает, что хотя Лекса и сделала этот огромный шаг, чтобы оставить юридическую школу и отказаться от желаний своей семьи, ещё ничего не улеглось. — Он не злился на то, что ты бросила юрфак? — О нет, он был в ярости, — это произнесено с улыбкой, но Кларк может видеть, как слёзы подступают к её глазам. Лекса опускает взгляд на маркер, который перекатывает вперёд и назад по столу. — Мы не разговаривали несколько месяцев, но мама всё равно заставляла меня раз в неделю приходить на ужин. Мы ели в тишине, но он всегда убеждался в том, чтобы я забрала остатки еды с собой домой. Скорее всего, помогло то, что Эйден образумился. Он не станет врачом или кем-то в этом роде, но, по крайней мере, он вернулся в школу и больше не болтается с теми ребятами. У неё за плечами всего одна поездка на Брайтон-Бич, но Кларк всё равно может представить себе эту картинку. Отец Лексы сидит, поджав губы и скрестив руки, быстро ест, а затем выходит за дверь, чтобы вернуться на работу, не сказав ни слова. Мать Лексы холодная, но иногда позволяет себе побыть любящей, буквально несколько секунд. У этих образов было время, чтобы закрепиться, поэтому теперь они не выглядят такими чуждыми, какими могли казаться всего год назад. — Так у вас сейчас всё в порядке? — С Тато? Да, думаю, он разочарован тем, что у него не будет адвоката или врача в семье, но он приехал сюда в прошлом месяце и навестил меня в Капитолии. Встретился с Сенатором и сделал с ним фото на одну их тех дурацких плёночных камер. Так что думаю, он всё больше и больше свыкается с этим. Ещё помогает, что мама сказала, что её ничего из этого особо никогда и не заботило, до тех пор, пока я усердно работаю. Кларк чувствует, как слёзы стекают по щекам, несмотря на её попытку улыбаться. — Боже, я чувствую себя такой дурой. — Почему? — У меня просто было неправильное представление о них. Я никогда не давала им шанса. Зелёные глаза встречают её с другого конца стола, и Кларк замечает в них слёзы. Она знает, что Лекса, должно быть, очень сильно борется, чтобы держать себя в руках, но из неё всё равно вырывается всхлип. — Я говорила тебе, что ты не поймёшь. — Я знаю. Мне жаль. — Всё в порядке, — говорит Лекса. Она протягивает руку через стол, ладонь поднята вверх и направлена к Кларк. — Сейчас я здесь, я много работаю, и я счастлива. Рука Кларк тянется к Лексе, не задумываясь. — Ты счастлива? — Я могу придумать несколько вещей, которые сделают меня ещё счастливее, — говорит она с небольшой улыбкой, — но так ведь у всех? — Это верно. Есть несколько вещей, которые, как знает Кларк, могут сделать её счастливее: больше заказных работ, более стабильный доход, ещё парочку друзей, которые помогали бы коротать время. Но каким-то образом, в прошлом году она осознала чёткую прозрачность всей этой ситуации с повтором. Она знает, что всегда найдётся то, что может сделать её счастливее, и то, что сможет её уничтожить. Тем, что сильнее всего грозило её растоптать, были вещи, которые стоили наибольшего количества времени и любви. Это её отношения с мамой и те воспоминания, что у неё были (даже во второй раз) с её отцом. И это Лекса. Он знает Лексу и влюбляется в Лексу, и позволяет Лексе знать её и любить. — Я тоже могу придумать кое-что, что сделает меня счастливее. — Что это? — Ты простишь меня? — За что? — За то, что затевала те ссоры. За то, что, скорее всего, делала ситуацию только хуже. — Нет, — отвечает она с тихим смехом. — Я не прощу тебя за это. Помнишь, как ты всегда говорила о судьбе? Кларк пугает то, что Лекса поднимает эту тему, как будто судьба – это сглаз, который, оказавшись озвученным, может обречь их обеих на неудачу. Она чувствует, как её ладонь ослабевает в руке Лексы, всё ещё покоящейся на столе. — Я думаю, что это просто часть нашей истории, Кларк. — Наша история закончилась? — Наша история закончилась? — повторяет Лекса, и Кларк становится почти уверена, что это действительно сглаз. — Я не знаю, — добавляет Лекса, — ты хочешь, чтобы она закончилась? Кларк качает головой, сначала медленно, потом быстрее, пока её лицо не искажается, и она всхлипывает: — Нет. Я много о тебе думаю. — Я тоже. Рука Лексы сжимается на её, и это заставляет её почувствовать, что это её настоящая жизнь, эти двадцать четыре – то, каким всё всегда должно было быть. — Может, хочешь прогуляться? Выйти из этой душной библиотеки ненадолго? — она слабо улыбается сквозь слёзы. — Звучит знакомо, — говорит Лекса, вставая и поднимая Кларк за собой. Одна рука крепко держит руку Кларк, пока другая разглаживает рубашку и брюки. — Не наткнулась ли ты на меня так же, совершенно случайно, ища здесь книгу? — Очень смешно. Та фраза должна была звучать знакомо, я использовала её раньше. — Что ж, на этот раз она сработала, — это занимает немного больше времени, но Лекса использует только одну свободную руку, чтобы собрать книги, карандаш и маркер в сумку. — Как насчёт того, чтобы мы сходили пообедать? Я проголодалась. — С радостью. Есть что-то отличное в Лексе в эти двадцать четыре. Это что-то такое, с чем Кларк раньше никогда не сталкивалась. Не в двадцать три или двадцать четыре, когда они просто увязли в рутине отношений, не в двадцать один или двадцать два, когда всё было новым и весёлым. Это в её походке с сумкой, небрежно перекинутой через плечо, и припрыжкой, как будто на ней новые ботинки. Это в её смехе, полном и развязном, взгляде, дрожащем от восторга. Это в том, как она видит Кларк, и как Кларк видит себя в отражении её глаз. Она свободна. Кларк находит забавным, как это отразилось на многих других сферах жизни Лексы, включая её новую квартиру. Она большая и просторная, свежая и привлекательная. Всё то, какими Гарлем (первый раз) и Бронкс (второй раз) не являлись. На тумбочке стоит фотография семьи Лексы, а фотография Лексы и Кларк прикреплена в уголке рамки. В своём роде это делает всё не напрасным. Это делает стоящим её (всё ещё) жирные волосы, потливость, ссору с мамой (которой она должна будет крепкое объятие) и неудобную поездку на метро. Но ещё это делает стоящими споры, недопонимание и даже расставание. Теперь кажется, будто это судьба, а вовсе не сглаз. Каким-то образом она убедила Лексу впустить её к себе в дом и позволить принять душ, проскользнуть под одеяла. Если бы роли были наоборот, самой ей и вовсе не потребовались бы уговоры. Возможно, Лексе на самом деле они тоже были не нужны. Лекса скользнула под одеяло прежде, чем Кларк даже вошла в душ, её веки тяжелели, а голова погружалась в большие пуховые подушки. Глаза Лексы закрыты, когда Кларк выходит из ванной. Она позволяет полотенцу упасть на пол и выключает лампу, прежде чем проскользнуть под хлопковые простыни. — Я хочу вспомнить, — говорит Кларк, закладывая прядь волос за ухо Лексы. Глаза Лексы моргают, открываясь, веки тяжёлые, зрачки тёмные и расширенные. — Вспомнить что? — она прижимается к ладони Кларк, её голос едва слышен. — Нас. Влюблённых. — Что я могу сделать? — Займись со мной любовью. Лекса сдвигается, чтобы расположить своё тело на Кларк. — Это никогда не было твоей фразой, — шепчет Лекса с улыбкой. Кларк тыкает пальцами в рёбра девушки, и та извивается между её ног, её худое гибкое тело тяжело давит на Кларк, когда она хихикает и трясётся. — Ты можешь использовать мою фразочку утром, — Кларк ухмыляется при мысли о том, что обычно происходит утром после таких ночей. Выглядит так, будто Лекса этого не услышала. Её брови нахмурены, рука тянется, чтобы обнять щеку блондинки. — Ты уверена, что хочешь это сделать? — Я в ужасе, — говорит Кларк, прижимаясь к ладони Лексы. Она закрывает глаза и пользуется моментом, чтобы почувствовать её кожу на своей. — Я тоже, — голос Лексы совсем близко. Её дыхание окутывает губы Кларк, когда та откидывает назад голову. Люди не знают, что Лекса настолько нежная. В ней полно резких черт. Есть очевидные резкие черты: её линия челюсти, её тату, её острый взгляд. И есть скрытые: её зажатость, её преданность учёбе, её восточноевропейская целеустремленность. Но ночами вроде этой Кларк благодарна, что знает такую Лексу, которую больше не знает никто. — Я люблю тебя, — шепчет Лекса ей в губы, затем в ключицы, в мягкую кожу её живота и внутреннюю часть бедра. Пальцы Лексы горят на её коже, и Кларк чувствует, что не может оставаться неподвижной под её прикосновениями. Её тело дрожит и выгибается, по ощущениям она снова и снова находится на грани того, чтобы потерять дыхание. Её пальцы двигаются по телу Лексы сами по себе, так, словно будущее было записано в прошлом. Всё нарастает слишком быстро. Когда Кларк умоляет хриплым шёпотом: «Вместе», — Лекса быстро зарывается лицом в её шею. Кларк отталкивает Лексу назад. Инстинктивно. Она жаждет её глаз, её губ, того, как соединяются брови Лексы, когда они вот так находятся вдвоём на краю пропасти. — Кларк, — Лекса шепчет её имя, как молитву перед смертью. Она не может держать свои глаза открытыми, но она чувствует это. Чувствует, как всё становится на свои места. Вместе. Следующим утром её будят пальцы Лексы на её щеке. — Не думаю, что смогу использовать твою фразу, — говорит она своим хриплым утренним голосом. — Не можешь? — Кларк всё ещё моргает, чтобы сфокусироваться, и её собственный голос оказывается таким же хриплым и усталым, как у Лексы. — Я думаю, что эта фраза очень горячая. — Всему своё время и место. — А теперь не время и место? — Кларк хихикает. — То есть, наверное, я могла бы это сделать. Кларк забрасывает свою ногу на бедро девушки. — Трахни меня, Лекс, — это сопровождается скользящим толчком о живот Лексы. Руки Лексы сжимают бедра Кларк, помогая ей медленно двигаться вперёд и отталкиваться. — О да, я определённо могу это сделать. Должно быть, она скучала по этому больше всего. По медленному расслаблению после секса. По тому, как её сердце подстраивается под удары сердца Лексы, когда та падает на неё сверху. Как её дыхание постепенно переходит к спокойному и ровному ритму. Как пальцы Лексы перемещаются от мягкой кожи её бедер к мышцам спины. Как их глаза встречаются и останавливаются друг на друге, благоговейные и раскованные. — Я не хочу этого слышать, — шепчет Лекса. Кларк может почувствовать её улыбку на коже своего плеча, но отстраняется, чтобы всё же её увидеть. — Слышать что? — «Я же говорила». Больно думать, что Лекса ожидает этого, пусть даже шутя, но потом Кларк вспоминает, что прошёл уже год, и хотя она вынесла опыт и ещё повзрослела, двенадцати часов может быть недостаточно, чтобы это показать. — Хорошо, — она протягивает руку к щеке Лексы, и улыбка Лексы исчезает. — Думаю, «я же говорила» всё равно не работает. Иногда ты не должен никому ничего говорить. — Да, я усвоила это. На самом деле, уже довольно давно. Если бы Лекса только знала. Иногда она думает о том, чтобы рассказать ей. Иногда она просто хочет рассказать это хоть кому-то. Но её мама была хрупкой, а Лекса – обременённой, и она так привыкла хранить свои секреты. Шестнадцать в первый раз. Шестнадцать во второй. Потеря родителя в первый раз. Знание, что ты потеряешь его во второй. Двадцать четыре в первый раз. Двадцать четыре во второй. Борьба с угасающей любовью в первый раз. Борьба с судьбой во второй. — Ты знала? — взгляд Лексы переместился от её глаз к губам, а затем к румянцу, который начал покрывать щёки. — Знала что? — Что мы расстанемся? — Кларк едва слышит шёпот Лексы, но вопрос кажется ей ожидаемым. Она всё ещё не решила, сможет ли открыть кому-нибудь правду об этой странной второй жизни, в которой она живёт. Тем не менее, она не может оставить этот вопрос без каких-либо пояснений. Она пытается его обыграть. — Это ведь я рассталась с тобой. Так что, да? — ей следует улыбнуться или посмеяться, или ущипнуть Лексу, просто чтобы придать этому завершенности. Но она не может. — Нет, я имею в виду... ты знала? В тот раз, в библиотеке, — слёзы быстро собираются в глазах Лексы и скатываются по щекам на простыни, — когда нам было девятнадцать, и ты плакала. Когда ты знала, что мы будем вместе. Ты тогда знала, что в конце концов мы расстанемся? Они никогда не говорили о том случае. Было всего два раза, когда это всплывало: это странное «знание», как выразилась Лекса. Первым была их встреча в двадцать один, среди мрамора переполненного коридора Капитолия, именно так, как сказала Кларк. Широкие зелёные глаза Лексы нашли её, её рот не мог закрыться, а брови ещё долго оставались нахмуренными. Кларк предсказала их будущее, и Лекса напомнила ей об этом. Другим – момент в коридоре Брумиди в главном здании, тоже в двадцать один, когда Кларк оказалась ошеломлённой и одинокой, внезапно ощутив всю горесть потери отца. Лекса притянула её к себе, прижав голову к груди, и прошептала несколько успокаивающих слов. Кларк предсказала это ещё в девятнадцать лет рядом с библиотекой Американского. В том коридоре Капитолия Кларк поняла, что Лекса действительно слушала, когда она рассказывала их будущее. Она думала об этом. Проигрывала в своей голове. Сохранила слова Кларк в памяти. Как ещё объяснить её способность спустя годы суметь утешить её? Но они никогда не говорили об этом. — Нет, — отвечает она. Это правда. Они находятся на совершенно неизведанной территории, и Кларк понятия не имеет, что будет дальше. Она задаётся вопросом, теперь, когда они говорят о судьбе, теперь, когда они находятся на новом этапе их жизней, исчезнет ли всё это? Ведь именно это происходит в странных научно-фантастических историях, верно? Она вот-вот проснётся в своём шестнадцатилетнем теле с шестнадцатилетней жизнью. — Нет? — Так не происходило, — её сердце колотится в груди, а во рту всё пересохло. — А как происходило? — Неважно, — этого достаточно, она не может больше об этом говорить. В течение долгого времени в комнате тихо, и Кларк может сказать, что Лекса решает, хочет ли она судить, важно это или нет. Она заслуживает знать. Кларк знает, что она заслуживает. Она просто не может понять, как вообще может хоть что-либо из этого объяснить. — Спасибо, — наконец шепчет Лекса. — За что? — За то, что оставила меня. — В самом деле? — Кларк смеётся, но всё её тело дрожит. — Это было худшее время в моей жизни. — В моей тоже. У нас не было выбора. Ты не могла и дальше продолжать любить меня. — Да, — тем не менее, она довольно уверена, что любила Лексу в двадцать четыре. У неё появляется вопрос, есть ли где-то там двадцатичетырёхлетняя «другая» Кларк, тоже выясняющая это прямо сейчас. — Вместо этого, — говорит Лекса, — похоже, мы выменяли тяжелые пару лет на целую жизнь любящих воспоминаний. — На целую жизнь, да? Это предложение? Потому что, если так, мне понадобится повтор, когда мы не будем голыми и потными. На мгновение Лекса бледнеет, её руки замирают, а взгляд оказывается на Кларк. — Я шучу, детка, — успокаивает Кларк, прижимая их лбы вместе. Ладони Лексы обнимают её лицо. — Мне бы хотелось жениться на тебе, однажды. Думаю, это написано в звёздах. Это один из тех элементов судьбы, которые Кларк не может предсказать, но он кажется неоспоримо верным. — Ванилька. — Ничего не могу с этим поделать, когда я с тобой, — отвечает Лекса, притягивая лицо Кларк, чтобы поцеловать её лоб, щёки, нос и подбородок. — И что мне с тобой делать? — спрашивает Кларк, морщась. — Любить меня в ответ? — Я люблю тебя дольше, чем ты когда-либо узнаешь. Она почему-то знает, что Лекса запомнит эту фразу и будет ещё долго над ней думать. Может, она и знает, в конце концов. *** Она никогда не узнает ответы. Есть некое чувство странного комфорта в том, чтобы всегда иметь вопросы, но никогда - ответы на них. Есть ли где-то там другие Кларк и Лекса? Их несколько? Они счастливы? Есть ли ситуация, где её папа жив? Как это произошло? Почему? Порой она перестаёт над этим задумываться. В большинстве случаев это мимолетно. Быстрая мысль о том, что могло бы быть или почему. И никогда нет никаких ответов. Существует постоянное, хотя и постепенно утихающее чувство, что эта жизнь будет у неё похищена. Это утомительно. Особенно, когда, несмотря на оставшиеся несовершенства: некоторые крупные и некоторые незначительные – она не хочет, чтобы всё было иначе. Когда эти вопросы появляются в её голове, она возобновляет свою клятву жить здесь и сейчас, с людьми, которые у неё есть, с теми, кого она любит. Это дополнительное напоминание о том, почему эта жизнь настолько особенная.