A Forest Fire

ДВАДЦАТЬ ТРИ Это не та же квартира, но она находится довольно близко. Первая была в Гарлеме. Без её работы менеджером они не могут себе её позволить. Эта находится в Бронксе. Лексе требуется ещё больше времени, чтобы добраться на занятия. И расположена она ещё дальше от её родителей. Итак, хорошее с плохим. Есть больше хорошего. — Я хочу сходить с тобой куда-нибудь сегодня вечером, — говорит она, бросая сумку на кровать. — Правда? — Кларк знает, что они не ходили на свидания уже, по крайней мере, месяц. Лекса, скорее всего, об этом даже не догадывается. — Да, чтобы отпраздновать, — она обнимает её со спины, утыкаясь носом в шею блондинки. Кларк может чувствовать её улыбку. — Что мы празднуем? — спрашивает Кларк, отталкивая Лексу от чувствительной шеи. — A 4.0. — Серьёзно? — Лексе может не нравиться юридическая школа, но она наверняка любит хорошие оценки, и Кларк рада их отпраздновать. Что угодно, чтобы заставить Лексу поверить в то, что она счастлива. Что угодно, чтобы создать больше положительных ассоциаций. — Да, в Весёлку! Закажем всё, что ты захочешь, детка: вареники, бигос, гуляш. По блюду всего! — при упоминании ресторана Кларк заливается смехом на груди Лексы. — Так мы сегодня гуляем на широкую ногу в украинской закусочной? — спрашивает она, прежде чем снова начать хихикать. По блюду всего – это слишком много, поэтому она заказывает по блюду того, что, как она знает, ей нравится, просто чтобы подразнить Лексу. С водкой, текущей по их венам, ни одну из них, кажется, не заботит счёт или обязанности, которые появятся с утра. — Как насчёт того, чтобы мы сходили куда-нибудь сегодня? — это случается после их очередного периода засухи. Кларк не может вспомнить, когда они в последний раз были на свидании. Или последний раз, когда она проводила больше пяти минут в комнате с Лексой, не наблюдая, как та учится, или не слыша, как та говорит о юридической школе. — Я не могу. Много учёбы. Кларк всё ещё оптимистично настроена, всё ещё работает над этими позитивными ассоциациями, поэтому она пробует зайти с другой стороны. — Как насчёт того, чтобы, когда ты закончишь, заняться тем, что тебе нравится? Лексе требуется минута, чтобы отреагировать. Кларк может видеть каждый этап её мыслительного процесса: понять предложение Кларк, осознать более глубокий смысл этого предложения, выяснить, что именно ей нравится. Но как только та доходит до последнего, книги Лексы соскальзывают с колен и падают на пол. — С кружевом и… моим лицом на твоей… ну, знаешь? Она смеётся по трём причинам. Во-первых, Лекса полностью проигнорировала тот факт, что её книги оказались на полу. Эти книги были её самым ценным достоянием с тех пор, как начался учебный год. Во-вторых, лицо Лексы. Оно застыло то ли в шоке, то ли в благоговении, то ли ожидании, или, возможно, во всём сразу. И, в-третьих, то, что Лекса решила, что это «то, что ей нравится». Сколько они уже вместе, в этой жизни и предыдущей, Лекса никогда не могла подобрать слова для разговора о сексе, и это одновременно сводит Кларк с ума и заставляет её влюбляться всё больше и больше. — Это вагина, Лекса. И, честно говоря, я думала о том, где я на тебе? Если бы книги могли снова упасть на пол, они бы это сделали. Лекса заёрзала на месте, заглядывая в глубокий вырез рубашки своей девушки, и подожди она ещё хоть секунду, Кларк могла поклясться, что увидела бы, как слюна стекает с уголка её рта. — Наверное, я не смогу учиться, пока мы не выясним, что мне нравится больше. — Можешь обнять меня? — всё чаще и чаще Лекса спит, когда у неё кошмар. Первые несколько раз, когда это случалось, она думала, что это из-за её поздней учёбы. Кларк просто переворачивалась и довольно быстро возвращалась ко сну. Она всё ещё думает, что это из-за поздней учёбы, но теперь не может не пробудить Лексу, даже если на совсем короткое мгновение. — Хмм, — тянет она, поворачиваясь к Кларк и перебрасывая руку через живот, обнимая, а ногу – через бедро. Это не совсем то, что себе представляла Кларк, но и этого достаточно. Она просто хочет ощутить её теплоту и вес. — Я люблю тебя, Лекса. — …тоже тебя… люблю, — бормочет она в ответ. Лекса учится пятьдесят на пятьдесят. Пятьдесят процентов времени в библиотеке, пятьдесят процентов времени дома. После череды вооруженных грабежей неподалёку Кларк не позволяет ей учиться в библиотеке после наступления темноты, а это значит, что к тому времени, как она возвращается домой после работы на пол ставки, Лекса обычно уже обложена учебниками за столом. — Тяжёлый день? — обычно это быстрые «привет» и «надеюсь, твой день был хорошим», прежде чем она возвращается к книгам, и Кларк отправляется на кухню, чтобы разогреть ужин. Но сегодня её глаза яркие, а улыбка – одна из тех редких, цветущих, и она не отрывает взгляд от Кларк. — Да, краска повсюду. Директор был недоволен, — наигранно отвечает Кларк, старательно скрывая улыбку. Она хочет поиграть. — Ты удивительная. — Почему? Потому что я могу выжить, побыв живым холстом для нескольких детсадовских Джексонов Поллок? — Просто потому. Потому что ты удивительная, — Кларк задумывается над тем, что, возможно, ей стоит появляться дома чаще в таком виде, потому что Лекса отбрасывает книгу на стол, раскрывает объятия и приказывает сесть ей на колени. — Ты дашь мне посмотреть? — это их типичный вечер в постели. Светильник со стороны Лексы освещает страницы одной из её книг, в то время как маркер и ручка выделяют что-то в тексте. Кларк использует остаточный свет, чтобы порисовать. Она поднимает взгляд от своей работы, находя взгляд Лексы на страницах книги, а затем сразу же опускает его вниз, как будто это игра. — Когда я закончу, может быть. — Это я, не так ли? — она тянется к рисунку с дьявольским мерцанием в глазах. Маркер скатывается с книги и теряется где-то среди смятых простыней. Кларк прикусывает губу, чтобы не улыбнуться. — Всё может быть. — Ты продолжаешь смотреть на меня. — Может, это просто потому, что ты красивая. — Это правда. — Задница. А может, на самом деле, это потому, что у тебя что-то на лице, — она выбирает место на лице Лексы и пялится на него, чтобы узнать, насколько её девушка доверчивая. Бинго. Руки Лексы смущённо обыскивают лицо, когда она спрашивает: — Что? Когда Кларк улыбается, та позволяет одной из своих цветущих усмешек появиться на лице. Кларк наклоняет альбом к свету. — Взгляни. На мгновение становится тихо, и слышен лишь звук автобуса, проезжающего на улице. — Вау. Ты такая талантливая, детка. Хотелось бы, чтобы я могла купить все твои работы, — в её словах нет ни унции преувеличения или лести, и Кларк чувствует, как дрожит её нижняя губа с короткое мгновение. — Я верю, через несколько лет сможешь, — положительные ассоциации. — Даже думать об этом сейчас не хочется, — но, похоже, эта попытка создать положительную ассоциацию не срабатывает. — Ну, теперь будешь. — Наверное, жаль, что у меня нет ни малейшего таланта, помимо умения учиться и запоминать вещи, — или, может быть, эта положительная ассоциация оборачивается прямо противоположным. — Ох, у тебя есть парочка талантов, — даже тонкий намёк обычно срабатывает с Лексой, и изменение в выражении её лица показывает, что это и правда действует, как настоящие чары. — Есть? Какие? Она принимает книгу с колен Лексы и откладывает её вместе со своим альбомом на тумбочку. — Твои пальцы и язык довольно талантливы, детка, — шепчет Кларк притворно застенчиво. Лекса прижимается к её спине, прежде чем она успевает повернуться назад от тумбочки, её дыхание щекочет ухо Кларк. — Да, и что ещё? — шепчет она в ответ, как будто это секрет, как будто в комнате миллион других людей, но её слова предназначены только для Кларк. — Ещё у тебя очень талантливая задница. Она чувствует смех Лексы, тёплый и глубокий, позади себя. — И какой же талант у моей задницы? — Она очень хорошо двигается и трясётся, — отвечает Кларк, поворачиваясь назад лицом к Лексе, чтобы увидеть, как та смеётся. — И она отлично подходит для того, чтобы за неё держаться, — добавляет она, потянувшись руками вперёд, чтобы продемонстрировать. Лекса наигранно ахает в удивлении. Её глаза яркие и широкие, и Кларк хочет запомнить этот взгляд, чтобы позже перенести на бумагу. — Мы должны протестировать все эти таланты. Я тебе не верю. — Но тебе нужно учиться, а мне нужно закончить эскиз, — она хочет, чтобы идея Лексы выиграла. Она хочет получить подтверждение тому, где находится в приоритетах Лексы. Лекса наклоняется, чтобы пробежать губами по шее Кларк. — Знаешь, как только у меня в голове рождается идея, я уже не могу от неё избавиться. Подтверждение. Но плохое повсюду. — Я в продуктовом магазине. Тебе что-нибудь нужно? — уже поздно, и она вдохновлена очень продуктивным вечером в студии, вдохновлена настолько, что готова заполнить их полки, на которых последние несколько недель совсем не было продуктов. Она может слышать, как Лекса шепчет что-то себе, пока говорит с ней. Скорее всего, читает. — Что-нибудь на завтрак, — наконец отвечает она. Она в библиотеке. Кларк может понять это по тишине на заднем плане, по тому, как девушка шепчет. И она бы злилась, если бы это действительно могло помочь. Лекса знает, что она не хочет, чтобы та находилась там после наступления темноты. Но к этому моменту у них уже было много разговоров на данную тему, и Кларк не может заводить его снова. — Хочешь, я возьму тебе хлопья? — спрашивает она, толкая перед собой тележку по проходу. Лекса быстро отвечает: — Когда в последний раз я ела хлопья на завтрак, Кларк? Она ничего не может поделать со своей реакцией. — Простого «нет, спасибо» достаточно, Лекса. Когда позже вечером Кларк снова проигрывает в голове этот разговор, ей кажется, что она понимает. Лекса занималась. Она была поглощена процессом. Ей было просто не до долгих церемоний. А Кларк надумала и восприняла всё слишком серьёзно, или, точнее сказать, не думала вообще. Ей нужно выяснить, какой вариант верный, чтобы впредь так резко не реагировать. — Ты можешь порисовать за столом? — она наклоняется к тумбочке, чтобы выключить светильник со своей стороны. Её веки опускаются, а на высокой скуле красуется полоска маркера. — Но мне удобно здесь, — это почти хныканье. Но это не должно быть оно, ведь она знает, что обычно не хнычет. Её глаза закрыты, и голова падает на подушку, когда она отвечает: — Мне вставать в 5:30. — Как и мне, — хорошо, что её глаза закрыты, учитывая, как Кларк только что на неё посмотрела. Она садится за стол через тридцать минут, но Кларк бесит, что Лекса не может просто надеть маску для сна, которую она ей купила в начале года, когда они выяснили, насколько всё же мала их квартира. Она ненавидит, что у них этот разговор вообще имеет место быть. У них была хорошая неделя. Ранние вечера, ужин вместе, постель в одно и то же время. В частности, у Кларк была хорошая неделя. Зарплата с надбавкой за дополнительную работу с её «маленькими Джексонами Поллок», как Лекса взяла привычку их называть, плюс запланированная встреча с потенциальным покупателем на следующий день. У неё была хорошая неделя. — Что ты хочешь на ужин? — это естественное продолжение хорошей недели. Ранний вечер. Ужин вместе. Постель в одно и то же время. Лекса снова шепчет что-то себе, и Кларк вычеркивает первый пункт. Она в библиотеке. Никакого раннего вечера. — Мама принесла кое-что в библиотеку, — утверждает Лекса. Звучит так, будто она считывает этот текст с карточки. Кларк может представить её в кабинке для занятий. Маркер в руке (и, возможно, небольшие полоски на скуле), телефон зажат между её плечом и подбородком, глаза просматривают страницу, останавливаясь, чтобы послушать, что она говорит, и затем снова вернуться к просмотру страницы. Она уже знает ответ, но всё ещё надеется на остальную часть хорошей недели: ужин вместе, постель в одно и то же время. Сегодня вечером Лекса может немного задержаться. — Так ты скоро придешь домой? Перелистывание страницы. — Нет, — повторное перелистывание. — Я не хочу, чтобы ты одна шла от метро домой так поздно, Лекс. — Всё нормально, я, наверное, проведу ночь здесь, — отвечает она, как будто тысячу раз не слышала споров Кларк на эту тему. — Много дел. Кларк не ужинает. Ранний вечер. Постель. — Помнишь, ты сказала, что хочешь посмотреть этот фильм? Его показывают прямо за углом в 22:30, — прошло ещё несколько недель или около того с тех пор, как они в последний раз куда-то ходили. Кларк считает, что Лекса откажется. Она провела последние две ночи в библиотеке, и финальные экзамены уже на пороге. По крайней мере, так ей кажется. — Сегодня не могу, — не похоже, что сейчас она находится в библиотеке, но Кларк не может сказать где. Сама она возвращается домой со встречи с клиентом. Её первым постоянным клиентом. — Это вечер пятницы, — она считает, что Лекса откажется, но ещё она думает, что «вечер пятницы» может послужить необходимым толчком. — Тато попросил меня заглянуть к Эйдену. Его несколько дней не было дома. Снова Эйден. Теперь она может слышать печаль в голосе Лексы, но она уже вешает трубку. — Хочешь вечером съездить на Брайтон-Бич? Мама пригласила нас на ужин, — Кларк сразу же ужасает эта мысль, но она не может так легко это выдать. — Я не знаю, — отвечает она, и хорошо, что Лекса звонит – так не видно, что её лицо выдаёт её эмоции. — Из-за них? Ты нравишься им, я обещаю, это так, — она решает, что Лекса, должно быть, не в библиотеке, потому что не похоже, чтобы та разговаривала с ней в перерывах между подчёркиванием текста и чтением. — Я не поверю в это и на секунду, — выходит немного грубее, чем она намеревалась. Она хочет, чтобы это прозвучало как шутка, но теперь тон её голоса присоединился к выражению лица в её предательстве. — Ты провела с ними не больше тридцати минут с момента моего выпуска в прошлом году. — Я могу просто это сказать. — Ну и как они должны тебя узнать и полюбить, если ты не проводишь с ними время? — Подожди. Ты только что сказала, что я нравлюсь ему, — иногда ей хочется, чтобы у неё была запись этих разговоров. Она может поклясться, что Лекса сказала именно это, и если Кларк уже нравится ему, то зачем её отцу проводить с ней больше времени, чтобы добиться этого же. — Ты нравишься им. — Я не нравлюсь ему, Лекса, — правда вырывается наружу. В сотый раз, как ей кажется. Как и во всём остальном, здесь нет ничего нового. Это восходит от времени её выпускного. — Ну и ладно, с меня хватит этого спора. Вечером я иду туда на ужин. — Прекрасно. Полагаю, ещё увидимся сегодня. — Я, наверное, останусь на ночь, — это ново. — Хорошо, тогда увидимся завтра утром. Каждая ссора кажется мелочной самой по себе, но вместе взятые они сбивают Кларк с ног. Это ещё даже не середина второго семестра Лексы, когда она чувствует себя полностью затоптанной. Она хочет переждать, пока всё не уляжется. В первый раз она провела так два года. Она уверена, что всё наладится. — Ты не понимаешь. Ссора началась по телефону. Лекса была бы рада по телефону её и закончить, но Кларк сказала, что ей нужно вернуться домой. Что-то в том, как она это сказала, заставило Лексу появиться в дверях через девяносто минут. — Помоги мне. Заставь меня понять. Потому что ты права, я не понимаю, и я абсолютно несчастна. — Это касается нас обеих. — Так сделай что-нибудь с этим. Останови. Это та же ссора, что и обычно, хотя все они начинаются немного по-разному. Эта началась с того, что Лекса передала Кларк, что её родители приглашают их обеих на ужин в Брайтон-Бич, в частности Кларк. Она решила, что это, как обычно, была уловка, чтобы понравится семье Лексы, когда они очевидно её ненавидели. Она так и сказала, не сумев ничего с собой поделать. Лекса возразила, что было не так типично. И, возможно, именно это её завело. Лекса возразила, и она сорвалась на ней. Всё вышло наружу. Началось с небольшого. С поздних вечеров в библиотеке. С несостоявшихся свиданий. С постоянной учёбы. Потом темы стали значимее. Родители Лексы. Затем всё обернулось ссорой на тему, которую она всячески пыталась подавить. Темой о том, счастлива ли Лекса на самом деле. И всё привело к этому. Лекса, в слезах, стоит перед ней. Лицо красное, кулаки сжаты по швам брюк. — Я могу спасти их, — это начинается с простого шёпота. — Ты ведь знаешь это, верно? Ты знаешь, каково это, Кларк. Я отвезла тебя на Брайтон-Бич, когда мы впервые переехали сюда. Я показала тебе всю свою жизнь, — а заканчивается сморщенным лицом и дрожью в голосе. Она не просто ненавидит видеть её плач. Она не может вынести его вид. Как только слёзы наполняют её глаза, Кларк тоже может почувствовать их в своих. Когда слёзы текут по её щекам, слёзы Кларк тоже падают на пол. — Мой папа, — она несколько раз подряд хватает ртом воздух и смахивает слёзы, её дыхание тяжёлое и прерывистое, — всё, что он делает – это работает. Тот день, когда ты встретилась с ним на выпускном, был его первым выходным на моей памяти. Моя мама не говорит по-английски. Она в тупике. Если бы Эйден всё ещё учился в школе, то, возможно, я могла бы поступить как-то иначе, попробовать что-то ещё. Но я не могу, потому что мне нужно спасти и его тоже. Она не может больше её слушать. Слишком больно видеть её такой, слышать её такой. — Ты не можешь быть всем и для всех, — она говорит это слишком быстро и знает, что эти слова не помогут, как только произносит их. — Они приехали в Америку ради меня не для того, чтобы я так с ними поступила. Двадцать лет назад они оставили свои семьи и друзей и отправились в это изнурительное путешествие сюда. Мне было три года. Мама была беременна Эйденом. Ты можешь себе представить: уезжать от всего, что ты знаешь, ради трёхлетнего и ещё неродившегося ребёнка? Прочь от своего языка, своей карьеры, своего дома? И здесь они только работают, работают и ещё раз работают. И когда ты думаешь, что они уже перестали работать, они всё ещё работают. Это всё для нас. Для меня и Эйдена. Вот как я должна поступить со своей жизнью, Кларк. Я должна отплатить им за все эти жертвы, за их желание чего-то лучшего для нас. — Я не понимаю, почему ты не можешь помочь им и в то же время заниматься тем, что тебе нравится? — Я зашла уже так далеко. Я очень, очень близко. Я закрыла кредиты. Мне осталось просто ещё два года. И пока я получаю только наивысший балл. Я лучшая в группе. Если продолжить в том же духе, я гарантированно найду подходящую работу в одной из лучших фирм. Однозначно на шестизначную сумму. — И невыносимую на столько же, — Кларк делает шаг к ней навстречу. Она хочет протянуть руку, чтобы вытереть слёзы со щеки девушки, но она никогда не делала этого раньше. Они никогда не делали этого раньше. Не в этой жизни, и не в предыдущей. Она удерживает руки при себе и шёпотом проговаривает: — Как думаешь, что произойдёт, когда ты окончишь учёбу? Ты внезапно полюбишь заниматься этим? Лекса смотрит мимо неё. Кажется, что всё замерло, и она не может сказать, как долго это уже длится. Но когда Кларк смотрит на Лексу в следующий раз, та уже сидит на краю их кровати, опустив голову на ладони и зарыв пальцы в копну спутанных волос. — Я люблю тебя, Лекса. — Я тоже тебя люблю, Кларк, — звук заглушается её руками, — очень сильно. — Я не могу. Этот момент вспыхивает быстро. Слишком быстро. Взгляд Лексы на ней. Её глаза широкие и в панике. — Не можешь что? — Не могу продолжать делать это. Это внетелесный опыт, и на короткий миг в её голове появляется вопрос: «Что, если ей каким-то образом предстоит испытать третью жизнь? Что, если она прожила эту жизнь достаточно неправильно для того, чтобы её снова швырнуло в её повтор?». — Пожалуйста, не делай этого со мной. — Это ради нас обеих. Нам это нужно. — Нет, — Лекса отталкивается кулаками от кровати, подрываясь. — Не говори, что мне нужно, — рычит она сквозь стиснутые зубы, затем, спустя мгновение, возвращается на кровать, прячет лицо в руки и шепчет: — Как же я это сделаю без тебя? — Сегодня я переночую у друга в Джерси. — Нет, Кларк… пожалуйста… — звук её голоса затихает во всхлипах. Кларк целует Лексу в лоб и уходит. Она успевает добраться до аллеи за их домом, прежде чем согнуться пополам и вывернуться наружу. Её друг отвечает на телефон на втором гудке и проезжает больше часа, чтобы забрать её, всё ещё рыдающую, в переулке. На следующий день из Джерси она звонит маме. — Я рассталась с ней. — Что? — Я рассталась… — Я слышала. Я просто не могу в это поверить, Кларк. — Серьёзно, ты не можешь поверить в это, мам? Я говорила тебе, в прошлом году. О той ужасной ссоре на её выпускном? О её ужасных, ужасных родителях. Я так сильно их ненавижу. То, что они сделали с ней. Что она позволила им с собой сделать. — Это точно конец? — Я думаю так. — Ох, Кларк. — Я несчастна, мама, я ненавижу возвращаться в нашу квартиру, я боюсь с ней говорить. Всё, что я хочу сделать, это запереться в студии и никогда оттуда не выходить. — Приезжай домой, дорогая. Хотя бы на выходные, я не работаю. — Хорошо. Пребывание дома не улучшает ситуацию. Иногда ей от этого становится даже хуже, потому что её не должно здесь быть. Её домом должен был быть Нью-Йорк. Её домом должна была быть Лекса. Они не говорят об этом до утра после её первой ночи дома. Она почти не спала, но встаёт на запах бекона и блинчиков поздним утром. Отсутствие сна привело к тому, что ранним утром она отключилась намертво. — Она несчастна, что делает несчастной меня, — говорит она между глотками чёрного кофе. — И всё намного хуже, чем в прошлом году. Всё, что она делает, это учится и ходит на занятия. Но она не откажется от всего этого. Такое чувство, что её родители – кукловоды. Они заставляют её заниматься этим, и она просто позволяет им дергать за нити. Её маме требуется время, чтобы всё обдумать. — А чего хочет она? — Что ты имеешь в виду? — Раз она не хочет быть в юридической школе, чего она хочет? — Ей нравилось работать на Сенатора. У неё была стажировка летом, когда мы начали встречаться, и этим летом она на него тоже немного поработала. Кажется, ей нравится этим заниматься. — Ты думаешь, что она хочет заниматься именно этим? — вопросы сводят Кларк с ума. Она просто хочет, чтобы её мама сказала ей, что всё будет в порядке. — Я думаю, что она хочет угодить своим родителям. Когда мы расстались, она рассказала о том, скольким они пожертвовали и продолжают жертвовать, чтобы предоставить ей лучшие возможности. — Её можно понять. Это не что-то, с чем тебе или мне приходилось сталкиваться, но, знаешь, это истории многих детей из семей иммигрантов. — Но как они могут жертвовать, чтобы дать ей возможности, если она увязла в чём-то, что ненавидит? Я бы совсем не стала называть это возможностью. — Она хочет угодить родителям. — Да, и она несчастна, делая это. Я не могу быть несчастной рядом с ней. Её мама улыбается, и это сводит её с ума ещё больше. — Такая же, как твой отец. Всегда хочешь всё исправить. Иногда, малышка, есть вещи, исправить которые мы не способны. Она не плакала после аллеи, с той ночи, но сейчас всё накатывает на неё с новой силой. — Что мне делать? — спрашивает она между тяжелыми вдохами и всхлипами. — Я так много вложила в эти отношения. Годы, — она почти позволяет словам соскользнуть, но не проговаривается, сколько именно лет. С двадцати одного до двадцати четырех в первый раз, и с семнадцати до двадцати трёх во второй. Всего девять лет. — Я знаю, детка, — её мама обходит стол и притягивает её голову к своей груди, проводя пальцами по коже головы. — Но ты не можешь это исправить. Если ты хочешь её, то, может быть, она сама всё исправит. — Она не станет. — Она борется за тебя больше, чем ты думаешь. Это второй раз, когда её мама говорит о Лексе что-то, что заставляет её вспомнить о том дне рождения, где она проснулась и увидела их вовлеченными в глубокий разговор. Это заставляет Кларк задуматься, откуда та так хорошо знает Лексу. Это потому, что она знает других людей вроде неё? Или из-за сходства между её отношениями с Лексой и отношениями её мамы с её папой? Или, может быть, это потому, что она тоже проходит это «по второму кругу»? А может, это и вовсе ничто. Может, это просто что-то, чтобы Кларк почувствовала себя лучше. — Я больше не могу сражаться за неё. — И не надо. Сделай перерыв. Если вам суждено быть вместе, она исправит всё сама и найдёт путь назад. Возможно, так всё всегда и должно было быть. А возможно, она действительно вздрючила ход вещей, и её настигли последствия. Она обдумывает всё с самого начала. Может быть, дело в том первом случае, когда она испытала судьбу: присоединение к команде Мэриленда на суде. Шестнадцатилетняя Кларк никогда не присоединилась к инсценировочному судебному разбирательству. Может быть, дело в знакомстве с Лексой на турнире, обмене почтами, а затем электронными письмами. Может, в проведении большего количества времени со своей мамой или встрече с родителями Лексы на выпускном, или несогласии занять пост проектного менеджера. Или, возможно, всё в такой простой вещи, как упаковка лавовой лампы в день переезда, окружении её газетами и подушками, как будто спасение пятнадцатидолларовой лампы от её печального судьбоносного конца каким-то образом уберегло бы от этого же конца её саму. Тем не менее, она искушала судьбу, и казалось, что судьба всегда работала ожидаемым путём. Но теперь есть это. Они с Лексой должны были быть вместе в двадцать три. Это не совсем счастливое «вместе», но лучше уж так, чем быть одной, думает она. Вот только она сделала это. Она только что порвала с Лексой. Возможно, это тот момент, когда она вернётся к реальной жизни. Она мечтает о реальности. О двадцати четырёх. Первых двадцати четырёх. Их двуспальной кровати, полной подушек и книг по закону, прижатой к стене спальни. Лекса переворачивается, со слегка приоткрытым ртом, когда Кларк притягивает её ближе на свою половину кровати. Её девушка хмурится во сне. Она хочет всё назад, потому что эта жизнь кажется намного хуже. Она была вынуждена снова пережить смерть своего отца. Вынуждена наблюдать, как скорбит её мать. Вынуждена участвовать в неумолимой и непреодолимой борьбе за счастье женщины, которую любит. Вынуждена знать, что будет впереди, и быть не в состоянии что-либо изменить.