I'll change for you

      Первый день добровольного заключения в собственной спальне прошёл для Йена без значительных вылазок в остальную часть дома. Сил хватало лишь на прогулку до кухни, чтобы под настойчивым взглядом сестры взять свою порцию и уйти в комнату, по пути к которой рыжик смывал содержимое тарелки в унитаз. Аппетита не было абсолютно, и единственное, что за это время переварил желудок парня — чай. Хотя будь его воля, Галлагер не вылазил бы из своего убежища никогда.       Когда прежний и теперешний миры пересеклись друг с другом, внутри Йена что-то надломилось, и теперь он ничем не отличался от зомби, который питается мозгами и свежей плотью. Только он не ел. Ничего. Он даже не вылазил в маленьких фургончик, который стоял на их заднем дворе, в котором очень часто раскуривал косяки. Сейчас он доставал пачку «Marlboro» и выпускал клубы дыма через открытое окно. Было плевать, что комната будет полностью пропитана запахом сигарет, потому что, наверное, именно этот запах не давал ему сейчас сдуться окончательно.       Во время маниакальной фазы, Йен точно ушёл в отрыв, принимая и пробуя всё, что ему предлагали и предлагал он сам себе. В один момент, когда точно он уже не помнил, Галлагер очутился в гей-клубе, в котором какое-то время танцевал. Его работа заключалась в стриптизе на сцене, а так же время от времени приватных танцев для особо богатеньких извращенцев. Однако же он никогда не занимался проституцией, не за деньги, не без них. Хоть и трахался он без разбору, но это не было тесно связано с его «работой».       Однажды, когда очередной шибко умный богатей решил, что именно для него Кёртис сделает исключение, Йен, как и всем остальным, отказал. Дарен — имя, мужчина назвал его ещё перед началом, пошло нашёптывал его с остальными словами на ухо танцору. Он сильно взбесился, когда получил отказ, и, замахнувшись, приготовился ударить бедного мальчика, однако того вовремя оттащили охранники заведения. Они следили за особо буйными клиентами, которые были не прочь распустить руки без взаимного согласия. Дарен кричал какие-то угрозы, пока его ещё могли слышать, клятвенно обещая Йену, что тот поплатится за свой сучистый характер.       Его состояние несколько походило на те моменты из длительных депрессий, из которых он и сам не желал выходить, однако сейчас мозг хотя бы воспринимал слова родственников, которые время от времени ему что-то говорили. Фиона даже начала беспокоится о состоянии брата, когда заметила отстранённый взгляд, однако когда тот спустился за ужином, та смогла облегчённо вздохнуть. Она совершенно не ведала, какая борьба сейчас шла в голове рыжего. Хотелось слечь в кровати, опять отвергая внешний мир, закрываясь в собственном, в воображаемом. Но он вспоминал моменты его длительных залежей в грязной постели, когда абсолютно никто не был в состоянии достучаться до Йена.       Прошло три дня его самобичеваний, когда старшая Галлагер зашла к нему в комнату, тихонько скрипнув дверью. Ожидая увидеть брата в привычном для него сне, Фиона лицезрела Йена, который сидел на кровати, неизменно глядя в одну точку. В таком состоянии он тоже проводил значительную часть своего времени. Он отказывался отвечать на любые вопросы по поводу своего избитого лица, раздражительно фыркая на дохлые попытки его всё же допытать.       — Так ты… — указав на лицо брата жестом, запнулась на полуслове девушка, — так и не расскажешь, где заработал эти синяки? — младший резко закатил глаза, желая, чтобы это расценили за ответ. У него вышло. — Что же, ладно, тогда… Эм, когда ты собираешься вернуться в школу? Йен! — прикрикнув, попыталась вразумить брата брюнетка.       — Слушай, — устало потерев переносицу, начал парень, — я не хочу сейчас это обсуждать, окей?       — Нет! — слишком резко для его привыкших к тишине ушам воскликнула девушка. Йен тут же скривился, состроив гримасу боли. — Нееет, — уже чуть тише протянула Фиона, — Йен, ты должен вернуться в школу, и… Готовься, что завтра ты уже будешь там. — словив на себе разгневанный взгляд, она продолжила, — если ты так сильно переживаешь за своё личико, то я могу одолжить тебе своего тональника, чтобы скрыть. — брюнетка уже в открытую насмехалась над измученным человеком, который устало на неё взирал из-под опущенных ресниц.       — Нарываешься, ведь, Фи! — резонно отметил рыжик, всё так же не поднимая головы. Он будто налилась свинцом, поэтому он не решил утруждать себя ещё и этим.       — Ох, боже. В общем, ты как хочешь, но завтра дома больше не отсиживаешься! — Присев рядом со сгорбившимся подростком, девушка слегка приобняла его, после затягивая в крепкие обнимашки. — Даа, давай. — широко улыбнувшись, попросила она, с удовлетворением ощущая ответ на её телячьи нежности.       Ну и что? Он тоже человек, и может позволить себе слабость, пусть даже и в виде слёз, в этот раз добровольно стекающих по его лицу. Без лишних всхлипов, парень мочил футболку своей сестры, которая теперь взобралась коленями на чужую кровать, отдавая собственное плечо для чужих нужд. Сейчас она выглядела так по-домашнему: волосы, собранные в хвост, вылазили уже в разные стороны, за счёт обильной работы по всему дому.       Фиона начала незамысловатыми движениями водить рукой по предплечью подростка, не говоря никаких слов для утишения. Выучила уже, что для парня это нисколечко не лучше, он воспринимает лишь безмолвную поддержку. А выпытывание у него чего-то — сулит какой-нибудь депрессивный период. Однажды в детстве, когда он впервые подрался в школе, семья окружила того со всех сторон, сыпля на бедного мальчишку нескончаемый поток всяких разных вопросов. И если до этого тот стойко держался, играя роль взрослого мужчины, то после натиска его близких позорно расплакался.       Неважно, что каждый твердил о том, что иногда плакать от негодования или какого-то огорчения — вполне нормально, но Йен всегда свято верил, что это унижение, он всегда так считал и по сей день не сменил своего мнения.       Ничего бы не выдало его минутной слабости, но красные глаза и припухший нос — спалили бы парня перед каждым. Вечные его враги в таких делах. Когда в двенадцатилетнем возрасте он забивался в уголке ванной, мелко подрагивая от беззвучных рыданий после его каждодневных истязаний в школе, старшему брату его выдавали с потрохами именно глаза и хлюпающий нос. Он слышал комментарии и обсуждения у себя за спиной, потому как в открытую такого больше никто не делал, благодаря его лучшему другу. Чтобы не выглядеть плаксивой сучкой перед парнем из-за, вроде как, незначительных вещей, он никогда не расклеивался в открытую. А Лип, который палил его каждый раз, всё время пытался допытаться о том, что же всё-таки стряслось, но лицезрел лишь большие рыдания от негодования и обиды. Обиды на брата, за то что он не понимал и всё время лез не в своё дело; за обиду на себя и ужасного актёра, в которого он мог превращаться в такие моменты; обиду на этих двуличных крыс, которые подставляли его перед учителями и пакостили ему исподтишка.       Йен терпел такое слишком по-долгу, потому мог расплакаться из-за незначительной вещи в любой момент. Например, из-за невкусно заваренного чая. Ну что, чай, и ты настроился против рыжика, да? М? ММ? ~       Ладно, он не какой-нибудь сопливый ребёнок, который будет избегать школу из-за какой-то мелкой стычки со своим прошлым. Всё ведь хорошо обошлось, так? Конечно, он мог не среагировать как надо и те ребята превратили бы его в кровавое месиво, однако же он дал отпор, и теперь он не будет ходить с фаршем на месте лица. Может, стычка и маленькая , только из-за того, что Йену удалось отвертеться, но всё же.       Сейчас на мордашке парня красовалась небольшая ссадина возле губы из-за сильного удара в челюсть, которая при неверном движении продолжала кровоточить. И так же небольшой синяк, примерно в том же районе. Ничего страшного, если не трогать слишком пострадавшие рёбра.       Проблема была лишь в пропавшем телефоне, который он, видимо, выронил когда убегал от тех ребят. Денег на новый у них определенно не было, поэтому Йен категорично не знал ответ на вопрос, что же ему делать.       Медленно убирая вещи в свой шкафчик, он почувствовал, как его тело пригвоздили к этому же бедняге. Перед Йеном стоял взбудораженный брюнет, который, заметив синяки на его лице, ослабил хватку, удивлённо на того уставившись.       — Отпусти, — сделав вид, что не заметил странного взгляда Микки, невозмутимо попросил Йен. Однако тот, снова приобретая свою решимость, начал говорить.       — Слушай, без нормальной причины и объяснений ты свалил на четыре дня, — высоко поднимая свои тёмные брови, вопрошал парень, — так где? И теперь ещё один вопрос: что это и откуда? — окидывая взглядом его повреждения, удивился Милкович.       — Слушай, мой младший брат заболел и я сидел с ним, а это, — придумывая себе очередное не правдивое оправдание, задумался Галлагер, — со старшим братом — Липом. Мы с ним часто дерёмся. — беззаботно пожав плечами, закончил своё враньё рыжик.       — Можешь не врать мне? — случайно задев локтём ребро своего одноклассника, Микки услышал болезненное шипение, которое было тут же прервано. С ужасом посмотрев на то место, до которого только что дотронулся, Милкович еле удержался от того, чтобы не вздёрнуть футболку и осмотреть свою находку. Поэтому спешно захлопнув шкафчик возмущающегося Йена, он поволок того в туалет, не желая слушать отмазки про то, что у него скоро урок в другом крыле, и что опаздывать никак нельзя. Кому он врал, у них сейчас совместный английский в кабинете, который находился недалеко от уборной.       — Итак, показывай! — указав вниз, приказал Микки, складывая на груди руки. — Ну давай, Йен, не отмазывайся.       — Боже, ничего такого, просто ты сильно на… — однако договорить ему не дали, потому как Милкович самостоятельно поднял полы его майки, лицезря огромный синяк, достигающий размеров на половину тела самого мальчика. Боже.        — Йен… Ты должен сказать мне правду, — не было приказа, лишь отчаянная просьба. Галлагер закатил глаза, громко цокая языком. — Да бля, пожалуйста!       Глубоко вдохнув, Йен уселся на подоконник, кривясь от боли в области живота. Сперва рассказал про «Ласточку», а после про случай с Дареном, не смелея углубиться в подробности его своеобразной работы. Он никогда не воспринимал угрозы со стороны недовольных клиентов всерьёз, и по сей день не боялся наткнуться на кого-то из них. Он абсолютно не имел понятия, почему и за что к нему прикопались те ублюдки, однако услышав смутно запомненное имя, понял что, а главное — к чему.       Весь рассказ Микки слушал с нахмуренными бровями, практически не изменяя своего выражения лица. Какого хера вообще? Какого хера Йен вообще забыл в таком месте? Об этом они поговорят позже.       Так думал Микки, но Галлагер твёрдо решил, что он никогда не узнает о тонкостях биполярного расстройства, и о том, что же он вытворял во время маниакальной фазы. Может, они и сдружились, но он однажды уже доверился своему другу. Как тогда казалось — лучшему. Кхм, не об этом же…       А Микки в то время думал, что не к чему Галлагеру кое-что знать. Того, что он, например, наведался к нему домой за время его отсутствия. ~       Не застав Йена в школе, Микки немного заволновался. Но мало ли, он мог прийти и на второй урок. Проспал, а с кем не бывает? Однако конопатый засранец не пришёл в тот день вообще, чем больше заполонял собой голову Милковича. Но господи, один день, ничего страшного. Телефон можно и завтра отдать, так что Микки, отправившись домой чуть раньше, чем положено, выпил там бутылку пива, с облегчением заваливаясь на диван.       Он проспал в таком положении практически до окончания дня, однако проснулся от навязчивого звонка. Как оказалось, чужого телефона. На дисплее светилось имя какого-то Липа, что раздражило Милковича.       Что? Да неее, Мик, ты же не ревнуешь.       Только если самую малость, уверил себя Милкович, решая всё же принять вызов.       — Да? — заплетаясь языком, не до конца проснувшись, ответил брюнет.       — Эм… Йен?.. — не доверяя охрипшему голосу, спросил парень.       — Оу, ну… нет, он забыл телефон у меня, — замявшись, Микки понял, что всё же хочет послать этого Липа нахрен, однако сдержался, — мы с ним, э-э-э… друзья. Да. А это кто?       — Ну, я Лип — старший брат твоего друга, — заметно расслабившись, выдал теперь не-какой-то-мудак, после снова становясь серьёзным, — вообще-то, я беспокоился за Йена, и надеялся застать его.       — А что случилось? — напрягаясь, поинтересовался Милкович.       — Ну, наша с ним сестра звонила, и попросила поговорить с Йеном о его состоянии, — так, ну что же, если это всё из-за вчерашнего, то Милковичу ничегошеньки не понятно, — с ним происходит что-то странное, по её словам, но разговаривать на эту тему тот отказывается. Мы уже подумали, что него снова деп… — оборвав себя на половине фразы, будто сболтнул лишнего, Лип перевёл тему, — но приехать я не могу, так что решил позвонить. Кхм, а ты не знаешь, что произошло? — знал бы, не всполошился бы так.       — Не, чувак, понятия не имею, — пожав плечами, ответил Микки и сбросил звонок.       Это становится интересным, ведь вчера Йен ушёл с вполне себе нормальным настроением, а сейчас он отказывается говорить о том, что с ним, оказывается, что-то ещё и случилось. Какого хрена вообще? Микки всё больше приохриневал от ситуации. И да, что же, видимо безмятежный вечер за просмотром телевизора откладывается, а брюнет сходит выяснить причину поведения Галлагера. Потому что хули?       На улице, вообще-то, было довольно зябко, и Микки решил, что стоит одеваться теплее теперь. Он не тратил слишком много времени на поход дому Йена, добравшись туда минут за пятнадцать.       Он как-бы и не ожидал, что дверь ему откроет сам Галлагер, однако всё равно растерялся, увидев на пороге низкорослую брюнетку, которая слегка подрагивала от внезапного холода. Это, скорее всего Фиона — старшая сестра Йена. Сейчас она в упор глядела на брюнета, недоумевая, кто это вообще.       — Эм, кхм, я к Йену, — лицо девушки нахмурилось, пока та что-то решала, перед тем как выдать:       — А Йена, вообще-то, нет дома, — враньё, просто Галлагер знала, что он всё равно не захочет сейчас никого видеть. Да и, честно говоря, не хотела, чтобы его видели таким — побитым (и в прямом и в буквальном смыслах), потерянным и испуганным. Тем более, она сама до сих пор не знает причину такого поведения, но решила, что сейчас выяснять всё равно бесполезно. Брат слишком часто убегал от подобных тем, однако же сейчас отвертеться не выйдет. Но что же, этому парню не обязательно знать, что она соврала, тем более, она даже не знает, кто это такой.       Пожав плечами, мол: «парень, я не знаю, чем тебе помочь», она закрыла двери прямо перед носом Милковича.       Это даже выбесило парня, потому что он абсолютно ничего не понял. Но обязательно выяснит...