Девять дней до начала, восемь дней до конца

      Кагеяма стоял напротив матери теперь уже самого важного для него человека и смотрел ей прямо в глаза. Хинату он только что с превеликим трудом убедил вернуться в комнату, поскольку у того все еще проглядывалась истерика. К тому же Тобио показалось, что Шое шмыгает носом не только от слез — посиделки в ночной росе тоже могли внести свою лепту. Да и ногу его не мешало привести в порядок, так что Нацу побежала за братом, на ходу успокаивая и размахивая пакетом льда.       Кагеяма присоединится к ним позже и обязательно зачитает этой ходячей проблеме пару лекций о здоровье, но сейчас у него есть разговор посерьезнее. Разговор с его матерью.       — Я не буду Вас уговаривать не уезжать, — спокойно сказал Кагеяма, тщательно подбирая слова. Он прекрасно сознавал всю важность этой беседы, и они с ней обязательно поговорят о его дальнейших отношениях с ее сыном, однако сперва нужно кое-что уладить. — Но, пожалуйста… Можно… Только сегодня…       — Хочешь остаться с ночевкой? — Хината-сан поняла его с первой попытки. Наткнувшись на удивленный взгляд, она вздохнула. — Прости, я видела вас во дворе и слышала ваше признание.       Внутри Кагеямы все похолодело. Любая мать после такого разозлится, и это будет полностью правильной и понятной реакцией. Теперь ему определенно не разрешат остаться. Скорее всего его просто выставят, и чем быстрее, тем лучше, но… Ему не хотелось расставаться с Хинатой, зная, что он улетит уже следующим утром. И как же он был рад, что догадался спросить у Нацу о дате и времени вылета.       — Ладно, оставайся, — решение Хинаты-сан тяжелым валуном прошлось по неподготовленной голове. — Но смотрите без глупостей, — грозно добавила она, прежде чем Кагеяма хоть как-то отреагировал. — Ты, конечно, хороший парень, не спорю. Дружить — дружите, но отношения такого рода… Это уже слишком. Надеюсь, ты меня понимаешь?       Тобио понимал. Как мать, она желает своему сыну счастья и хорошую семью, настоящую семью: с детьми, внуками, правнуками. Кагеяма же этого ему не сможет дать никогда. Если только впоследствии Шое вдруг не взбредет в голову кого-нибудь усыновить. А если серьезно, то Тобио даже не знал, согласится ли Хината провести с ним всю свою жизнь. Может, он уже через год в своей Америке передумает, может, даже забудет о нем. А может, Шое и вовсе встретит там кого-нибудь другого и… От подобных мыслей защемило в груди и вскружило голову, чуть ли не вызывая тошноту.       — Я жду ответа, — голос Хинаты-сан, слегка недовольный отсутствием реакции на ее слова, с корнем вырвал парня из рвавших на куски сердце мыслей.       — Я Вас понял, — он кивнул, не поднимая глаз на собеседницу, и развернулся к комнате Хинаты. Он знал, что стоит ему увидеть Шое, как сразу же станет легче. Хотя бы немного. Он также знал, что их чувства друг к другу не одобрят и назовут чуть ли не отвратительными. Знал и все равно оказался не готов. Знал, но это не значит, что ему совсем не будет больно.       Кагеяма толкнул дверь почти с ненавистью к самому себе за то, что позволил всему этому случиться, что позволил Хинате так просто влюбиться в него, что и сам влюбился в это маленькое недоразумение. Но от одного взгляда на Шое, лежавшего на кровати в обнимку с подушкой, уткнувшись в нее лицом и глуша непрошенные рыдания, на сердце стало теплее. Хотя уже через секунду его стала кусать совесть за то, что довел любимого до такого состояния.       — Ну, вы тут поговорите, а я пойду, — Нацу, все это время гладившая брата по спине и прикладывавшая сползавший с щиколотки мешок льда, слезла с кровати и тактично юркнула за двери. Ее маленькие шажки с шумом пролетели по ступенькам и, завершив легкий бег по лестнице громким прыжком, окончательно стихли. Это послужило Тобио своеобразным сигналом к действиям, вот только он совершенно не знал, что делать.       — Ты как? — встрепенувшись, он осторожно приблизился к хозяину комнаты и опустился на край матраца, у ног Хинаты. Шое неопределенно шмыгнул носом в наволочку. — Ну же, Хината, прекрати. Я не стану портить отношения с твоей матерью.       О том, что отношения с ней, возможно, испортились уже, он благоразумно умолчал: Хината и так не в лучшем состоянии.       — Да почему сразу портить?! — Шое рывком сел на кровати, швырнув в Тобио полный злобы и обиды взгляд.       — Потому что она не намерена оставлять тебя тут, со мной! Особенно после недавнего! Нас заметили! — Тобио поздно сообразил, что повысил голос и вообще вскочил с кровати. А ведь он не собирался говорить Хинате о том, что их видели и что теперь их отношения под огромным вопросом. Проклиная себя, Кагеяма сел обратно, вперившись взглядом в деревянный пол. Шое озадаченно глянул на его ссутулившуюся спину, не понимая, о чем тот говорит. Недавно что-то случилось? Ну, они встретились у магазина, пили чай, потом играли… О да, случилось. Хината вмиг покраснел до ушей, вспомнив это «недавнее» и покосившись на окно, вид которого как раз выходит на ту злосчастную сетку. Он и не думал, что признается, совершенно не думал. Да и не он ли собирался уехать молча и увезти свои чувства с собой, в Америку? Теперь это уже было невозможным.       — Прости за это, — вдруг пробормотал Тобио, — я не хотел на тебя кричать.       — Эт-то ты меня прости, — промямлил Шое, утыкаясь лицом в подушку, уже перекочевавшую на коленки, и все же вытер противную соленую влагу, все равно она только и делала, что щипала глаза да искажала обзор.       — Так-то лучше, — Кагеяма заметил его манипуляции, бегло осмотрев заплаканное личико в надежде больше не увидеть на нем слез, и удовлетворенно кивнул.       Хината честно приводил себя в порядок и пытался успокоиться, вытираясь какими-то салфетками, поэтому Тобио решил не мешать ему. Вместо это он занялся более интересным для себя занятием — изучением комнаты этого маленького огненного бедствия. Прежде Тобио не бывал здесь, поэтому каждая мелочь привлекала его внимание и казалась чем-то необыкновенным. Хотя сейчас здесь, пожалуй, изучать было нечего: в воздухе буквально витал скорый переезд.       Но кое-что все-таки еще было не убрано. Например, маленькие квадратные часики из стекла, одиноко ютившиеся посреди прикроватной тумбы из светлого дерева, голая столешница которой из-за свободного, ничем не заставленного пространства казалась огромной. Если стрелки на пыльном циферблате идут правильно, то сейчас половина одиннадцатого вечера — именно вечера, поскольку ночь для Кагеямы наступала лишь после двенадцати. Но так как эти часы остались единственными во всем доме, поскольку все другие Хината-сан успела разложить по сумкам, то оставалось верить им: ну не станет же Шое ставить в комнату неисправные часы?       Кагеяма и сам не заметил, как увлекся разглядыванием этой единственной оставленной вещи, казавшейся ему сейчас такой же брошенной, как и он сам. Покрытое тонким слоем пыли прозрачное стекло, обрамляющее черный корпус, внутри белый циферблат с черными цифрами, названием фирмы, надписью «Кварц» и четырьмя стрелками, устроившимися ровно между этими записями: две толстые черные — длинная и короткая, — одна тоненькая длинная красная и короткая желтая, чуть потолще соседки. У часов виднелись стеклянные ножки-подставки и чуть-чуть побитый верхний левый угол.       Сердце Тобио сейчас, наверно, выглядело точно также: застекляневшее, запыленное, надтреснутое.       — А, это мой старый будильник, — сказал Хината, очевидно, заметивший затуманенный взор Кагеямы, и громко высморкался, особо не церемонясь и уж точно не стесняясь. — Но он не рабочий, только время и показывает.       — А можно… — Кагеяма на секунду замялся. — Можно после вашего… отъезда, — это слово, ровно как и мысль, до сих пор давалось ему с трудом, — я заберу его себе?       — Э?       Поняв, что ляпнул, Тобио залился алой краской чуть ли не до пят. Ему не так уж и нужен этот будильник, тем более неисправный, но это — вещь Хинаты, и она все еще хранит его запах и запах его комнаты.       — Зачем? Он же сломанный.       — Но он твой.       Какое-то время Шое озадаченно глядел на Тобио, пока на его лице вдруг не просквозило озарение.       — Вот оно что! — понимающе воскликнул парнишка и шмыгнул к стоявшему у кровати рюкзаку. Достав оттуда просто неописуемое количество брелоков и туристических значков, Хината придвинул к Кагеяме половину и вновь полез в рюкзак, в глазах Тобио теперь ставший бездонным. — И это бери, — заявил Хината и натянул на юношу зеленую кепку. — Теперь твое!       Кагеяма хотел было заикнуться, что не носит подобное — он вообще никаких головных уборов не носит, кроме зимних, — но вовремя заткнулся, смутившись и уставившись в пол. Взгляд наткнулся на горстку разноцветных значков, оставленных у его ног.       — Спасибо…

***

      Несмотря на явно ночное время, спать совсем не хотелось, да и тратить те оставшиеся мгновения, что им дозволили побыть вместе, на такие глупости, как сон, казалось сродни преступлению. Потому, наспех настрочив сообщение родителям о том, что он останется на ночь у друга, Кагеяма уверенно схватил Хинату за руку и потащил прочь из комнаты. Впрочем, тот и не сопротивлялся, позволяя себя уволочь в неизвестном никому, кроме Кагеямы, направлении.       На первом этаже их встретила Хината-сан, все еще возившаяся с вещами.       — Мы на улицу, — оповестил ее Шое, прежде чем его окончательно утащили за порог. Женщина озадаченно моргнула, но предпринимать что-либо не стала. Не запираются в комнате, заставляя думать о всяких непотребствах, и ладно. Ночной свежий воздух еще никому не вредил.       — Куда пойдем? — спросил Хината, когда они вышли за пределы двора, и его счастливая улыбка стала веским поводом подняться настроению и Кагеямы.       — А без разницы, — хмыкнул Кагеяма, в открытую смотря на бледное лицо и большие карие глаза, блестящие неподдельной радостью. Видеть Шое именно таким, особенно после всего пережитого, оказалось подобно высшему блаженству.       — Ну, тогда держись, — Хината, все еще крепко сжимая Кагеяму за локоть, хитро прищурился и, пока ему не возразили, бросился в направлении набережной. Тобио молча позволил себя утащить не пойми куда, мысленно зачем-то отмечая, что только что они, кажется, поменялись ролями.       Ночной воздух приятно холодил кожу и встрепывал волосы. Шое бродил по цементному бордюрному ограждению высотой с половину метра, разделявшему воду и сушу, как в скором времени их с Тобио будет разделять огромное расстояние в десять тысяч и семьсот двадцать девять километров — Шое лично считал как-то накануне.       Но прямо сейчас Кагеяма шел рядом, в любой момент готовый поймать, если Хината очень уж увлечется и не удержится на ногах. Отдаленные огни зданий и заведений и аромат распластавшейся за бордюром реки вместе с всплесками беспокойных волн вспышкой и песней доносились до глаз, ушей и разума, оставляя после себя приятный осадок и отдаваясь где-то в глубине сердца. В сумерках мир будто преображается, полностью вовлекая в свою атмосферу, в отличие от дневной кажущуюся какой-то волшебной, особенной. Прямо сейчас над головой сияют звезды, а под ногами шуршит асфальт, не больно, скорее даже приятно царапая кожу голых ступней — оба решили пройтись босиком, без надоевших за сутки ботинок.       Вокруг все будто звенело в ожидании чего-то необыкновенного, и Кагеяма был искренно рад, что всю эту красоту сейчас он делит с Хинатой.       — Ночью город прямо-таки завораживает, — восхищенно сказал Шое, спрыгивая со своего «трамплина» — к концу цементное ограждение действительно становилось выше. Тобио машинально подался к нему, вспоминая о повреждении ноги, но с облегчением заметил, как чужие пальцы беспрепятственно окунулись в светлый песок берега, что находился совсем рядом, буквально в нескольких метрах, и остановился. Взгляд карих глаз, искрящийся насмешливыми хитринками, отыскал синеву глаз Тобио, путаясь в ней, словно в кокон, и плавно утопая, словно в море. — Я… должен тебе еще кое-что сказать. Я уезжаю… Я уезжаю послезавтра утром. В четыре, — Хината опустил взлохмаченную свежим ветром голову.       Кагеяма уже знал об этом, но все равно то, что Шое решился сказать ему сам, заставило сердце перевернуться. Услышать это именно от Хинаты казалось важным. Ужасно, неимоверно, безумно, безрассудно важным.       — Я провожу тебя, — Кагеяма практически прошептал это, боясь отказа. Но вместо криков и возмущений ему улыбнулись, печально и несдержанно — так, как улыбаются в последний раз. И от этого становилось так больно, что воздух, с шумом вылетавший из легких, болезненно кололся, не позволяя вдохнуть снова. Ведь эта улыбка может оказаться действительно последней.       Ту ночь они, как и хотели, провели вдвоем, но в дом вернулись лишь под утро. За эти восемь часов, проведенные наедине друг с другом и молчаливым городом, они обошли множество родных душе и сердцу мест, забрели к дому каждого из команды, в магазинчик Укая, в школу, к закрытому спортзалу, зачем-то фотографируя все подряд и споря, у кого фото получилось лучше, совершенно игнорируя тот факт, что в сумерках камеры обоих телефонов могли запечатлеть разве что черный квадрат Малевича с редкими белыми или оранжевыми точками, нарушавшими знаменитую композицию.       Свой последний день в Японии Шое провел в компании Карасуно. Те даже ради старого товарища дружно прогуляли школу, посвятив все свое время их маленькой яркой приманке и совместному волейболу, играя в заветные пять на пять. Явился даже Тсукишима, притащенный Ямагучи против собственной воли. Но уже скоро он нашел увлекательное для себя времяпрепровождение: подшучивать над этими голубками по тому поводу, что их связующий и центровой прикатили в школу вместе, на одном велике, чудом не схватив штраф, оказалось весьма занятно.       Кагеяма и Хината наконец сыграли своим необычным дуэтом, пообещав себе ни за что не забывать это чувство совместного труда и ощущения напарника за своей спиной чуть ли не фибрами души. И даже несмотря на недовольство Кея, Карасуно были в отличном настроении и как никогда полны сил. Истощенным выглядел разве что Такеда-сенсей, которому пришлось сообщать другим учителям и даже директору пренеприятнейшую новость о том, что сегодня заболело сразу тринадцать их учащихся — тринадцать, поскольку, кроме команды и официально забравшего документы Хинаты, пришли Киоко и Ячи. Впрочем, болезнь у них действительно была, только одна на всех и не поддающаяся лечению. И имя ей — волейбол.       — Это круто! — Нишиноя изумленно прыгал вокруг не менее удивленного кохая, озадаченно глядевшего то на сетку, то на свои ноги, то снова на сетку. — Хината, как ты это сделал?! Нет, вы это видели?!       — Видели, — согласно выдохнул Савамура, глядя на смутившегося парнишку совсем другими глазами. — Хината, а может, ты никуда не поедешь?       Кагеяма прекрасно знал, что эти слова были сказаны в шутку, но все равно надеялся, что Шое послушается капитана и останется. Останется здесь, с ними, с ним.       — Ты стал прыгать еще выше, — присвистнул Танака, опираясь на плечо Хинаты. — Опасно отдавать такого игрока, да еще и кому? Амерекошам!       — Рю, выключи уже своего внутреннего гопника, — посоветовал другу Сугавара. В ответ Рюноске попытался скосить под американца.       — Вам лучше уже уйти с территории школы, — попытался достучаться до юных разгоряченных разумов Иттецу. — Если заместитель директора вас здесь увидит… — мяч резво взлетел над сеткой. Учитель простонал. — Ну вы же болеете…       — Не волнуйся об этом, Такеда, — в дверном проеме показался Укай собственной непосредственной персоной, — я их забираю, — заявил он и, прочистив горло, громко крикнул: — Эй, шпанье! Живо сюда!       Карасуновцы, растерянно переглянувшись, поплелись к тренеру. Поймавший мяч Энношита не глядя отбросил его в сторону коляски, на удивление Ячи попав, и догнал остальных.       — Я вас сегодня угощаю, — сообщил Кейшин ребятам, — поэтому сумки в зубы и на выход.       — Угощаете — это значит бесплатно? — моментально просек фишку Танака.       — Да, да, — Укай покорно замахал на него руками.       — Тогда идем!       — Легко же ты их уговорил, — поразился Такеда, смотря вслед быстро удаляющимся затылкам. Укай предпочел промолчать, поскольку в данный момент подсчитывал, сколько денег у него пропадет из-за столь неожиданного проявления щедрости. Карасуно уж точно не упустят своего и не ограничатся одной-двумя булочками. Мужчина чуть ли не взмолился, чтобы они не скупили весь его магазин.       — Ну, это же последний день Хинаты в Мияги, — наконец ответил он и, вздохнув, поспешил следом за ребятами к клубной комнате. «Надеюсь, ему понравится в Америке».       После магазинчика госпожи Саканошиты, где ребята оторвались, от души ударив по карману тренера, Карасуно решили пройтись по родному Мияги. Спортивный магазин оказался интересным поводом вдоволь повеселиться, выбирая Хинате удобные кроссовки и стильные напульсники, которые, по словам Асахи, довольно популярны у американских спортсменов.       — Чтобы был памятный подарок от нас, — пояснил Хинате Сугавара, когда Дайчи уверенно вышел на кассу с огромным пакетом, доставая свои деньги. От подарка, приобретенного на заначку капитана, отказаться мог разве что бессмертный, потому Хината смирился и послушно принял пакет, который казался ему теперь чуть ли не мешком золота: если потеряет — казнь как минимум.       День пролетел незаметно. Ближе к вечеру все потихоньку засобирались по домам, не забыв отдать парочку напутствий касательно кроссовок и напульсника.       — Тебе бы тоже домой, — заметил Шое, когда они с Тобио остались совсем одни.       — Не хочу.       — А если я пойду с тобой?       Против такого у Кагеямы возражений не нашлось.       Дом семьи Кагеяма Хинате понравился сразу: простой, без особых изяществ, с виду очень уютный, каким оказался и внутри. Родители Тобио ему тоже понравились. Впрочем, Тобио позволил себе заметить, что это взаимно: мама вон как светится, подливая гостю еще мисо и вместе с отцом говоря с ним обо всем и одновременно ни о чем.       После сытного ужина ребята поднялись в комнату Тобио, которая буквально пропахла своим хозяином. И не сказать, что Хинате это не нравилось, даже очень наоборот. На кровати лежал волейбольный мяч, у письменного стола, загруженного ночной лампой и учебниками, стоял тренировочный спортивный набор и бутылка воды. Это стало первым, что бросилось в глаза Хинаты. Следующими жертвами оказались неглаженая рубашка, обтекающая спинку стула, — Шое тут же коснулся неровных складок, — и стопка журналов о волейболе на подоконнике.       — А здесь уютнее, чем я ожидал, — заметил он.       — Ну, знаешь ли…       — Мне здесь нравится, — всего одна искренняя улыбка — и все обиды забылись сами собой, будто их никогда и не было.       Хината взял пару журналов и сел на пол, опершись спиной о кровать и зачем-то проведя ладонью по мячу, тут же чуть откатившемуся от почти невесомого прикосновения. Хината вел себя слишком… по-хозяйски. И это… заводило.       «О чем я, черт возьми, думаю?!» — Кагеяма выдал себе мысленную затрещину. Отогнав наваждение, он запоздало опустился рядом с парнишкой, от нечего делать заглядывая на страничку, открытую Шое. Тот, в свою очередь, заметив тень, что закрыла от него оконный свет, вздернул голову. Но возмущение так и не вылетело, застряв где-то в горле. Они были близко. Настолько близко, что на губах ощущалось чужое дыхание, а биение чужого сердца слышалось, как свое. Когда еще им доведется побыть вот так, почти вплотную друг к другу, соприкасаясь плечами и практически лбами.       — А… Можно я… — Шое понимает, что пытается спросить Тобио, поэтому, не в силах что-либо сказать, просто кивает. И тут же тонет в тепле внутри и в собственных эмоциях, когда Тобио медленно, с осторожностью, будто боясь спугнуть, наклоняется ниже и приникает к его губам. Журнал, никому не нужный, плавно сползает на пол.              — Ну, я поехал?       Они стояли на их привычной развилке, где воедино сливались городской асфальт и пригородный песок, насыщенный кочками и горками. Шое сидел на велосипеде, а Тобио стоял рядом, придерживая руль. Сегодняшнюю ночь они не смогут провести вместе из-за матери Шое, — так сказал Кагеяма, и Хината решил поверить, хотя это не мешало ему дуться.       — Угу, — Тобио окинул рыжую макушку уже смертельно соскучившимся взглядом и отпустил поручни. Прежде чем он успел отстраниться окончательно, Шое быстро чмокнул его в щеку и пулей стартанул прочь, что есть силы давя на педали. Закатные лучи игриво опалили лица обоих смущенным румянцем.       Определенно, этот день останется в их памяти надолго. Возможно, даже навсегда.

***

      Жители Мияги, по уши загруженные сумками, без воодушевления мельтешили по просторному серо-голубому залу, обложенному красивой плиткой и узорчатыми балкончиками. На огромном блоке неохотно сменялись зеленые строки: один рейс отлетал и возвращался другой.       Хината ничего не выражающим взглядом созерцал темные трещины между квадратными платформами, которые в лучах восходящего солнца были видны особенно четко. Но лишь мгновенье. Потому что в следующий момент глаза Шое наполнились слезами и изуродовали гладкую поверхность противной размытостью.       Время отъезда наконец настало.       — Шо, самолет вот-вот прибудет, мы с Нацу сходим проверить бронь билетов, а ты постой здесь с сумками, ладно? А, и дай мне свой паспорт, — распорядилась Хината-сан и, не дожидаясь ответа, выхватила рюкзак сына из его будто закаменевших рук и вместе с дочерью скрылась в редкой толпе малочисленных прохожих. Шое казалось, что даже для четырех часа утра людей здесь непозволительно много. Он не хотел плакать, но слезы лились сами собой. Прямо сейчас ему было очень больно и очень… одиноко. Хотелось попрощаться по-нормальному, хотелось увидеть ребят из Карасуно, друзей из средней и младшей школ, да и из других старших тоже. Но больше всего ему хотелось увидеть Кагеяму. А ведь он обещал прийти и проводить его… Но, скорее всего, его мама, как любая нормальная мать, не отпустила свое чадо неизвестно куда в полчетвертого утра — а Кагеяма жил от аэропорта в получасе езды на троллейбусе, пешком — так вообще еще дольше.       Уже прошло минут двадцать, но ни Тобио, ни матери с Нацу, ни даже хотя бы самолета не наблюдалось. «Посадка уже через двадцать минут, где их носит, черт дери?» — возмущенно подумал Шое и тотчас вздрогнул, когда его вдруг схватили за плечи и прижали к чему-то теплому. Услышав рваное дыхание, Шое медленно, с недоверием вскинул голову.       — К-Кагеяма, — растерянно выдохнул Хината, при виде долгожданного лица вновь заходясь слезами, и, развернувшись, со всей силы прижался к любимому. — Где ты был?! Я думал, ты уже не придешь!       — Я сбежал из дома, — честно признался Кагеяма, все еще тяжело дыша. — На тралик опоздал, так что пришлось вызывать такси. Прости.       — Не извиняйся, дурак, — проговорил Шое куда-то ему в толстовку, крепче вцепляясь закоченевшими на утреннем морозе пальцами в мягкую ткань.       — А где Хината-сан и Нацу?       — Разбираются с билетами и паспортами.       — Понятно.       Как ни странно, но незнание, что сказать, совершенно не пугало их. Возможно, это потому, что сейчас они были готовы говорить и слушать что угодно, лишь бы голоса друг друга не затихали, даря возможность отпечатать в памяти каждый оттенок, каждую октаву. И они охотно этим пользовались.       — Мама даже не знает, что я здесь, — Тобио постарался засмеяться, но получилось не очень. Да что там — не получилось вообще. Но для Хинаты этот ломаный смех был самым идеальным на свете.       Какое-то время они продолжали просто стоять в обнимку посреди аэропорта, окруженные сумками и куда-то спешащими людьми, и вдыхали запахи друг друга, ловили каждый отзвук сердца, каждый выдох и вдох. А затем Шое прижался еще теснее.       — Кагеяма… — голосом, слабым и будоражащим до дрожи в коленях у обоих, позвал Хината. — Можно… назвать тебя по имени?       Кагеяма чудом не подавился собственным вздохом и возникшим сильным чувством смущения.       — К-конечно можно, — через силу выдавил он, понимая, что на самом деле за звучание своего имени из этих уст чуть ли не жизнь готов отдать. Хотя нет. Определенно готов.       Вобрав полные легкие воздуха, Шое рывком поднял голову на Тобио и посмотрел в синие глаза, в лучах рассвета и от терзающей боли казавшиеся еще темнее, почти черными.       — Тобио.       Всего лишь одно слово, всего лишь его имя, имя, которое он каждый день слышит дома от родителей. Но его сердце сейчас чуть не остановилось.       Прочувствовав весь этот внутренний кульбит из эмоций, Кагеяма поймал взгляд шоколадных глаз, в которых не было ни доли сомнения или смущения. Этот человек знает, что делает. И это побуждает к ответным действиям.       — Шое.       Покраснев, Хината вжался в Кагеяму, пронзая ногтями податливую ткань. Как же долго он мечтал это услышать, настолько долго, что теперь это кажется чем-то нереалистичным.       — А можешь… — Шое запнулся то ли от стыда, то ли от безумия собственной просьбы. Но ему это нужно, нужно, как воздух. — Можешь поцеловать меня? В последний раз…       От этого вопроса, жалобного, болезненного, разрывающего сердце, Тобио вздрогнул. Лицо против воли исказилось гримасой боли. Отстранившись от Хинаты, он с нежностью провел пальцем по его все еще алой щеке, стирая так и не высохшую слезинку, и наклонился, касаясь любимых губ. Трудно поверить, что это тепло в его руках и на его коже скоро исчезнет на долгие три года. Трудно и… невыполнимо. Он до сих пор не верит. Ведь вот он, Хината, дрожащий от его прикосновений и уже не сдерживаемых слез, почти отчаянно отвечающий на поцелуй и цепляющийся за него снова и снова, каждый раз с новой силой. Дыхание давно уже сбилось, и кислород в легких кончился, но как же им не хотелось отрываться друг от друга… И даже разомкнув свою тесную связь ради свежего глотка спасительного кислорода, который, несмотря на всю его важность, обоим казался ужасно ненужным, они продолжили стоять, соприкасаясь лбами, находясь в нескольких жалких миллиметрах от нового поцелуя.       Переведя дух, Тобио вновь прильнул к губам Шое, буквально впиваясь в них, жадно, дико, страстно, потерянно, беспредельно, пропуская через этот жест всю свою боль и все свое несогласие. Пусть времени у них мало, катастрофически, безбожно мало, он использует его все, без остатка, до последней доли секунды.       Когда Хината-сан и Нацу наконец-то вернулись, парни обессиленно сжимали друг друга в объятьях, стоя с крепко закрытыми глазами и совсем не шевелясь. Нацу хотела это как-то прокомментировать, но женщина вовремя закрыла ей рот рукой. Она громко кашлянула, привлекая к себе их внимание.       — Доброе утро, Кагеяма-кун, — вежливая улыбка и ни капли отвращения. Может, все-таки их простили? Или же просто поняли? Ведь, как-никак, их семья вернется в Мияги довольно нескоро. Конечно, если вообще вернется…       — Доброе, — Тобио выпустил Шое из своих рук, чтобы поклониться в приветствии, после чего снова скользнул ладонью к его плечам, прижимая обратно. Нацу недоуменно проследила за его движениями, Хината-сан же оградилась полным отсутствием какой-либо реакции.       — О! — вдруг подскочила девочка, тыча куда-то за спины парней. — Шое, смотри!       Хината послушно повернулся и крепче вцепился в руку Кагеямы. У зала ожидания стояли не выспавшиеся, но все равно счастливо улыбающиеся Карасуно. Увидев, что их заметили, некоторые тут же активно замахали руками и подались вперед. Кагеяма нехотя отошел от Хинаты, уступая место семпаям. Все же не он один хочет попрощаться с их вечно шумным и создающим исключительно проблемы центровым, который сейчас от удивления и слова нормально выговорить не может.       — Как вы…       — Ну не могли же мы отпустить тебя вот так, — широко улыбнулся Танака, хлопая кохая меж лопаток. Тот невольно поморщился, но тут же растянулся в ответной улыбке. — Ты что, плакал? Кагеяма, ты зачем его довел?       — Я сам себя довел, — заверил его Шое, не давая Тобио защититься. — Но все же как вы узнали? Ка… Тобио не мог же вам рассказать… Или мог?       Семпаи плавно распрощались со своими нижними челюстями.       — Тобио?! — в один голос вопросили Юу и Рю.       — Вот так поворот, — блаженно добавил Сугавара, искренне радуясь, что у этих двоих хоть сейчас в отношениях порядок, а не та кошмарная чертовщина.       — Ладно, это подождет, — Рюноске все же оклемался. — Кагеяма, дуй сюда, фоткаться будем!       Хината-сан растроганно наблюдала за тем, как ребята приволокли Шое и Тобио в самый центр и, окружив их со всех сторон, вручили ей чей-то телефон. Уже настроив фокус на мальчишек, она с удивлением обнаружила позади них черный плакат с белой надписью — очевидно, девиз их команды. Прочную ткань уверенно держали две симпатичные девушки, забравшиеся на балкончик, стоявший точно позади Карасуно.       «Какие у тебя потрясающие друзья, Шо-чан», — восхитилась мама, испытывая неконтролируемую гордость за сына.       — Скорее, снимайте! — задорно крикнул ей, кажется, либеро Нишиноя, которым Шое не раз восхищался дома, и Хината-сан, улыбнувшись, сделала несколько фотографий, пока ребята быстро перегруппировывались, меняя позу, мимику и совершая всякие дурости, чем вконец достали мрачного блондина в очках — наверное, основного центрового Тсукишиму, о котором женщина тоже неоднократно слышала. Правда, в основном это были недовольство и возмущение его нахальностью.       Танака подбежал к ней и вернул свой телефон, тотчас же рассылая фотографии всем карасуновцам и о чем-то весело болтая.       — Ого! Вы даже плакат притащили! — восхитился Шое, рассматривая результат.       — А теперь только этих двоих, — предложил Сугавара, указав на Хинату и Кагеяму, и протестующих не оказалось, даже Тобио не посмел возразить: перед возможностью получить совместный снимок устоять он не мог. Шое залился чистым переливистым смехом, приятно лаская слух всех вокруг, и, схватив Тобио под руку, несильно дернул вниз, заставляя парня склониться к нему. От осознания, что в такой неловкой позе их и заснимут, Кагеяма смутился, и в тот же миг камера мобильника щелкнула вспышкой, сохраняя их мимолетную близость на долгие годы. Кагеяма дернулся, когда его сотовый завибрировал от пришедшего снимка. Определенно, он теперь его будет засматривать до дыр каждую свободную минуту. Даже на заставку поставит.       — Ой! — Хината, также получивший фотографию и уже ее увлеченно рассматривавший, удивленно вперился в дисплей. От слез снова все поплыло, поэтому, чтобы разглядеть хоть что-то, ему пришлось придвинуться к экрану. Заглянув ему через плечо, Тобио улыбнулся краешком губ. Команды других старших школ, с которыми им довелось встретиться за эти полгода, одна за другой присылали Шое свои групповые фото с забавными приписками или пожеланиями. Некома, Фукуродани, Даттеко, старики-«соседи» Карасуно, даже Аобаджосай… Неудивительно, что Хината разрыдался. Столько воспоминаний и эмоций дарили эти снимки, столько пережитых игр сразу всплывало в голове. — Скажи, Тобио, я проклят? — вдруг разом севшим голосом спросил Шое и развернул парню свой телефон. Экран с готовностью показал Кагеяме фото с… Шираторизавой полным составом. — Мне написал Ушиджима, — произнес Шое, бледнея прямо на глазах. — Он-то откуда уже знает?..       Танака мило улыбнулся, почесывая голову, и поспешил переключить внимание на подбежавших к ним Киоко и Ячи.       — Давайте сфотографируем Хинату и с ними, — любезно предложил он, хватая Хинату за плечи и буквально приталкивая к девушкам. Сугавара быстрым движением руки сделал снимок, пока Шое не успел отскочить в сторону. Приняв пожелания от девушек и сердито побурчав на Рюноске и Коуши, Шое схватился за телефон, почувствовав приход полученного безобразия. Вышло даже симпатично. Хотя подождите-ка…       Рывком обернувшись убедиться, что зрение его не обманывает, Хината растерянно уставился на державших баннер Карасуно Укая и Такеду-сенсея, с улыбкой помахавших ему, едва заметив на себе взгляд карих глаз.       Телефон снова завибрировал, оповещая о приходе сообщения. На этот раз их было сразу несколько, и все написаны примерно в одно время.

«Выше нос, Чиби-чан, Америка не страшная!» «Удачи, Шое. Не забудь приехать на наш матч в следующем году». «Бокуто-семпай всегда будет рад твоим звонкам, даже посреди ночи! Поэтому обязательно звони!»

      — Оикава-сан, Кенма, Бокуто-сан… — Шое с улыбкой посмотрел на смеющийся ему смайлик в письме Котаро, а после некая пелена вновь затуманила взор, а сердце будто опутали ледяные цепи. Столько людей проснулось ради него так рано, чтобы проводить в штаты. Теперь он просто обязан стать там счастливым. Тогда почему он снова плачет? Он не знал. Слезы просто лились сами собой, и Хината не заметил, когда они превратились во что-то большее.       Карасуно недоуменно глядели на разревевшегося центрового. С такой страшной истерикой они сталкивались впервые. Даже Хината-сан и Нацу переглянулись.       — Ничего не предпримешь? — нервно поинтересовался Тсукишима у Тобио, и тот будто бы встрепенулся.       — Ш-Шое, успокойся, — с трудом убедив себя обратиться к нему именно по имени, Кагеяма притянул Хинату к себе и подбадривающе погладил по голове. — Они ведь написали тебе не для того, чтобы ты плакал. Обязательно ответь им, когда будешь в самолете. Слышишь? Не плачь.       — Угу…       Вопреки словам, Шое продолжил шмыгать носом и сжимать в руке толстовку Кагеямы, другой держа телефон со все еще горевшим дисплеем. Пальцы Тобио ободряюще скользили по плечам, шее, волосам, пытаясь придать уверенности, что все непременно будет хорошо. И Хината поймал этот импульс и даже поверил в него. Возможно поэтому, к моменту, когда мягкий женский голос объявил о прибытии их самолета и начале посадки, он успокоился окончательно и даже смог улыбнуться.       — Я буду стараться звонить как можно чаще, — пообещал он ребятам, стирая последние намеки на недавние рыдания, и еще раз ухватился за рукав Кагеямы. — Я приеду на игру Некомы следующей весной.       Тобио кивнул без всяких вопросов. Он знал, что ему хотели донести. Весной следующего года он обязательно наведается на матч Некомы. А пока он будет до последнего сжимать эти тонкие пальцы, делясь своим теплом с человеком напротив.       — Ну, ладно, — вдруг сказала Хината-сан сыну, — мы с Нацу пойдем вперед, а ты пока со всеми попрощайся, — на этих словах она кивнула в сторону, и Шое, проследив мамин взгляд, развернулся на все сто восемьдесят градусов. Слезы, с таким усилием остановленные, вновь защипали глаза. По светлому полу к ним со всех ног бежали Юкитаки и Коджи.       — Хината, чтоб тебя! Ты почему не сказал?! — громко возмутился Секимукай, с лету хватая друга за плечи. — А если бы мы не успели?!       — Но мы же успели, Коджи, — попытался утихомирить его Юкитаки, примирительно хлопая обоих приятелей по плечам. Хотя Коджи определенно был прав: они узнали об этом всего час назад, от Танаки-семпая, и, забыв обо всем на свете, бросились в аэропорт. С того матча Карасуно против Шираторизавы с Хинатой они больше не виделись, поэтому теперь у них было полное право возмутиться. Хотя бы как право друзей со средней школы.       — Он немного похож на Суга-сана, — задумчиво проговорил Рюноске, изучая Изуми с ног до головы. Под столь пристальным взглядом второгодки парнишка смутился.       — А он тогда на Дайчи-сана? — со знанием дела спросил Нишиноя, подскочив к Коджи, который озадаченно отступил от него на два шага.       — Нет, — отчеканил Рю, — скорее на того Иваизуми из Аобаджосай.       — Точно! Просто вылитый Иваизуми! Давай ему покажем? Ну-ка, улыбочку…       — Ребята…       — Но мы ведь правы, Суга-сан!       — Ну, это…       Хината, смотревший на них все это время без единой эмоции, к облегчению Тобио и остальных рассмеялся. Услышать его смех на прощание было для Карасуно самым драгоценным подарком.       Кагеяма рассматривал счастливое лицо Шое и неосознанно улыбался в ответ. Определенно, это их не последняя встреча, они еще обязательно увидятся. И не раз. Ведь если сегодняшний день — конец, это не значит, что завтрашний не может стать новым началом. Началом их жизни пусть и не друг с другом, но ради друг друга. Началом их чувств и началом их будущего.       — Тобио, сфотографируй нас! — весело попросил Хината, и Кагеяма нахмурился, но согласился, ловя в объектив чарующую улыбку самого дорогого человека на свете и его смущенных друзей, которых тот схватил под руки.       Да, они определенно еще увидятся. Непременно.

***

      Уже в салоне, разобравшись с вещами и креслами, Шое с улыбкой листал полученные фото, поражаясь изобретательности семпаев и их искреннему желанию проводить его должным образом. Он был безмерно благодарен и тронут.       Вспомнив совет Кагеямы ответить на сообщения, Шое решил просто разослать всем фотографии, сделанные мамой, Танакой и Сугаварой. Они поймут все и так, ведь его улыбка на этих снимках красноречивее любых слов.       Под ожидающим взглядом матери Хината подергал ремень безопасности и, убедившись, что тот плотно застегнут, отвернулся к иллюминатору. Ближайшие тринадцать часов он проспит непробудным сном, наверстывая то, что упустил за ночными прогулками с Тобио. За прочным стеклом, у взлетной полосы, все еще стояли Карасуно, над головами которых возвышался черный плакат с родным до боли девизом, прямо сейчас как никогда подходящим его ситуации: «Вперед, в небеса!»       Хината вздохнул, встретившись взглядом с Кагеямой, и подарил ему свою последнюю улыбку.       — Дамы и господа, приветствуем вас на борту United Airlines! Рейс префектура Мияги — Вашингтон. Пожалуйста, убедитесь, что пристегнули ремни безопасности. Желаем приятного полета!