Ещё одни Игры

Амарант. Он поднимается на сцену, сопровождаемый изумленными взглядами, пока Бенсон торопливо отступает в толпу. Мой брат подходит прямо к Фортуне Одли и испытующе смотрит на нее. Она бодро поднимает руку в приветственном жесте и лучезарно улыбается. - Как же вас зовут, юный охотник за славой? - женщина делает шаг навстречу Мару и пытается удержать равновесие на своих уникальных туфлях, смешно размахивая руками в перчатках. - Амарант Эрнандес, - пытается изобразить тщеславную ухмылку он. - Так это твоя сестренка! - догадывается Фортуна, уже переставшая раскачиваться. - В этом году нас ждут увлекательнейшие Игры! - обращается она к изумленной толпе. - Ты сможешь убить свою собственную сестру? Мне становится жарко, я с содроганием жду ответа. Мар молчит, а неугомонная капитолийка тем временем продолжает, игнорируя нашу реакцию: - ...Вот это воля к победе! В этом году был твой последний шанс принять участие в состязании, ты не мог поступить иначе, понимаю! Или ты все-таки не решишься и откажешься? Вопрос был явно риторический, они не посмеют лишить Капитолий такого зрелища, но мать с мольбой глядит на Амаранта, качая головой. В ее глазах читается: „Откажись! Скажи „нет”!” Но Мар кивает, и на его лице отображается такая решимость, что мне становится ясно: что бы брат ни задумал, он выполнит это, во что бы то ни стало. Мать, испуганно отстранившись назад, плачет. Тихо, она не привыкла показывать свою слабость, слишком гордая натура у этой женщины, пережившей восстание, страшный голод, а теперь и то, что оба ее ребенка отправятся на Голодые Игры и вряд ли вернутся назад. Фортуна Одли, хлопая дико размалеванными глазами, отчего ее ресницы раскачиваются, поблескивая стразами, велит нам пожать друг другу руки. Затем нас уводят внутрь Дома правосудия, и я будто сквозь сон слышу слова нашей сопровождающей: „И пусть удача всегда будет на вашей стороне! Счастливых вам Голодных Игр!” Для Капитолия с этого момента начнется шоу, просто еще одни Голодные Игры. Для меня - финишная прямая на пути к гибели, которой я так долго избегала. *** Снова четко осознавать происходящее я начинаю только тогда, когда за мной захлопывается дверь и я остаюсь в роскошной по меркам дистрикта комнате. Помимо хорошей мебели здесь есть даже какие-то украшения: над мягким диваном висит картина, на которой изображено морское побережье, а светильники украшены сложными рисунками. Из-за бежевой шторы виднеется краешек фарфоровой статуэтки. На лакированном столе - вазочка с фруктами, а пыльные туфли оставляют следы на нежно-зеленом ковре. Есть еще что-то, но я не обращаю внимания. Теперь я заново осознаю весь ужас случившегося: я - трибут. Неопытный, трусливый. Мой главный соперник - Амарант, родной брат, всегда защищавший меня. Вспоминаю о подвеске, которую все еще сжимаю в руке, и с беззвучным сухим всхлипом швыряю ее на пол. Нет сил обдумывать, зачем Мару понадобилось добровольно отправляться на Голодные Игры, да и не хочется. Я просто сажусь на диван и закрываю лицо руками, не зная, что делать. Нет сил даже на слезы. Нет ничего. Просто отчаяние. Не знаю, сколько я так сижу, но вскоре слышу голоса в коридоре. Лучше принять гостя, кто бы он ни был, спокойно и без истерик. Приходится подняться с дивана и подойти к окну, чтобы изобразить какую-либо деятельность. Начинаю разглядывать статуэтку; девушка с топориком. Боевым, таким дерево не срубишь, а вот кромсать тело живого человека - совсем другое дело. Но слишком уж она утонченная и хрупкая, будто модная капитолийка после сотни пластических операций, да еще приукрашенная не слишком талантливым скульптором, изображает трибута. Позади меня раздается возглас: „Калипсо!”, - и фарфоровая девушка летит на пол, разбиваясь на части. Я оборачиваюсь и, не обращая на осколки внимания, устремляюсь к статной женщине с дрожащими губами и широкоплечему мужчине, положившему ей на плечо руку. - Папа! Мама! - только и могу выговорить я. - Калипсо! Как же так получилось? - бормочет мать, обнимая меня. - Все будет хорошо, ты сумеешь вернуться! - успокаивает отец. - Ты и не из таких переделок выпутывалась! Но его натянуто-ободряющая улыбка выглядит совсем не искренне. В каждом его жесте видится безысходность и страх за нас с братом. Просто он не может нагонять тоску и ужас. Не имеет права. Только сейчас я понимаю, как они мне дороги. Мама, строгая, властная, но любящая. Папа, излучающий веселье, хотя иногда бывающий безответственным, зато готовый помочь кому угодно. Иногда меня раздражала его способность видеть во всем хорошее: будто бы издевается, а теперь мне хочется верить, что все будет так, как он говорит. Мать, оказывается, не отдавала явного предпочтения Амаранту. Просто он сам охотнее общался с нею, а я сердилась, или же на меня нападало нежелание общаться с кем бы то ни было. Вот мама и отдалилась от меня. Сейчас она беспокоится, боится за меня, жалеет, тогда как Мар, которого я чуть ли не боготворила, вызвался добровольцем и готов при первой же возможности хладнокровно меня прикончить. Ну почему я понимаю это в самый последний момент?! Я прошу родителей о чем-то, хотя снова не отдаю себе отчета о своих поступках. Появляется миротворец - о, как я его ненавижу! - и произносит: „Время!” Накатывает волна тоски: кончилась последняя встреча с семьей! Жалких трех минут будто и не было. Миротворцы силой выдворяют моих посетителей. Прежде чем дверь вновь закрывается, я слышу крик матери: „Амарант всегда за...” Не знаю, что она хотела сказать. Больше я ее не увижу и не услышу. Делать нечего, так что я вспоминаю о разбитой статуэтке. На полу лежит аккуратная фарфоровая головка, но теперь на месте идеального носика - уродливый скол. Изящная кисть руки с зажатым в ней топориком валяется тут же. Осколок красивой три минуты назад ноги улетел под диван. Неужели я могу умереть вот так - тело, обломки, и ничего не будет напоминать обо мне, кроме каких-то жалких останков? Сердито пинаю кусок фарфора и вновь слышу голоса. На этот раз робкие, приглушенные, но нежелающие окончить разговор. Двери распахиваются, и входят мои одноклассницы. Мы никогда не дружили, но мне сейчас очень нужно чье-либо присутствие, так что я буквально набрасываюсь на них. Шумный, но испуганный разговор о Жатве, в котором я больше слушатель, перемежается с воспоминаниями вроде: „А помните, тогда было так же!” или „Это как в тот раз! Я с Поппи...” Когда недовольный миротворец напомнил: „Время!”, девочки с чувством выполненного долга дружно пожелали мне вернуться с Арены живой, потому что они „будут очень-очень скучать”, и поспешно вышли. Не успели стихнуть их шаги, как в комнату вошли два человека, которых я никогда не ожидала увидеть в числе провожающих меня на Игры. Флориан и Грег. Им не потребовалось и трех минут. - Прости нас. Мы не думали, что так случится. - Кажется, Флориан сам не до конца верит в то, что он сказал это. - Ты, давай... Это... Сделай их всех там, - заканчивает Грег. - Удачи. Оба разворачиваются и уходят, оставляя меня в совершеннейшем недоумении. Больше никого нет, и так очень уж много людей пришло попрощаться со мной. Приходится бесцельно слоняться по комнате. Чем ближе к окончанию отведенного на встречи с близкими времени, тем сложнее сохранять спокойствие. Слезы сами подкатывают к глазам, и я не могу их сдерживать. По прошествии часа заявляется Фортуна Одли и требует немедленно отправляться за ней: менторы ждут. Я уже готова выйти из комнаты, как решаю развернуться, поднимаю с пола подарок брата и вешаю украшение на шею, а затем следую за Фортуной по нескончаемому серому коридору.