Ещё одни Игры

Трибут из Четвертого остается лежать на дороге. Он пока что жив, и, я думаю, мог бы продержаться до финала и даже победить, если бы спонсоры прислали ему лекарства, а кто-нибудь из соперников не укокошил раньше времени. Но парню это больше не светит: густая дымка скоро покроет его, и он - быстро или медленно - не знаю - скончается. Но судьбу этого трибута могу разделить и я. Мне страшно хочется пить, я безумно устала, вряд ли смогу пробежать большое расстояние, скорее упаду и больше не встану. Но шипение позади подгоняет нас с Маром, нельзя останавливаться, иначе - смерть. Брату, кажется, ещё хуже, чем мне: Камеллия, несмотря на свою худобу, очень высокая, и тащить её нелегко. Он ранен, устал, хромает, да и топор в руке ему удержать тяжело: девушка безвольно обмякла, и кажется, что она мертва. Но пушка ещё не стреляла, и Амарант, не теряя надежды, пытается спасти Камеллию. Как бы мы ни спешили, дымка сизого цвета все ближе. Она словно наплывает, стелется по земле, а сверху клубится и извивается, как гигантские призрачные щупальца, начиненные смертельным ядом. Отравленные пары уже насыщают воздух, хоть туман пока что не нагнал нас, и мне становится трудно дышать, как будто мельчайшая пыль забивается в нос, оседает в легких, перекрывает пути кислороду. Хочется остановиться и прокашляться, повалиться на песок и избавиться от удушья, но этого сделать нельзя: полупрозрачный газ настигнет, накроет с головой и убьет. На Мара ядовитые пары тоже действуют: он пригибается к самой земле, кашляет, петляет, будто не знает в точности, куда идёт. Такое чувство, он скоро не выдержит и сдастся. Зачем он спасает Камеллию?! Девушка будет лишь обузой, на Арене она не выживет, да и распорядители не допустят, чтобы остались в живых аж трое трибутов. Как будто у брата помутился рассудок... Это же безумие! Но мой язык прилип к нёбу, и я не даю никаких комментариев по поводу этой бесполезной попытки, вызванной скорее отчаянием, чем здравым смыслом. Амарант спотыкается; он вот-вот растянется на земле. Камеллию брату не дотащить - это ясно. Он только сам погибнет, если не сбросит её прямо сейчас. Кромка тумана уже совсем рядом - меньше полуметра разделяют мои заплетающиеся, подгибающиеся от слабости ноги и клубящийся сизой дымкой яд. Я задыхаюсь, мне сложно говорить, но, превозмогая себя, хриплю, отчаянно громко, надеясь, что Мар меня послушается: - Брось ее!.. Чудовищно. Голос, как у соседского алкоголика, когда тот пьян так, что не контролирует себя, а валяется на обочине дороги или прямо на крыльце магазина, где покупает дешёвый самогон, и орёт какой-то бред - особенно любит он шумно заявлять, что "Президент Хейли - старый тупой чурбан!" Раньше миротворцы пытались присмирить его, но вскоре плюнули на это - два раза на дню наказывать спившегося лесоруба - это перебор! И если люди не видели утром мужчину за сорок, орущего песни на всю улицу, они начинали волноваться, не случилось ли чего. Но, как правило, под вечер он выползал откуда-нибудь и принимался ругать Капитолий, как ни в чём не бывало. Ну, мой голос ещё хуже, я думаю, хотя, если нас сейчас показывают, жители нашей улицы узнают в моем хрипе безымянного - он сам, по-моему, не знает, как его когда-то звали, - алкоголика. - Мар, - продолжаю хрипеть я, давясь кашлем, - брось её! Брось! Он не отвечает, а лишь пытается прибавить скорость, но безуспешно - беготня выжала и из меня, и из моего брата последние силы. Если он будет продолжать упрямиться - впервые мне хочется громко, чтобы слышали все, заорать, что он идиот, - мы погибнем. Дымка приближается, накатывает волна за волной, ее гибельное дыхание я ощущаю всем телом. Амарант уже даже не идет, а ковыляет, спотыкаясь. Наконец он выпускает из руки топор, и тот падает в пыль. Реакция моя почти мгновенна: прежде чем туман поглощает оружие - возможно, наше единственное, - останавливаюсь и хватаю его. Но не успеваю я отдёрнуть руку, как странная субстанция касается меня. По пальцам прокатывается волна леденящего холода, который, как в первую секунду кажется мне, прожигает кожу, а потом словно каменеет, липнет к пальцам и лишает их чувствительности и гибкости. Я вскрикиваю, но не останавливаюсь, продолжая следовать за Маром, теперь держа в застывшей, скованной этим странным веществом руке топор. Он легче, чем я думала. Острое и прочное лезвие, довольно тяжелое, всё же весит в разы меньше тех топоров, которыми пользуются в нашем дистрикте, зато рукоять, явно не деревянная, покрытая каким-то материалом, не позволяющим оружию выскользнуть из рук, гораздо легче привычного деревянного топорища. Бросаю беглый взгляд на кисть руки и не могу понять, что с ней произошло: пальцы как будто покрыты светло-голубым цементом, искрящимся в слабом свете луны. Странное вещество покрыло их и парализовало. Можно ли будет от этого избавиться? Вряд ли - яды для Игр разрабатывают профессиональные химики, так просто с ними не разделаться. Амарант оглядывается назад, не говоря ни слова. В его глазах нет страха - скорее, это взгляд затравленного, отчаявшегося зверя, попавшего в западню, а значит, способного на что угодно. Не знаю, хочет ли он умереть прямо сейчас так, как мечтаю об этом я сама - зачем бороться, если борьба бессмысленна? Каким-то образом мы подобрались, если я не ошибаюсь, к центральной части импровизированного Тринадцатого дистрикта, где улочки уже, дома, как мне кажется, чаще начинены взрывчаткой, а трибутов гораздо больше. Именно то, что улицы здесь не такие широкие, зато ветвятся, образуя сложную сеть, сыграло с нами злую шутку. Мы с Амарантом, не обращая внимания, куда движемся, попали в тупик, который изначально казался вполне широкой улицей. Но чем дальше мы заходили вглубь, тем яснее становилось, что мы очутились в ловушке: отравленный туман отрезал пути к отступлению, а мы оказались у стены такого же, как и все прочие, серого одноэтажного здания, рядом - никаких путей к спасению. А сизая дымка стелилась, извивалась, слегка шипя, как ядовитая змея, подползающая к своей очередной жертве, затапливала улочку сантиметр за сантиметром, всё теснее зажимая нас в угол. Мар опускает Камеллию на землю и садится рядом. Грохочет пушка. Мой брат, вздрогнув, прислушивается к дыханию девушки - не она? Но мне видно, что грудь трибутки из Девятого дистрикта неровно вздымается. Наверняка смерть настигла парня из Четвертого - давно пора! Значит, этот "туман" будет убивать нас долго - не лучшее утешение, надо заметить! Отравленная дымка подползает к нам все ближе, и становится ясно, что живыми нам отсюда не выбраться, что бы мы ни делали: укрыться от всепоглощающей отравы, то плывущей, то клубящейся над землей, уже нет никаких шансов. Я устало опускаюсь рядом с Амарантом, кладу топор и в оцепенении тупо гляжу прямо перед собой, рассуждая о том, как несправедливо обошлась со мной жизнь: не везло с самого рождения, теперь попала на эти чёртовы Голодные Игры, где на меня обрушились все несчастья, которые были возможны, а сейчас вот я буду медленно и наверняка мучительно умирать. Даже если было бы куда бежать, я, наверное, всё равно осталась бы на месте: вся эта беготня, паника, бесконечный голод и жажда вытянули из меня остатки сил, а заставить себя спасаться я не могу. Мар смотрит на меня. - Ну, - он хочет сказать что-то по поводу сложившейся ситуации, - теперь... Не думаю, что это было нечто важное, а потому севшим голосом прерываю его: - Это конец, да? Надо бы спросить его, чего ради он решился отправиться на эти Игры, что-то же ещё обещал мне... Конечно, тумана он не предвидел, но я по-прежнему сержусь на брата. И Камеллия тоже... Без неё мы бы ушли дальше, гораздо дальше, и могли бы остаться в живых. На время, конечно, но всё-таки. И повстанцы, взбунтовавшиеся тридцать с лишним лет назад... Во всех моих несчастьях, по сути, виноваты они! Закрываю лицо руками и рыдаю от бессильной ярости, от злости на Капитолий, на Амаранта, на Камеллию и на себя. Мар молчит, внимательно глядя на туман, почти вплотную подступивший к нам и извивающийся у самых ног. - Ли, - почти жалобно начинает он, - кажется, нам действительно сильно не повезло... Не думал, что придётся говорить какую-то прощальную речь - в мои планы не входила наша гибель, поверь... Если честно, меня не слишком занимают эти пустые слова, сейчас мне так паршиво, что лучше меня не трогать - хочу хоть умереть спокойно, даже вопрос о том, как я буду "отдавать Богу душу", как говорила старая торговка, прошедшая через все восстание и до последнего дня продававшая разные мелочи вроде булавок и видавших виды платков, которые, по правде говоря, никому особо нужны не были, теперь не занимает меня. Есть только колющая боль в грудной клетке, словно лёгкие вот-вот разорвутся, есть только удушающий кашель, только ядовитый газ повсюду. Я не теряю сознания, как, наверное, ожидали капитолийцы и жители дистриктов, просто не могу контролировать своё тело, а сама через полуприкрытые веки вижу, как туман приближается, надвигается сплошным светлым пятном. Вот, кажется, и всё: дымка вплотную придвинулась к крошечному островку сухой пока что безопасной земли. Я мысленно прощаюсь со всем, что мне дорого в этом мире, и готовлюсь навечно закрыть глаза. Но тут же слышу вскрик Амаранта: - Ли, смотри!