Ещё одни Игры

Я вяло хлопаю ресницами, но замечаю то, что так ободрило моего брата: между двумя серыми пыльными стенами, минуту назад казавшимися непроницаемыми, образовалась неширокая щель, как раз такая, чтобы в неё мог протиснуться рослый восемнадцатилетний парень и, конечно, худенькая девочка, которой совсем не место на Голодных Играх - я же заведомо проиграю! Если бы я могла контролировать своё тело, то наверняка ринулась бы туда. Но приходится сидеть на месте, слабость охватывает меня, как будто вокруг витают какие-то усыпляющие пары. Чего добиваются распорядители? Тянут до последнего, чтобы помучить нас? Хотят, чтобы мы окончательно выдохлись, а потом не смогли уйти даже по открывшемуся пути к спасению? Не очень смешно, знаете ли. Мар с трудом поднимается на ноги и глядит на меня, а я смотрю на него осоловелыми глазами, и ему, наверное, кажется, что я очень скоро не выдержу и умру. Он в растерянности, отчаянно смотрит то на меня, то на неподвижную Камеллию. Отравленный газ волнуется, извивается в паре дюймов у моих ступней. Амарант пару секунд колеблется, с ненавистью глядя на туман, который совсем близко, хватает меня в охапку, а затем спешно протискивается в щель. Я чувствую, что Мар спешит, не сильно заботясь о том, насколько цела я буду после того, как он десять раз ударит меня об обшарпанную стену или острый угол - согласитесь, не очень-то приятно! Он второпях пробирается между домами и в конце концов оказывается по другую сторону преграды, где опускает меня на землю. Часто дышу, ощутив свежий, не отравленный воздух. Неужели я жива? Мар же разворачивается и кидается назад, желая вернуться за Камеллией. Но стены домов съезжаются, срастаются, закрывая путь к тому месту, где осталась лежать девушка из Девятого. Я не знаю, что будет дальше: перед глазами смыкается чернота. *** Первым, что я почувствовала, была вода. Холодная, даже ледяная, стекающая по подбородку, увлажняющая мои пересохшие и растрескавшиеся губы. Я приоткрываю рот пошире, чтобы ни капли воды, которой я не пила очень и очень долго, не пропало зря. Вода... Но откуда она здесь? Неужели спонсоры, на которых изначально возлагали такие надежды наши менторы, всё-таки сжалились? Что же, целая бутылка воды - это тоже ничего, учитывая результаты моего показательного выступления, так что мне, можно считать, крупно повезло. Или не мне? Нехотя, как это бывало раньше, когда я ещё не попала на Игры, а просто просыпалась у себя дома и просто не желала идти, скажем, в особо плохую погоду в лес, я открываю глаза - теперь я не в Седьмом дистрикте, а на Арене Голодных Игр, и упрашивать меня встать и действовать никто не станет. Первое, что я вижу перед собой - лицо склонившегося надо мною Амаранта. Теперь, в неярком утреннем свете, оно выглядит хуже, чем вчера: на лбу, носу, на щеках запеклась кровь, щедро покрытая пылью, а сам брат, кажется, в полуобморочном состоянии. Шевелю губами, но не могу издать ни звука. Как рыба. Амарант хрипло спрашивает: - Ты как, Ли? С усилием отрываю от земли руку и показываю оттопыренный вверх большой палец. Брат качает головой, на что я отвечаю: - Пей. Мар делает маленький глоток из пластиковой бутылки, в которой осталось уже меньше половины, а затем протягивает её мне. - Ещё пей, - уже более требовательно говорю я. Мар повинуется. Когда он отставляет бутылку, спрашиваю: - Что дальше, Мар? Мы уйдём? - Да, - отвечает он. - Здесь опасно оставаться, они снова запустят туман, и тогда мы не спасёмся. - А... А Камеллия? - спрашиваю я, будучи уверенной в том, что девушка мертва. - Я не успел, - коротко говорит брат, очевидно, слишком опечаленный. - Идём. Он с трудом поднимается с земли и помогает встать мне. Ноги будто ватные, совсем не желают гнуться и уж тем более идти куда-то, но приходится заставлять себя делать каждый новый шаг, чтобы не отстать от Амаранта, который, несмотря на усталость и раны, по-прежнему не сдаётся. По правде говоря, когда я шла одна, но здоровая и ещё не уставшая, чувство защищенности было гораздо сильнее: раненый брат, хоть и с топором в руке, не сумеет защитить от профи. Не знаю, как долго мы идём по пыльной дороге, кашляя и изнемогая от жажды - Мар решил экономить воду, а я не стала просить пить - и едва не падая, но, когда солнце приближается к полудню, а мы оказываемся в незнакомой нам части Арены - очевидно, имитация бедного района, - Амарант слышит что-то, что его радует. Он присаживается на корточки и проводит пальцами по земле, но, очевидно, не найдя того, чего ждал, поднимается на ноги и прислушивается. Мне кажется, даже чересчур громкое дыхание может ему помешать, и я замираю, ожидая, что случится. Мар поворачивается и даёт мне знак следовать за ним, что я и делаю. Прежде чем выйти из-за очередного угла, мой брат осторожно выглядывает, как будто кто-нибудь может поджидать нас там. Мы, наверное, прошли совсем немного, но эти перебежки отняли добрых пятнадцать минут, и наконец Мар осторожно поворачивает и уже без опаски зовёт меня: - Ли, иди сюда! Тут есть что-то, что тебе понравится! Торопливо подхожу к нему и, едва увидев, что меня там ожидает, не могу сдержать улыбку: ручей! Столько воды я как будто не видела никогда. С разбегу прыгаю в воду, не задумываясь о последствиях: ноги по щиколотку мокрые, но это не так и важно - ведь мы нашли воду! Готовлюсь упасть плашмя, но Амарант, заметив это, подбегает и хватает меня за воротник: - Не так быстро, Ли! Вода ещё есть, - кивает он на пластиковую бутылку у себя в руках. - Но какой смысл, Мар? - Мало ли, что туда распорядители подмешали! - серьезно говорит брат. Мы около часа сидим на берегу ручья, ожидая какого-нибудь знака того, что вода безопасна, так что мои ботинки успевают высохнуть под палящим солнцем. Разглядываю свои пальцы, по-прежнему покрытые голубоватой коркой из-за странного ядовитого тумана. Они не гнутся, как будто на руках у меня очень плотные резиновые перчатки, лишающие, впридачу, кожу чувствительности. Делать мне нечего, так что я, усевшись на песке по-турецки, беру в руки топор, до этого валявшийся на земле, и принимаюсь, аккуратно придерживая по-прежнему сверкающее идеально отточенное лезвие, соскребать с кожи это мерзкое вещество. К моему удивлению, всё получается - с трудом, но всё же я сдираю странную субстанцию с пальцев левой руки; она отделяется то длинными пластами, то мелкой пылью, осыпаясь на брюки, отдираясь, причинет коже довольно сильную боль, но я, сжав зубы, терплю. Амарант, заметив мои старания, улыбается и протягивает нож - гораздо тяжелее того, который я пыталась метать на показательном выступлении, или маленького, словно для масла, ножика, валявшегося у моего диска возле Рога Изобилия; не знаю, где брат его прятал, но это оружие пришлось кстати - управляться с ножом проще, чем с большим и неудобным топором, который мне не то что направить туда, куда надо - удержать в руках-то нелегко. Отдаю Мару топор, а сама, вооружившись ножом, соскабливаю остатки голубоватой пленки, покрывая песок вокруг себя светлой пылью - лучшее подтверждение того, что тут кто-то был, но я сейчас об этом не волнуюсь. К пальцам вновь возвращается гибкость и чувствительность - последняя, на мой взгляд, слишком быстро, заставив меня тоненько, но громко вскрикнуть. Амарант, до этого занятый тем, что очищал подошвы ботинок от того же налёта, что и я - руки (эта штука, оказывается, ещё и скользкая), резко оборачивается, вскинув топор, чтобы, очевидно, защитить меня от некой угрозы. Сама я, вздрогнув, уверяю брата, что ничего не случилось и, убедившись, что он никуда не помчится, а просто останется на месте, продолжая очищать обувь, принимаюсь водить по пыли пальцами: провожу волнистые линии, черчу круги; постепенно выходит рисунок со странным сюжетом - исполинская птица, на спине у которой - лес. Продолжаю хаотично, без раздумий, баловаться с пылью, и птица превращается - сама не знаю как - в знакомый цветок, отчего на меня сразу тяжким грузом наваливается невыносимая тоска, доходящая почти до физической боли - цветок калипсо. На меня шквалом обрушиваются воспоминания о доме, а особенно ярко, как заставка телепередачи, перед глазами встаёт то самое утро, последнее, которое я провела дома, и всякий раз мысли переплетаются с образом деревянного медальона, подаренного Амарантом к моему Дню Рождения, талисманом, который я не смогла взять на Арену. Посмотрев в небо, чтобы сдержать слёзы - наверняка и это покажут по телевизору, - наклоняюсь к земле и уже совершенно сознательно пишу пальцем по сухому песку: "В Капитолии одни идиоты". Не знаю, будет ли мне или даже нам с Маром что-то за эту выходку, но, по крайней мере, сейчас они не покажут меня. Склонившись к самой земле, стираю со щеки несколько слезинок, как будто ничего не было - и так у меня уже амплуа слабенькой беззащитной дурочки под защитой брата, когда которую прикончат - лишь вопрос времени. Амарант, кажется, заметил то, что я написала, но, незаметно улыбнувшись, отвернулся, наверняка решив, что эту надпись стоит оставить, зачем - понятно только ему. Мы сидим так ещё минут десять, а я пытаюсь заметить хоть что-то интересное, но, видимо, такового тут нет: пыль, стены домов и ручей. Совершенно неожиданно откуда-то появляется кролик - крошечное пыльно-серое создание, облезлое, с торчащими ребрами, хотя, конечно, он мог быть другого цвета - тут всё покрывается пылью, так что, как я заметила, даже униформа трибутов становится серой. Зверёк, не обратив на нас внимания, деловито направляется к ручью, о чём я хочу сказать Мару, но он уже не сводит глаз с кролика, сжав в руке топор. Некоторое время животное спокойно пьёт из ручья и не подаёт никаких признаков отравления этой водой. Торжествующе смотрю на брата и мысленно благодарю того кролика, но прежде, чем животное успевает даже развернуться, чтобы убраться отсюда, Мар делает выпад, такой внезапный, что заставляет меня отпрянуть назад, и одним (не очень аккуратным, надо сказать) ударом топора, целясь, видимо, в шею, разрубает животное практически напополам. Гляжу на него с нескрываемым ужасом - не люблю, когда убивают животных, они сразу ассоциируются у меня с котёнком, жившим у нас совсем недолго, но Амарант качает головой: - А есть ты хочешь? Киваю, с отвращением глядя на покорёженную тушку кролика, и спрашиваю, не желая обсуждать крольчатину или любое другое добытое братом мясо: - А пить-то из ручья теперь можно? Мар пригласительным жестом указывает на воду: пей, мол, сколько влезет, - и я, отойдя на несколько метров вверх по течению, начинаю пригоршнями зачерпывать воду, жадно глотая, а затем, не в силах сдержать себя, наклоняюсь и принимаюсь пить, отфыркиваясь и булькая, пока не чувствую, что напилась на всю оставшуюся жизнь, учитывая, что она обещает быть совсем недолгой. Амарант чуть левее меня наконец-то умывается, смывая с лица кровь, пыль и грязь. Теперь он выглядит не так жутко, как прошлым вечером, я как бы по-новой осознаю, что передо мной - мой брат, Амарант Эрнандес, а не кто-либо другой. Он почти такой как дома, в Седьмом дистрикте, только его глаза больше не сияют оптимизмом, а от левой щеки через переносицу к правому виску тянется глубокий тёмный порез, но Мар, заметив, как я разглядываю эту рану, спешно отворачивается и принимается освежевывать кролика. *** На завтрак, перетекающий в скромный обед, а после - в совсем "диетический" ужин, - у нас был жареный кролик. Без соли, до конца дня - одна крольчатина, которую бы не помешало немного приправить или разбавить чем-нибудь - теми же галетами, украденными у какого-то неизвестного трибута из убежища. К вечеру мы ненамного прошли вверх по ручью, но не нашли ничего полезного или примечательного, кроме покосившейся деревянной изгороди, которая могла бы имитировать убежище - с одной стороны мы будем скрыты от возможных врагов. Погибли за день двое - парень из Четвертого и Камеллия: об этом нам были известно, так что ничего нового не было и вечером. Ложусь прямо на землю у самого забора и кутаюсь в куртку, а Мар, заявивший, что будет дежурить, укрывает меня ещё и своей. Ему, наверное, холодно, но мне сейчас очень хочется нормально выспаться, и я не спорю. Брат присаживается около меня, держа топор наготове, а я, даже не успев подумать о чём-либо, засыпаю. Но посреди ночи я слышу какой-то звук, разбудивший меня; через некоторое время раздается осторожный шорох подошв по песку. Оглядываюсь: это не Амарант, он неподвижно стоит спиной ко мне. "Так кто же это?" - сверлит мой мозг паническая мысль, но я не смею пошевелиться. Вдруг раздаётся тихий свист, который я слышала ранее, и он, чувствую, означает гибель: бумеранг. Не думая о последствиях, дико, отчаянно кричу, захлёбываясь в собственном вопле, надеясь неведомо каким способом спасти брата: - Мар!