Масть Мечей.

Винтовка — это всего лишь инструмент. На самом деле убивает твёрдое сердце. Цельнометаллическая оболочка

      Весь отряд Графов не притащил, но принёс бутылку дорогого виски и самого себя – короткий хвост тёмных волос, спортивная куртка цвета осенней листвы, от которой веяло еле ощутимым фантомным запахом крови, очень лживо добрые глаза.       Когда он уезжал двадцатипятилетним подкаченным аспирантом, это был всё ещё мальчишка. Сейчас мышц прибавилось, взгляд отдавал смесью стали и стекла, черты лица обрели зрелую твёрдость, а на широком лбу появилась глубокая морщина. В стоящем рядом со мной человеке я упорно не узнавала того парня, с которым неоднократно пила и спорила о политике. Он был другой, неузнаваемый по взгляду, количеству мышц и нескольким незаметным шрамам на лице.       Стоя на холодном крыльце, я уткнулась носом ему в плечо. Он взъерошил мне волосы, превращая аккуратную укладку во что-то совсем несуразное.       Я даже сделала вид, что ему доверяю.       На нас падали редкие снежинки, тут же тая, оставаясь прохладными капельками на уставших лицах. Меня знобило, то ли от зимнего времени, а может, просто от нервов.       — А ты выросла, раньше совсем девчонкой была. Но всё так же себя не бережёшь, — Графов внимательно изучил бинты под закатанными рукавами строгой рубашки, критически оглядел редкие бурые пятна и поднял на меня укоризненный взгляд.       Я пожала плечами. Кто ещё тут себя не бережёт, как он вообще ещё от пули не погиб, дурак. Будь моя воля — заперла бы в четырёх стенах, сидел бы, книги писал по молекулярной химии.       Но нельзя таких запирать, они словно ветер, который приносит запах гари и крови, грохот выстрелов. Очень опасный ветер войны. Мне кажется, он попросту не смог бы жить как все, строить научную карьеру, завести семью. Он бы при таком раскладе однажды не выдержал и пустил бы себе в лоб пулю из купленного ещё в студенчестве ружья. Его великолепные мозги разлетелись бы красным месивом по стене, нарядным дипломам и сертификатам, а на могиле мы бы с Мориусом обнимались и держались лишь за холодные руки друг друга.       К счастью, Графов мысли читать не умел, поэтому мои треволнения за его драгоценную жизнь остались без внимания. Хоть он и был самым старшим в нашей разношёрстной компании, защищать его от этого хотелось только сильнее. А может быть, дело в моей гиперответственности. Сначала ты старший ребёнок в бедной и сложной семье, а потом всю сознательную жизнь пытаешься обо всех заботиться, но всё равно неизбежно промахиваешься, ведь адекватного примера родительской фигуры перед глазами никогда не было.       Прижав палец к губам, я потащила друга за руку в дом, заговорщически улыбаясь, как в старые добрые времена.       Он послушался, осторожно идя за мной, скрипящий паркет под его большими ногами становился удивительно тихим и послушным.       Каким-то чудом не перебудив Ковен, мы дошли до моего неприметного рабочего кабинета на втором этаже. Даже не столько из-за хорошей там звукоизоляции...       — Ничего себе у тебя бар тут! — вояка по-хозяйски открыл встроенный в стену шкаф и оглядел бутылки.       — Плохого не держим, — я опустилась на кожаный диван и закурила, только сейчас осознав, как я успела забегаться за прошедший день.       — Естественно, не держите, Дитрих же ушёл, — на губах товарища появилось что-то очень похожее на злодейскую улыбку из фильмов ужасов, — как, кстати, это прекрасное событие вообще произошло?       Как и прежде, особой тактичностью Графов не отличался. Умом, меткостью и умением добиваться своих целей любой ценой — да. Эмпатией, чувством такта, навыком моральной поддержки — нет. Порой мне казалось, что мы с ним похожи недостатками, как сломанные кусочки одного пазла, оба не способны встроиться полностью ни в одну картинку и вынужденные строить свои.       Выпустив в его сторону колечки дыма, я сделала безразличное лицо и сообщила:       — Как оказалось, для отношений всё-таки надо уметь что-то, кроме магии.       Он поглядел на меня с максимальной нотой сочувствия, на которую вообще способен, достал портсигар и тоже щёлкнул зажигалкой.       — Она настолько глупа, как я представил?       На секунду я замерла в честной задумчивости.       — Хуже, пожалуй.       Граф с недоверием покосился на меня, позабыв про сигарету:       — Она пишет с ошибками и хочет строить карьеру в России?       Я пожала плечами и достала из бара стаканы.       — Не знаю. Она уговорила его уйти из ковена, совладельцем которого он был. Они провстречались тут месяц, напряжение росло, он ничего не делал, что меня злило. Вчера всё достигло пика, мы с Дитрихом сильно поссорились, подрались. Тот разумно счёл за лучшее уйти и скрылся в неизвестном направлении. Но это ещё не всё, — я мастерски выдержала паузу, — его пташка кое-что у меня украла. Так сказать, семейную реликвию. И теперь у меня проблемы.       — Да, мозг и инстинкт самосохранения отсутствуют, — Граф открыл бутылку и задумчиво на меня посмотрел. — А что за реликвия? У тебя же вроде не особо знатное происхождение, всех панян ещё в 1917 расстреляли! Неужели самогонный аппарат твоего деда? Или бриллианты какой-то прабабки?       Я грозно на него поглядела поверх стакана. Объяснять что-то казалось излишним, однако...       — Один меч, который чудом пережил революцию и войну благодаря моим польским прадедам.       Воин коротко присвистнул.       — Огнестрел гораздо эффективнее, знаешь.       — Технофашист. Презираю! Тут дело не в эффективности, а в древности этого меча. Смекаешь?       Графов не смекал.       — Снова твои магуйские штучки?       Я демонстративно закашлялась.       — За кого ты меня принимаешь? Просто семейная реликвия, уж не знаю, каким образом она попала к моим пра-пра-прародичам, но документов на неё нет, естественно, а сама эта штука довольно ценная в формате локального национального достояния. А мне она нужна у себя — так сказать, надежда на безбедную старость в случае чего, — пожала плечами я, нагло наврав во всех пунктах, кроме документального.       — Я тебя принимаю за человека, который привык руководствоваться всякой антинаучной ересью вместо здравого смысла, — ответил наёмник, игнорируя приступы моих экзистенциальных страданий.       Это прозвучало как тост.       Мы выпили, а потом выпили ещё.       Я, в свою очередь, проигнорировала приступ своих экзистенциальных страданий, заполняя нелепую пустоту в душе крепким виски с устойчивым привкусом медового лета, бесшабашной юности с её метаниями и каких-то далёких высоких костров. Не тех, на которых горят подобные мне, а тех, у которых греются и рассказывают страшные сказки.       Впрочем, все и так было похожим на страшную сказку, а может, и являлось ею в принципе. Правда, я не знала, какая роль мне отведена, а самое главное — не ведала, чем эта сказочка закончится. Когда от бутылки осталась половина, я осознала, что время пришло. Закинув ногу на ногу и снова закурив, сходу спросила совсем по-деловому:       — Я могу нанять твой отряд?       Граф приподнял тёмные брови, смотря на меня сквозь стакан виски.       — Ты предлагаешь членам одной из лучших частных военных компаний Германии бороться с какой-то бандой шизотериков? То ли масонов, то ли просто кретинов? Из-за какой-то нелицензированной ветхой поддельной железяки? Я же тебя властям сдам! Одной из лучших ЧВК самой Германии?       Почему-то очень дёрнуло засмеяться. Я назвала сумму.       Графов надолго замолчал. Я приложилась к виски, заставляя нервную дрожь в теле уняться. В конце концов, так ли важно его участие?       Вряд ли Дитрих поднимет свои давние связи ради меня, но я уже ни во что не верила и во всём сомневалась. Если какому-либо прямому конфликту быть, то удар будет по всем, а не только по мне — в этом был весь тёмный маг. Он всегда считал, что за ошибки командиров должна платить вся команда. Также он считал, что противников надо добивать, ведь в спину не бьют только мёртвые. А ещё он умел стрелять удивительно метко и никогда этим не гнушался. Магия магией, но уничтожить человека навсегда очень сложно, трудоёмко и может сильно иссушить ресурсы колдуна. От выстрела будет разве что отдача.       С другой стороны, возможно, с магом получится сесть за стол переговоров, выпить чаю или чего покрепче, предложить ему что-либо взамен. Но что-то внутри моей головы настойчиво издевательски шипело, напоминая, что Дитрих правда опасен для тех, кто бросил ему вызов. Боль в руке об этом тоже неустанно напоминала, и я пила, чтобы царапины, душевные и физические, саднили не так сильно.       Удивительная штука — спирт. От внешнего соприкосновения с ним раны будто обжигает адским пламенем, а вот если принимать его вовнутрь, боль унимается, как будто в детстве к разбитой за гаражами коленке мать ласково прикладывает подорожник.       Когда я уже была готова передумать, наёмник прищурил голубые глаза и сказал:       — Тебе повезло, что мне нравится моя работа, нравятся деньги, а Дитрих не нравится. Я лично расстреляю этого колдуна, каким бы масоном он ни был, а его нынешнюю могу и попытать ради твоего душевного спокойствия, пока не выдаст меч. Если я буду действовать самостоятельно, то меня даже не пугают проблемы с законом — твой женишок раздражает. Это уже проходит как мой незакрытый гештальт. Однако я чуть пьян, а так — желания не испытываю во всё это влезать, привозить сюда свой отряд. Но предложенная тобой сумма... Честно, я и не думал, что маги настолько обеспечены. Но всё равно этого мало. У моей компании сейчас не лучшие времена... Деньги деньгами, но тут вопрос возможных проблем стоит ребром. Не могу привезти много народа.       Я медленно кивнула головой, снова сделав больший глоток.       — Я тебя поняла. Здесь даже взятки не нужны, достаточно мороков и пары звонков. Проблем с законом не будет, мы маги, у нас свои счёты.       Мысль про возможное вмешательство Инквизиции я старательно отогнала, стараясь не терять внешнюю уверенность.       — Своё беззаконие, — лицо наёмника перекосилось, – надеюсь, ты не считаешь, что вы правите миром?       Глядя на товарища сквозь клубы дыма, я молчала, не в силах разрушить чужое излишне материалистическое восприятие реальности.       А может, и правим, а может, и нет. Балом правит власть, а что есть магия, как не власть над сущим?       Власть и ответственность, за которую слишком много и больно приходится платить. Не бывает слишком высоких цен, но смертность у нас гораздо выше. У наёмников, правда, всё ещё хуже.       Я была более чем уверена, что скошусь на каком-нибудь очередном изгнании демона или словлю проклятие и не доживу даже до тридцати. Графов, впрочем, тоже, хоть и осталось совсем мало. Если его и хранит судьба от снарядов, значит, ему готовят особую пулю.       И неприятнее всего мне будет, если эту пулю выпустит Дитрих, а такой вариант нельзя отрицать. Можно сколько угодно надеяться на лучшее, но, тем не менее, я прекрасно осознавала все риски.       В «Бойцовском Клубе» у Паланика новобранцев спрашивали, есть ли у них чёрная одежда и деньги на похороны. Участникам ковена я такой вопрос не задавала, но сейчас он готовился встать ребром, аккуратно покачиваясь и поднимаясь внутри головы, но, пока что, не вставая поперёк моего горла сдавленным хриплым криком. Было время раскинуть карты и подумать.       — Я могу тебе выделить лишь очень маленький отряд, сама понимаешь, это не самая приоритетная операция. Вообще — не приоритетная операция.       Прищурив глаза, я прикидывала, стоит ли кидать на бывшего товарища лёгкий подчин, чтобы он согласился на мои условия, или же тут больше поможет алкоголь. Рассудив в пользу последнего, я вновь наполнила стаканы и прикоснулась к своему лишь губами.       — Насколько маленький? Десять человек, думаю, будет достаточно. И для охраны штаба, то есть, прости, это заразно, для охраны дома, и для ведения полноценных операций.       — На десять человек твоей суммы не хватит. — Графов сделал большой глоток.       Я подлила ещё.       — Быть может, семь?       — Тоже самое. Предлагаю трёх и меня.       — Этого разве хватит? Разве что это будут совсем профи, но нет, Графов, я тебя знаю давно — ты не будешь разбрасываться своими лучшими вояками. Я же примерно представляю, с кем ты сотрудничаешь, в этот ряд простая московская ведьма не вписывается. Я согласна на бойцов средней степени умелости и опытности. На большое, сам понимаешь, претендовать не имею права. — голос мой был словно елей и патока, но Граф смягчался с трудом, имея явно больший опыт в вопросах подобных договоров. — И вопросы все я улажу с помощью магии. С тебя лишь бойцы, амуниция и оружие. Подумай, проше пана!       — Я думаю, что не могу позволить себе рисковать своими людьми, впутав их в какие-то странные магические разборки на территории страны, где действия любых частных военных компаний являются преступлением!       — А я не могу рисковать своими людьми. Шесть и ты.       — Пять, включая меня.       — Ради всего святого, ради нашей дружбы!       — Нет тут ничего святого. Меня не проймёт, прости. — наёмник лишь покачал головой.       — Ради жизни твоего лучшего друга, Мориуса. Ты же сам понимаешь, что если ковен в опасности, в опасности и он.       Графов ещё помялся, но, видно, какая-то проснувшаяся пьяная сентиментальность заставила лёд треснуть. Они с Мориусом действительно были лучшими друзьями, дорожившими друг другом так отчаянно и крепко, как можно дорожить товарищами лишь в студенческой юности, когда вас ещё ничего не разделяет и не пытается развести.       — А ты сама погибнуть не боишься?       Я хмыкнула, выпила, но всё-таки ответила.       — Если брать абстрактно, то я ничего не боюсь. Слишком много пуэра и мракобесия уже давно течёт по венам этого организма, что даёт своё влияние в виде отрицания банальных человеческих вещей: базовых экзистенциальных страхов, наличия проблем...       — Мозга...       — И мозга. А если по сути вопроса отвечать, то сама сдохнуть-то я не боюсь, а за ребят переживаю настолько сильно, насколько вообще способна испытывать какие-то людские эмоции. Поэтому тебя и нанимаю. Будь я одна, сама за себя, то всё было бы проще. Но со мной они. За них я несу ответственность. Они живут со мной, делят со мной кров, пищу, работу и полуночные глупые разговоры. Если это и называется близостью, то я не имею права подвергать их опасности.       — Ответственность... Ты вроде взрослая уже, а всё ещё веришь, что за кого-то надо отвечать. Раньше ты просто говорила, что отвечать надо за базар, а сейчас думаешь, что отвечать надо за каждого встречного-поперечного, кого ты обогрела, напоила и дала какой-то совет. Лучше бы за базар, честное слово. Жизнь — не сказки Экзюпери.       — Никогда не любила Экзюпери. Он брал слишком примитивные образы и архетипы, а потом их заворачивал в не менее примитивную оболочку, которая была понятна даже ребёнку. Мейнстрим.       — Я не о вкусовщине, просто пытаюсь выяснить, откуда ты взяла эту дурацкую мысль, что за других переживать надо сильнее, чем за себя. Понимаешь, если бы я ставил высшим приоритетом не свою жизнь, а жизнь, к примеру, моих наёмников, то сейчас тебе некому было бы голову на плечо класть.       — У нас с тобой разные системы координат.       — Да, у тебя гиперответственность, а у меня мозги и огнестрел.       — Звучит как отличный тандем. Графов поперхнулся моим хорошим зачарованным виски. Пришлось хлопать его по спине.       — Вообще я был уверен, что ты про меня забыла в своём лесу.       А я была уверена, что Граф вообще погиб где-то в Африке, однако все мы ошибаемся...       — Я бы не хотела вмешивать тебя во всё это... Вдруг сдохнешь ещё, пить я с кем буду?       Он пьяно придвинулся ближе.       — Во что "во всё это"? В твою жизнь? В это ты уже вмешала. С тех пор, как мы познакомились.       Я задумалась, стоит ли отстранять его руку.       Откинувшись к нему на плечо, методично и поочерёдно употребляя табак и виски, я вспомнила нашу первую встречу.       — Кажется, мне было шестнадцать?       —Да, мы столкнулись в каком-то парке, ты стрельнула мне сигарету и начала расспрашивать, где я купил такие классные камуфляжные походные штаны с множеством карманов.       На деле это даже не было предлогом познакомиться — из-за частых ритуалов во всяких лесах мне действительно были необходимы такие штаны, и, как я тогда представляла, в таких штанах невероятно удобно прятать шпоры к экзамену.       Впоследствии оказалось, что кроме шпор там прекрасно помещаются фляжка, два складных ножика, блокнот с записями по оккультизму, мелок для ритуалов, две пачки сигарет и связка амулетов.       — А после мы стали обсуждать ножи, мечи разных эпох, ты познакомил меня с Мориусом, и мы втроём проводили друг с другом много времени, гуляя, споря о философии, политике и вопросах гуманизма. Мориус тогда красился в красный, из-за чего на нас пару раз пытались наехать гопники.       — Спустя два года ты познакомилась с Дитрихом...       Что-то внутри ёкнуло, а царапины заболели. Я нацепила маску безразличия, хоть и до сих помнила эту встречу, будто она была вчера. Тогда стоял май, цвела сирень, и от её запаха было душно, в городе было жарко, а он носил неизменный чёрный пиджак, который я потом накидывала на плечи во время долгих прогулок, а ещё Дитрих пользовался одеколоном, способным перебивать мерзкий запах сирени. Одеколон пах свежесваренным кофе, дымом, тем самым, что выел воздух у Маяковского, специями и, почему-то, железом. Аромат вплетался в волосы и не отмывался ни одним шампунем, и каждое утро я ловила нотки этого запаха на своих прядях.       — Да, на каком-то колдовском мероприятии, где было очень много разных ведьм и колдунов, а я бродила максимально потерянная, и ничего не понимающая. А потом в курилке столкнулась с ним, мы начали шутить шутки, что вокруг все ходят слишком надменные, а на простые вопросы по гоэтии ответить и не могут... — погрузилась в воспоминания я, — Дальше всё как-то очень странно завертелось. Но мысль вас познакомить однозначно была по всем пунктам провальная. Я же не знала, что у вас настолько разные взгляды на стрелковое оружие! И что из-за стрелкового оружия малого калибра можно так сильно поссориться...       Графов хмыкнул, сделав глоток уже из моего стакана.       — Меня просто взбесила его надменность, высокомерие, слишком сложное лицо, а ещё его чрезмерный оккультизм. Ну и, конечно же, ты проводила с ним слишком много времени, пропуская вечера со мной и Мориусом, это слегка раздражало.       В этом было зерно истины: меня увлекла магия, когда Дитрих показал мне ту её сторону, что стоит глубже простых деревенских заговоров и текстов призыва демонов. Она затащила меня в омут, разноцветный водоворот, где мои и чужие черти в алхимическом танце сливались в одно, а реальность трещала по швам от чувства её наполненности более высокими смыслами, чем пиво в баре и оценки в зачётке.       Я старательно пьяно рассмеялась:       — Тоже заметил, что тогда это казалось дикой проблемой, драмой и трагедией, а сейчас попросту дико смешно?       Он хохотнул в ответ, подливая в стакан виски.       — Да, есть такое! Всё это тогда казалось таким... сложным, например, когда мы с тобой сильно подрались на мечах... До крови у обоих, у тебя ссадины, у меня на лице пара синяков. Нам ещё тогда все аплодировали.       — И Дитрих сделал мрачное лицо, выбрав наиболее мрачно-обеспокоенное его выражение, сказал — давай всё-таки ты не будешь с ним общаться.       А потом мы и правда перестали общаться, потому что через несколько месяцев Графов собрал спортивную сумку, сел на поезд в сторону Украины и исчез навсегда, отписав лишь позже, что у него чудом вышло попасть служить по контракту за границей и больше он в Россию никогда не вернётся. Я и тогда понимала, что всё это неспроста, но ничего не могла поделать. Лишь искренне пожелала удачи, после чего всяческая связь оборвалась.       Он не мог просто так попасть служить по контракту. Всё это не бывает так просто, если нигде рядышком не замешан какой-нибудь сильный маг.       — Попытка запретить со мной общаться — это, конечно, мощно, — Графов не понимал тонкости ситуации и улыбался. — И ты бы послушалась?       — Конечно же, нет! Ты за кого меня держишь?       — Ну, думаю, за тот типаж девиц, который ему нравится. Та его нынешняя пташка, к примеру.       Наёмнику зачем-то потребовалась съязвить. Я резко отодвинулась и наполнила стаканы.       — Она не такая. Она не из преданных. Не из тех, кто пойдёт на смерть ради близкого человека или ради какого-то высшего дела. Не из тех, кто вообще думает о смерти, не из тех, кто постоянно держит в голове мысль про её неизбежную холодную близость. Словом, простая. Незамутнённая. Никакого Танатоса, никаких страданий, боли. Ей ничего не рвёт душу. Она спокойно спит по ночам, не чувствуя, что всё вокруг куда-то катится. И поэтому боги к ней равнодушны. — хрипло сказала как отрезала, выдохнув и сделав большой глоток.       — А ты бы пошла ради него на гибель? — Графов посмотрел на меня внимательно, будто бы проверяя на прочность неудобным вопросом, на который ответ известен. Словно ожидая, что я сломаюсь, заплачу или нервно засмеюсь, или отвешу какую-нибудь феерическую откровенность, на середине которой он уже более чем откровенно заскучает.       Я высматривала истину на дне стакана, но там был лишь виски. Я бы пошла за магом хоть в ад, хоть в крестовый поход, ведь от его взгляда всё вокруг сияло вихрем искр, горело и летело далеко во тьму, которой нормальные люди стараются избегать. Пекло становилось всё ближе и — пекло где-то на уровне груди, будто бы мне вживили в тело взрывчатку с таймером, который отсчитывал время, пока мы не наиграемся и не оставим всю эту фантасмагорию. До полнейшей диссоциации с телом, контролируемого безумия и всеобщего краха, такого, после которого уже бояться нечего, потому что даже у боли и ярости есть свой предел, за которым прячется чистая и сокровенная пустота, являющая собой настоящую истину. Ведь пустота не воет, не болит, в ней нет страстей и привязанностей, и это — одновременно печально и верно.       Тогда я была маленькой затравленной девочкой с мечом, которой он дал шанс забыть про вечную мглу в сознании, отложить оружие хотя бы на несколько лет. А потом это оружие и отобрал. Может, не надо было откладывать его в сторону.       Мне захотелось презрительно фыркнуть и снова отодвинуться, выпить и забыться, но истина была лишь в некрасивой и глупой искренности. Закрываться было бы неправильно и лживо, учитывая, что мы оба знали правильный ответ.       — Любовь страшнее, чем война, но так же глупа и безрассудна, – просто сказала я.       Он грубовато погладил мою ладонь в ответ, ибо успел повидать и то, и другое.       Но второе ему понравилось больше.