14
2 октября 2022 г., 15:34
Ты лети, лети, лепесток С юга на восток, Сидя на прицеле. Возвращайся, сделав круг, Из дрожащих рук До заветной цели. © Dругой Ветер, «Перегрызи поводок»
Джонсон вывалился из сарая, споткнувшись об курицу и загремев каким-то ведром. Потревоженная птица закудахтала, заметалась под ногами, заставив парня исполнить нелепый танец, лишь бы не шлепнуться на землю. Качаясь из стороны в сторону, Джонсон кое-как стряхнул с себя перья, оглянулся на голубятню, в которой ночевал, и поискал взглядом вчерашнего собутыльника. Собутыльника нигде не было. «Да и черт с ним», — подумалось сквозь звон в голове. Голубятня выглядела прилично, чай столичные дворы. А вот Джонсон выглядел помято, мягко говоря. И только он принялся вытаскивать голубиный пух из волос, как откуда-то сбоку послышалось звонкое «А ну пошел отсюда, пьянь подзаборная!» и его отоварила какой-то тряпкой непонятно откуда выпрыгнувшая женщина. Возможно, это был ее двор и ее голуби, но Джонсона сейчас это мало интересовало. Снова споткнувшись об курицу, которая, кстати, непонятно почему вдруг жила в голубятне, он поспешил ретироваться, прикрывая голову руками. Пробежав на ватных ногах через дворы, Джонсон оказался на какой-то узкой улочке и привалился к ближайшей стене, слушая шум в ушах. Он бывал ранен в боях с титанами, но большей пыткой считал удар мокрым полотенцем по голове с похмелья. «И это солдат развед-корпуса, второй в списке лучших среди кадетов…» — иронично хмыкнул Джонсон, вспоминая вчерашнюю попойку. Так как разведчики находились в столице, он взял у майора Ханджи отгул, чтобы повидать родных, но, ясное дело, не повидал. А выпросить выходной было на грани невозможного, потому что дела у разведчиков шли неважно и кругом шныряли шпионы, — внезапно отлучившегося домой солдата, кстати, в шпионаже тоже можно было легко заподозрить, — но Джонсон чуть ли не на коленях умолял и все-таки выбил себе увольнительную. Майор сказала, что очень доверяет парню и надеется на его ответственность, и приказала вернуться на следующее утро. И теперь Джонсон не знал, плакать ему или смеяться, думая о том, какое лицо будет у Ханджи, если она все-таки узнает о его похождениях. Но проверять, какова майор в гневе, не хотелось и нужно было хоть чуть-чуть привести себя в порядок. Найдя по пути какую-то бочку с водой, Джонсон умылся, жмурясь от прохлады, и прополоскал рот. Он перегара это наверняка не спасло. Свернув несколько раз на другие улицы, он хмыкнул, проходя мимо заведения, в котором вчера подцепил себе собутыльника. Это был какой-то старый приятель из кадетки, ушедший в Гарнизон, с которым они не виделись лет сто, но надраться вместе ничего не помешало. События прошедшей ночи помнились слабо, но, кажется, они познакомились с какими-то девчонками и пошли гулять. Почему заснул в голубятне, Джонсон не помнил, куда делись его компаньоны тоже, зато память услужливо подкинула сцену того, как они на спор подтягивались на какой-то перекладине под подбадривающие крики девушек. Вот почему так плечи гудели. Похоже, Джонсона взяли на слабо и спровоцировали показать его солдатскую удаль. Хорош солдат, ниче не скажешь. Продолжая двигаться узкими улочками, Джонсон пытался кое-как разгладить складки на рубашке, которая вся перекрутилась под ремнями УПМ. Благо форменную куртку он оставил в госпитале, в котором разместились разведчики, и не засветил крылатые нашивки, когда напивался, так что хоть так, но спас честь Легиона. Если уж кто и приметил ремни УПМ, то точно отнес Джонсона к солдатам Гарнизона, они-то своим пьянством славились. Снова поморщившись от звона в ушах и резкой боли, он прислонился к стене. Ух и угораздило так нажраться… Ну а что было поделать, не идти же ему в самом деле к семье? Нет, вернее, Джонсон действительно собирался навестить родных, но с каждым шагом, который приближал его к знакомому двору, заросшему сиренью, он вспоминал, почему не навещал их все это время. И, завидев впереди до боли знакомую крышу, уложенную красной черепицей, развернулся и ушел. Не были бы рады его там видеть. Этот факт не ставил во внимание даже то простое осознание, что когда-нибудь Джонсон просто не вернется из-за стен и никогда больше никого не навестит. Он тяжело вздохнул, чуть согнулся, упершись в колени, и прикрыл глаза. На прошлой вылазке, оттаскивая Харриса от тел его друзей, по уши испачканный в чужой крови Джонсон вдруг понял, как призрачны связи между людьми и как просто любая случайность может их оборвать. И как никогда захотел домой. Но, приближаясь к родному двору, снова вспомнил. Его там не ждут. Это перевешивает все. Он пошел дальше. Нет, конечно, сестры обрадовались бы ему. Три его принцессы и, — такой уж он непутевый брат, — защитницы. Но мать и отец? Джонсон не хотел снова выслушивать, как они ставят ему в пример старшего брата, ушедшего в Полицию; он не был уверен, пустят ли они сына-разведчика на порог или все закончится очередным скандалом. Он просто растерял всю решимость, развернувшись и уйдя, и даже себя за это не корил. А вот за пьянку стоило бы… Подышав на ладонь, Джонсон поморщился от неприятного запаха изо рта. Завидев впереди нужное здание, он тяжело вздохнул. Джонсон вступал в Легион, искренне мечтая стать разведчиком, но образцового солдата из него не выходило. Слишком импульсивным был парень, склонным к необдуманным поступкам, и контролировал это с трудом, часто срываясь. Такому как он самое место в Полиции, его растили избалованным аристократом, надеясь отдать в элитные войска, где каждый второй высокопоставленный офицер был таким же сынком богатых родителей. Но Джонсон не захотел. Чем родителей, конечно, не порадовал. Они-то надеялись, что Джонсон так же как дед, отец и брат продолжит полицейскую династию, а тот опозорил семью — когда парень уходил в Кадетский Корпус, Легион даже близко таким уважением не пользовался. Но Джонсон знал, что и взлетевший до небес авторитет разведчиков не поможет вернуть расположение родителей. Они вообще были из тех, кто придерживался мнения, что ворота во внешний мир нужно замуровать. И в любом случае видели что в сыновьях, что в дочках лишь средства для удовлетворения своих амбиций. Сыновей запихнуть повыше в полицейской иерархии, дочерей выдать замуж за кого-нибудь из этой же системы. И гордиться тем, как удачно их дети устроились. Конечно, делалось это ради его же, Джонсона, блага, но он все детство рос с пониманием, что если хоть на шаг отступится от родительской воли, от него отвернутся. Так и вышло. Парень в который раз тяжело вздохнул, поднимаясь по ступенькам госпиталя, сунул руки в карманы и нахмурился, пытаясь придать себе привычный угрюмый вид. Но тут же растерялся, став похожим на испуганного мальчишку, когда прямо перед ним вышла майор Ханджи. — Джонсон! Явился! — она зыркнула на него из-под сдвинутых бровей и спустилась ближе. — Опоздал на два часа! Тебе повезло, что нам тоже пришлось задержаться! Я просила быть поответственней. Обычно майор производила впечатление помешанной самодурки, но за некоторое время службы в исследовательском отряде Джонсон убедился, что когда нужно поддержать дисциплину, Зоэ справляется на ура и лучше ее не гневать. — Простите. Матушка все не хотела отпускать, — буркнул парень. — Сами понимаете… Эти матери… — Смотри мне, — проговорила майор, оставляя Джонсона за спиной и не оборачиваясь. — Я верю, что ты надежный солдат. Не заставляй разочаровываться. — Так точно. Джонсон снова насупился, морщась от головокружения, и поспешил войти в здание, чтобы захватить брошенную где-то куртку. Зоэ, кажется, перегар не почуяла или сделала вид. Что ж, это отлично. Столкнувшись в коридоре с рядовым Спрингером, Джонсон нервно дернул уголком рта. Этот паренек из сто четвертого был родом из деревни, уничтоженной во время так и не состоявшегося падения Розы. Только вот в ходе более тщательной разведки исследовательскому отряду стало ясно, что все на месте происшествия указывало не на то, что население сожрали титаны, а на то, что это самое население, верьте или нет, само ими стало, так как тел так и не нашли, а дома были будто взорваны изнутри, как при превращении шифтера. Ну и вишенкой на торте посреди развалин дома валялся один аномальный титан с непригодными для передвижения конечностями, который искаженными чертами лица подозрительно напоминал мать Спрингера. И если так, то не повезло пацану, конечно. Джонсон в такой расклад верить не хотел, по крайней мере думал, что не все титаны появились вот так вот, из людей, — иначе что это выходит, этих людей они все время и убивали? — но учитывая существование шифтеров, совсем уж невероятным оно не казалось. Но долго рефлексировать в запаре последних нескольких дней времени не было. Джонсон обязательно однажды сядет и поломает себе голову, но не сейчас, когда эта самая голова и так трещит от похмелья и пора ехать во временный штаб, периодически проверяя наличие хвоста.***
Джонсон поморщился, рассматривая свое отражение в чашке с чаем. Отхлебнув, он поставил ее на колени, придерживая рукой. Второй оперся на подлокотник кресла, взявшись за нещадно гудевшую голову. Разведчики расположились в столовой временного штаба. Здесь было по-домашнему, без длинных рядов столов и стульев, ведь их убежище представляло из себя большой загородный дом в глуши, но увы, они не расслабляться сюда приехали. Джонсон слушал тревожные новости и морщился. Титаны в стенах, о которых, по-видимому все-таки знали заинтересованные люди. Разведчики, которые волей случая гигантов обнаружили. И, исходя из этого, опасность, над разведчиками нависшая. Ведь вряд ли те, кто прятал титанов в стенах сотню лет, так просто это оставят. По крайней мере, именно эту мысль Джонсон проследил в докладах старших офицеров, чувствуя, что тем не менее упускает нечто очень важное. В любом случае, он был простым солдатом. Старался, конечно, думать своей головой, но смирился с тем, что начальство всегда знает больше, на то оно и начальство. Слушая, как майор Зоэ вещает о плане возвращения Марии и выдвигает предположения относительно того, что шифтеры наверняка имеют схожую с титанами в стенах способность окаменения, Джонсон скосил глаза на Эрена Йегера. Паренек как всегда выглядел потерянным и вникал в каждое слово Зоэ. А Джонсон мысленно чертыхался, понимая, что будущее каждого из них зависит от этого зашуганного мальчишки. Каким бы Йегер не был ужасающим в форме титана, Джонсон видел в нем лишь ребенка, которому пришлось слишком рано повзрослеть. В глазах Эрена на секунду вспыхивало благоговение, когда он бросал взгляд на капитана Аккермана. «Еще один», — хмыкнул Джонсон про себя. Потом перевел взгляд туда, где вместе с исследовательским отрядом устроился Харрис. Этот тоже находился в прострации, измученно смотря в чашку с чаем. Джонсон снова поморщился. Каждый раз, когда он видел Харриса, изнутри поднималось неприятное раздражение, не дающее усидеть на месте. Непонятная глупая антипатия, но ничего с собой Джонсон поделать не мог. Это чувство заставляло цепляться к любой мелочи, хотя бы к внешнему виду Харриса. Раздражали этот пустой взгляд, эти опущенные плечи и особенно понимание того, что сам Джонсон выглядит сейчас ничуть не лучше. Ведь если такой сильный Харрис, первый из десятки лучших и поощряемый офицерами, слаб перед обстоятельствами, то что уж говорить о Джонсоне… Ведь если такой сильный Харрис ведет себя как размазня… Это раздражает в два раза сильнее. Хотелось встряхнуть парня, вылить чай на голову, накричать. Даже если Харрис не виноват в своем состоянии. — Пастор Ник мертв, — произнесла Зоэ. Думая о своем, Джонсон не забывал слушать, о чем говорилось на собрании. Если обобщить: титаны в стенах, разведчикам угрожает опасность из-за того, что они это узнали; из-за того, что стены из титанов, Эрен, возможно, тоже сможет окаменеть, что могло бы закрыть брешь в стене Мария. Но перед тем, как отправляться на миссию, стоило бы разобраться, кто желает разведчикам недоброго и откуда титаны в стенах вообще взялись, а в этом мог бы помочь некий пастор Ник, появившийся из ниоткуда в тот момент, когда от стены откололся кусок, открывая взору рожу одного из гигантов… Но, похоже, Ник умер, и по всей видимости, не своей смертью. По крайней мере, майор в этом уверена и считает, что по пятам разведчиков идут военные полицейские из центрального округа. Дерьмово. И только доказывает, что если копать в этом направлении, ничем хорошим для Легиона это не закончится. Но Джонсон не боялся. Ведь ради того, чтоб докопаться до правды, Легион и существует. Ради этого Джонсон в него и вступил. Да, вот так вот, избалованный сынок аристократов оказался идейным. Но Джонсон, кстати говоря, действительно мечтал увидеть мир за стенами. Его душили стены, светские приемы и нормы этикета; он сбежал от них туда, где свежий ветер треплет волосы и сплошные просторы лугов до самого горизонта, как бы избито и сопливо это ни звучало. Он не жалел, даже зная, что может умереть самой страшной смертью, даже неоднократно видя ад на земле в самом центре бойни. Он не хотел просиживать штаны в Полиции, крутясь в насквозь коррумпированной системе как белка в колесе. Не хотел, чтоб родители проталкивали его вперед, добиваясь повышений за счет кумовства и облизывания сапог начальству, в семье полицейских он насмотрелся такого на годы вперед и от этого просто тошнило. Промучившись три года в учебке, Джонсон хотел, чтоб все было не зря, и мечтал действительно сделать что-нибудь для людей в стенах, пусть на самом деле и не был самым милосердным человеком в них. Джонсон снова посмотрел на Йегера. Затем на Харриса. А ведь они оба были родом из Шиганшины. И что-то общее чувствовалось в каждом выходце оттуда, пережившем тот день. И Джонсон был уверен, что в учебке инструктор точно так же прошел мимо Йегера на дурацком обряде посвящения, как и мимо Харриса. Была в Кадетском корпусе такая традиция: новобранцев выстраивали в несколько шеренг, а инструктор подходил к каждому и унижал как мог. Говорили, будто это нужно, дабы новоиспеченный солдат, справившись с подобным, начал жизнь в армии с чистого листа, но Джонсон видел в этом лишь желание сбить с новичков спесь. Мимо некоторых кадетов инструктор проходил не задерживаясь. Обычно это были выходцы с территорий, оккупированных титанами, — подростки со слишком взрослым, тяжелым взглядом. — Имя! — Ирма, сэр! — Какая Ирма, тупица? Тут твоих тезок с десяток. Что мне писать на мешке, в котором тебя отправят домой?! — Ирма Моррисон, сэр! Джонсон скосил взгляд. Чуть левее него, через нескольких человек, стояла красивая стройная девчонка с длинными вороными косами. Он на мгновенье засмотрелся на ее точеную фигурку и снова уставился под ноги, недовольно фыркнув от криков инструктора. Кулак правой руки прижимался к гулко ухающему сердцу. — Зачем ты здесь? — продолжал инструктор, сверля девчонку взглядом. — Вступить в Легион Разведки, сэр! Хочу служить на благо человечества! — Послужишь отличным удобрением на полях! Следующим был рослый детина, бугай не по годам развитый, который представился Виктором Моррисоном. Он тоже собирался в Легион и так же подходил на роль превосходного корма, но совсем не расстроился, отшутившись, за что снова был облит словесными помоями. Когда инструктор отходил от этих двоих, Джонсону почудилось, будто их надзиратель пробормотал что-то вроде «Лео… И твои туда же, старый черт». Тогда еще Джонсон не знал, что они дети уважаемого ветерана Разведки. Но это и не имело значения в месте, где все вроде как должны быть равны. Куда важнее, что через несколько лет обещания стать удобрением и кормом для титанов сбудутся, но в тот миг все это было невообразимо далеко. — Имя! Гулко ухающее сердце на секунду встало, но потом продолжило биться под прижатым к груди кулаком. Джонсон поднял взгляд. — Габриэль Джонсон, — проговорил он, надеясь, что звучит солидно. В глазах инструктора читалась насмешка, и парню это не нравилось. — Что, очередной доходяга пришел, чтоб выбить тепленькое место? Если инструктор ни единым жестом не выдал своего отношения к детям ветерана разведки, то фамилия Джонсона была красной тряпкой. Все знали Джонсонов как заносчивых мудаков, вылизывающих зад королю. — Зачем ты пришел сюда, сосунок, если через два дня побежишь под юбку к мамочке? — Я пришел вступить в Легион Разведки. Над площадкой застыла тишина. Джонсон чувствовал, как на него косятся несколько десятков глаз. Инструктор, резко замолчавший, вдруг засмеялся. — Ну поглядим, что будет через неделю! Смотри не плачь, когда тебя будут отскребать от деревьев! Джонсон еле заметно стиснул зубы. Не то чтобы он чувствовал себя сильно униженным, но у инструктора был до того громогласный голос, что в ушах начинало звенеть. Хотя и неприятно было сразу плохо зарекомендовать себя из-за одной лишь фамилии. Джонсон бы не удержался досадно сплюнуть, но вовремя напомнил себе, что теперь солдат. Разразившись еще одной тирадой, инструктор умолк не скоро, но все-таки пошел дальше. Джонсон приготовился слушать новые крики прямо над правым плечом, но на парня, стоящего рядом, их надзиратель не обратил внимания. Джонсон скосил взгляд. Приятные черты лица омрачал отпечаток скорби, застывшей в недвижимых глазах-ледышках, смотрящих прямо перед собой из-под светлой челки. Даже так, мельком, Джонсон мог заметить следы недосыпа и, справедливости ради, тоже побоялся бы подходить к этому парню. Неизвестно, что выкинет этот насупленный чудак — упадет с разрывом сердца от инструкторских воплей или вцепится в глотку, перейдя в режим берсерка. От легкого движения головой на солнце блеснуло что-то металлическое. Ракурс был неудобный, но со своего места Джонсон разглядел в ухе парня небольшую серьгу. А потом фыркнув посмотрел себе под ноги. Даже обидно как-то стало — вот же рядом идеальный объект для издевок, а мимо него проходят просто так. Джонсон бы на месте инструктора сто раз обстебал бы паренька за ту же самую сережку. Плюс кадет явно непрочно стоял на ногах, готовый свалиться в любую секунду. И кто такого только в армию взял? Джонсон тяжело вздохнул. А потом побежала длинная череда дней, состоявших из постоянных тренировок. Сплошные бег, отжимания, единоборства. Каждому было нелегко, даже бывалым атлетам, и кадеты разбились на группки, в попытках поддержать друг друга или просто сойдясь характерами. Даже угрюмый парнишка с сережкой в ухе спелся с детьми ветерана. Только Джонсон всегда оставался один, ведь для всех оставался тем-самым-Джонсоном-из-династии-полицейских. И за три года ни с кем прочной связи не обрел, имея лишь нескольких приятелей из круга местных задир, половина из которых вылетела в первый год. Момент, когда стал таким же злобным и тупым, Джонсон пропустил. И почему так случилось тоже не понял. Может быть, в силу темперамента. Может быть, осточертело ему одиночество, хоть он и заверял самого себя, что все отлично. Может быть, оказался слишком ведомым, попав в плохую компанию. А может быть, рассвирепел, потому что понял, что без влиятельной фамилии действительно не представляет из себя ничего — по какой-то причине первое время ему все давалось труднее, чем многим, хотя слабаком Джонсон отродясь не был. Но оставались несколько вещей, в которых он был лучшим. Кинув высокомерный взгляд на выкинутого из седла Харриса, Джонсон уверенно вел лошадь по тренировочному манежу. Инструктор одобрительно кивал, диктуя что-то помощнику с планшетом. Да и взгляды кадетов были прикованы к парню. Конечно, лошади в учебке были не такие меланхолично-покладистые, как у разведчиков, но большинство курсантов кое-как держались в седле. Животные были объезженные, мало кому не везло так, как Харрису, чья лошадь прямо-таки взъярилась, отправив бедолагу в полет. Это было одно из первых занятий по верховой езде, многие первый раз сели в седло и почти все сидели слишком напрягаясь, нелепо скосив туловище влево или вправо. Поэтому Джонсон особенно выделялся. Воспитываясь в аристократической семье, он с ранних лет был обязан уметь ездить верхом и делать еще уйму различных вещей, присущих знати. И, ведя сейчас лошадь по круглому манежу, держа идеальную наездничью осанку, Джонсон был не просто умел. Он был красив. Уловив на грани слуха несколько восхищенных вздохов, Джонсон скосил взгляд туда, где над упавшим Харрисом хлопотали его друзья. Падение с лошади вещь болезненная и неудачно приземлившись можно здорово покалечиться, но Харрис, кажется, был в порядке. Насколько позволяла хлеставшая из носа кровь. Рядом с ним на земле сидел Вик Моррисон, что-то увлеченно говоря в попытке подбодрить, но реальную помощь оказывала Ирма, помогая горе-наезднику правильно наклониться вперед и вытирая с его лица кровавые разводы. На Джонсона она не смотрела, а ему, признаться, хотелось бы, чтобы она обратила на него внимание. Потом было немного сложней. Потом приходилось бросать лошадей в дикий галоп, совершать продолжительные марш-броски, но Джонсон и из этого выходил достойно. Пусть на конных прогулках с семьей ему не приходилось вытаскивать лошадей из грязи и болот, куда на одном из учений их завел неумеха, поставленный прокладывать маршрут, Джонсона учили не только высокомерным взглядам из седла. И вскоре все в наборе признали, что он отличный наездник. Впрочем, прославился Джонсон не только этим. Настоящей его страстью была стрельба. Лет с тринадцати его взялся учить этому делу друг семьи, старый военный полицейский, собиравшийся на пенсию. Старшего брата старик учить не захотел, почему-то рассмотрев потенциал только в младшем. Родители, уже тогда считавшие Габриэля непутевым, удивились, но спорить не стали, зная эксцентричный характер давнего знакомого. Младший Джонсон, ловивший все на лету и обладавший врожденной меткостью, пришелся старику по душе. Да, обладая таким же вспыльчивым темпераментом, парень показывал несносный характер при каждой возможности, на все имея свое мнение, но, кажется, старый полицейский ценил за это ученика еще больше. И вот однажды, за пару недель до того, как Джонсон должен был отправиться в кадетку, наставник спросил, прислонившись к забору: — Стало быть, в армию собрался? Спросил так, будто не знает, будто услышал об этом только вчера, и в такой манере он общался всегда, что немного злило Джонсона, но все же парень ответил: — Да, — на выдохе. Потом короткий вдох и плавное нажатие на спусковой крючок. Яблоко, лежавшее на столбике бревенчатого забора, разлетелось в разные стороны. — В Полицию наверняка пойдешь? Возможно, парень избежал бы многих конфликтов, рассказав знакомым, что собрался в Легион, непосредственно перед зачислением в войска, годика так через три, но идти окольными путями было не в правилах прямого как лом Джонсона. — Нет. В Разведку, — ответил он. Очередное яблоко превратилось в сочное месиво. Джонсон знал, что наставник не столь глуп, чтобы ссориться с человеком, у которого ружье в руках. Да и не в характере старика было орать и скандалить. Но все-таки парень напрягся. Следующий выстрел так же угодил в цель. Но нажатие на спусковой крючок было механическим, не приносящим удовольствие. — И что же, в пику родителям решил скормить себя титанам? — усмехнулся старик в поседевшие усы. — Нет. — И в чем смысл? — А в чем смысл идти в Полицию или Гарнизон? Джонсон опустил ружье, развернувшись к старику. Тот внимательно посмотрел на парня, все так же прислонившись к столбику забора, и, огладив усы, ответил. Ответил прямо. — Теплое место, сытое брюхо и безопасность. То, чего таким как ты желают родители. — А как же закон и порядок? — хмыкнул Джонсон. — Стабильность и справедливость? — А до этого еще дорасти нужно, — серьезно сказал наставник. И Джонсон его понял. Ведь догадывался, что в представлении старого полицейского нельзя вершить справедливость, только оторвавшись от мамкиной юбки. На несколько мгновений повисла тишина. А потом наставник картинно закатил глаза и изрек: — И чего только я тебя учил? С ружьем на титана не пойдешь, разведчик. — А это так, для души, — заскалился Джонсон. Старик усмехнулся, отлипая от забора. — Последний урок, — сказал он, забирая из рук парня ружье. И подкинул в воздух вынутую из кармана монету. Грохнул выстрел. — Никогда не позволяй руке дрогнуть. И не важно, Легион или Полиция. Джонсон поднял монету с земли. И посмотрел на наставника сквозь прошитую в ней дыру.***
Вынырнув из воспоминаний, Джонсон посмотрел на разведчиков. В какой-то момент он все-таки потерял нить разговора и пропустил момент, когда капитан Аккерман и майор Зоэ стали пререкаться, в чем-то убеждая друг друга. Взгляды всех присутствующих были прикованы к ним, только Харрис снова погрузился в себя. Джонсон равнодушно скользнул по нему взглядом. В голове еще звучали отголоски воспоминаний про кадетку. Со временем он многому научился и стал хорош во всем, да настолько хорош, что попал в десятку лучших солдат. Вторым, после Харриса. Что, конечно же, удручало, ведь за три года обучения они успели стать злейшими врагами. А больше всего удручало то, что вещам, в которых он был признанным мастером, Джонсон обязан аристократическому происхождению. Он боялся, что без этого самого происхождения действительно никто. Ночью перед распределением, стоя рядом с Харрисом, глядя, как большинство солдат расходятся, по традиции оставляя на плацу только будущих разведчиков, Джонсон твердо отдавал честь, рука не дрожала. Но он понимал, что теперь путь назад, в тот мир, которым он был взрощен, отрезан навсегда. И страх не оставлял. Обидно было быть вторым. Хотя скорее обидно было уступать именно Харрису. Придя в Легион забитым мальчишкой, тот достиг успехов, которые многим и не снились, и Джонсона раздражало, что слабак, на котором он срывал злость, вдруг в какой-то момент окреп и научился давать сдачи. И ведь самое главное, что без Моррисонов Харрис так бы и остался слизняком, позволяющим себя унижать, но друзья вытащили его со дна, не давая сорваться еще глубже. А Джонсон добивался всего сам, выгрызая свое место в десятке без единого доброго слова и поддержки. Да, черт возьми, он завидовал, стоял тогда и завидовал. Все три года он был одинок, перебиваясь случайным приятельством с такими же невыносимыми мудаками, как он, и становясь злее с каждым месяцем. И срывался на тех, кто слабей. Как-то не вязалось это с благородным порывом спасать человечество, из-за которого он в кадетке и оказался. Впрочем, уже без разницы. Особенно когда голова снова разболелась. Недолеченное сотрясение давало о себе знать. В госпитале предупреждали, что так и будет, если Джонсон не отлежится сколько положено, но парню шило в жопе мешало оставаться на месте и откисать в палате. Он еще и выпил, черт возьми, что в его состоянии было смерти подобно. В поле зрения вдруг оказалась Криста Ленц, белобрысая девчонка из сто четвертого. Она была еще одним звеном в цепи всех сумасшедших событий, произошедших за эти дни. Если коротко, Криста Ленц на самом деле была Хисторий Рейсс, то есть представителем королевской династии. Да-да, самой настоящей, той, которая имеет все права на трон. Этими сведениями с разведкой тоже поделился почивший пастор Ник, видимо, поплатившись за то, что много болтал. Каким боком здесь вообще королевская семья? Ну, монаршья кровь, оказывается, играет не последнюю роль в механизме управления титанами, который Йегер открыл в последней вылазке. Черт возьми, ну и кадеты в этом году пошли: в наборе сплошь наследники престола да люди-титаны. Когда Джонсон поступал в учебку, с ним плечом к плечу стояли самые обычные ребята, вот надо же было сто четвертым отличиться! Голова от всего этого разболелась еще больше. Джонсон далеко не всегда находился в гуще событий и был рад, что начальство устраивает подобные собрания, на которых можно узнать обо всех последних событиях, но соединить во что-то вразумительное обрушивающийся на тебя поток информации было непросто. Появлялось беспокойное чувство, будто ты что-то упускаешь. Нужно было снять стресс. После собрания Джонсон взял ружье и пошел во двор. Но только начал палить по импровизированным мишеням, — найденным в сарае побитым горшкам и бутылкам, — мгновенно получил нагоняй от выбежавшего из дома капитана Аккермана. — Какого черта ты здесь шумишь? — проговорил коротышка, отвесив Джонсону смачный подзатыльник, а потом напомнил, что разведчикам стоит быть скрытными, и в красках описал, что в следующий раз сделает с парнем за нарушение маскировки. Джонсон и сам не понимал, почему на него вдруг нашло такое, но выть хотелось в этом доме на отшибе. За непродолжительное пребывание здесь удалось оценить местную унылую обстановку, так что парень только и мог что сидеть на низкой лавке во дворе, сжимая цевье покоящегося на коленях ружья и отрешенно ухмыляться. Он не сразу вышел из ступора, когда ему под нос сунули кусок хлеба. Подняв глаза, Джонсон увидел над собой еще одну девчонку из сто четвертого. На немой вопрос она бойко ответила: — Вижу, грустный парень сидит! Подумала, проголодался, наверно, — в карих глазах лучилась неподдельная искренность. — Я не грустный, — нахмурился Джонсон. — Значит и не голодный? — ответа девушка не дождалась, сразу же вгрызшись в хлеб. Джонсон закатил глаза. — Зафем сфефял? — спросила она с набитым ртом. — Чтоб ты спросила, — буркнул парень. Она пожала плечами, собираясь развернуться и уйти, но Джонсон остановил ее, только сейчас заметив в руках девушки лук. На бедре висел колчан, полный стрел. — Это что? — спросил он. — Лук, — она удивленно уставилась в ответ, будто спрашивая, неужели собеседник действительно впервые видит подобное оружие. — Да это я понял. Он у тебя что, вместо ружья? — Сейчас да. — И хорошо стреляешь? Вместо ответа она быстрым едва заметным движением вытащила стрелу. Когда тетива распрямилась, на другом конце двора с забора свалился треснутый горшок, поставленный Джонсоном. Разбить таким образом его, конечно, было нельзя, но сбить — вполне. Джонсон оценил мастерство, ведь расстояние было немаленьким. — А покажи еще чего-нибудь, — сказал он, поднимаясь со скамейки. — Тебя как звать? — Саша Браус. И пейзаж вокруг сразу стал не такой унылый, когда на его фоне появилась Саша Браус. Даже не раздражали ее вечные «локоть держишь неправильно» и «осторожно, тетива по руке ударит». И даже не раздражало то, что стрелы каждый раз летели куда попало. Выбесил только окрик вновь появившегося откуда-то Аккермана: — Джонсон! Сюда подойди, задание есть для вас с Харрисом.
Примечания:
Я знаю, что пробить монету из ружья, тем более ружья образца примерно начала девятнадцатого века, невозможно. Просто дождитесь последней главы (но которая пока не следующая!), и все встанет на свои места.
