Высокие чувства

— У нее руки холодные, — я сжимал хрупкие пальцы, поглаживая бледную кожу. — может, стоит закрыть форточку? — Глеб кивнул мне, подходя к подоконнику. Леся сидела в кресле, обнимая свои колени и утирая слезы ладонями. — Лесь, не плачь. — она молчала, почти не общалась со мной с того дня, когда мы приехали с Самойловым домой и моей маленькой сестре, которую я оберегал от всего, пришлось отстирывать мои вещи от крови.

***

Два дня назад

***

— Мам, пожалуйста, успокойся, — она плакала второй час, судорожно перебирая документы. Глеб не увел Олесю, как он и сказал, ей пришлось повозиться с нашими вещами, а после — услышать всё то, что мы от нее скрывали. — Мам, слышишь? — безуспешные попытки поговорить с ней успехом не увенчались. — Господи, остановись, мама. — я «словил» её трясущиеся ладони и сел рядом, прижимая к себе дрожащее тело. Моя мама, при имении двух детей, выглядела крайне молодо, была юна душой. Я мог поднять её на руки и спокойно носить довольно долго. Когда мы с Глебом вернулись и разложили всё по полкам, ни у мамы, ни у Леси не возникло даже единого вопроса. Мои сильные, но такие нежные барышни, только и делали, что утирали слёзы, пока помогали нам. Я никогда не хотел причинять им боль, страдания, но по сути дела, вся наша жизнь вела к подобному итогу; только вот… Ева не вписывалась в этот круг страданий. И всё, что тлело в моей душе — потухло. — Это всё, что мы можем предъявить в суде, остальные документы есть на электронных носителях, сынок. — голос главной женщины в моей жизни дрожал. — Влад, — Олеся принесла мне свой ноутбук. — здесь есть папины файлы, может… это будет полезно. — сказать, что там было всё самое важное — ничего не сказать. — Лесь, моё золото. — я чмокнул её в макушку. — Ты сокровище. — Я собрала вещи, — тихо начала сестра. — для Евы. — в горле встал ком, я на секунду зажмурился. — Глебу звонил врач, сказал, что приезжала её мама, перед уездом из Питера, она подписала какую-то бумагу, передающую право на уход за Евой, только он не сказал, на чьё имя. — мне хотелось разнести всё, сорваться, когда я услышал эти слова. Вот она — любовь её родителей, то, о чём она говорила. Они «любили» друг друга ради неё, а теперь, как оказалось, их любовь друг другу иссякла, как и желание делать что-то ради дочери. В моей голове не укладывается, как так? Когда твоя дочь, единственный твой ребёнок, в таком тяжелом состоянии — ты просто уезжаешь. Я не говорю, что я оставлю Еву, об этом даже речи идти не может; Ева — та, ради которой срастаются мои раны, растворяются приступы агрессии. Ради неё я готов на всё, лишь бы она была в порядке. — Мы поедем днём, Лесь, возьмём тебя с собой, а мама поедет к тёте Юле. — мама не противоречит мне, ведь отправить её к подруге, пока мы решим все проблемы — это самое рациональное решение. — С нами всё будет хорошо, — выдыхаю я, обнимая маму и сестру. — теперь точно. После того, как мы с Глебом приехали домой, каждого из нас как ледяной водой окатило; отец поддал жару во все сферы моей жизни. Олесе пришлось узнать всё о махинациях этого ублюдка, а мне пришлось принять тот факт, что ей уже, вправду, не пять и не пятнадцать, как мы любим шутить, а шестнадцать лет. Олесе было очень тяжело говорить со мной, она могла прижаться ко мне и просто поплакать, либо уткнуться мне в грудь, молча, но говорить… говорить ей было трудно. Мне пришлось связываться со своими юристами, на время мама переедет к своей сестре, а Леся будет жить со мной и… Евой, когда она вернется. Более того, нас ждали три судебных разбирательства, одно из них — бракоразводное дело с разделом имущества, но это то, к чему всё шло. — Глеб, — я перехватил друга в коридоре. — отвезешь маму и заберешь с собой Мелкую, а я сразу поеду к Рыжей. — Самойлов ухмыльнулся и кивнул. — Мелкая, Рыжая, а я какой? — вдруг, когда я уже хотел открывать дверь, заговорил Глеб. — Ты ждешь слова «лучший», братан? — точно также ухмыльнулся я. — Все хорошо, — понимая, почему шутит Глеб, сказал я. — хорошо.

***

 — Лесь, не плачь. — состояние Евы было стабильно, стабильно тяжелое. Врачи сделали то, что было в их силах. На лечение Евы моя семья потратила прилично денег, но их вычли из тех, что могли остаться у отца. Глеб и Леся почти сутки провели в больнице со мной и Евой, им нужно было уезжать еще утром, но был уже обед, а Леся всё еще не могла подняться и уйти. — Пойдем, тебя мама ждет, Олесь. — Глеб держал её за руку, сидя на корточках. Моя сестра молча кивнула, встала, просто подошла к кровати, посмотрела на меня, тем самым заставив отойти. — Ева, — Олеся всхлипнула, взяв Рыжую за руку. — мы очень скоро снова выпьем чаю, я научусь печь пирог с вишней, обещаю тебе. — ком в горле дал о себе знать, я глубоко вдохнул. — Ты только поправляйся скорее, пожалуйста. — Глеб обнял Лесю за плечи, когда она поднялась. — Звони, я на связи, если что-то будет нужно. — я киваю, садясь обратно на пол, возле девушки. Её рыжие кудри расчесали и собрали в пучок, чтобы они не мешали врачам. Кожа Евы была бледной, веснушки, всё также заметные, яркие — были единственным, что заставляло меня улыбаться, хотя бы иногда. Я не мог лишний раз приложить силу к своим касаниям; травмы у девушки были очень значительными: трещины в ребрах, частичный отек легких из-за ударов грудной клеткой; ссадины, выбитые суставы. И это только часть списка, который мне огласил доктор. Лицо Майской выглядело лучше, раны около губ затянулись, кровоподтеки немного рассосались, синяки слегка спали, но вид был болезненным всё равно. Казалось, будто она исхудала килограмм на десять; но даже так, она оставалась безумно красивой, невероятно. Мне хотелось целовать её, хотелось сжимать её в своих руках, но я не мог. Просто не мог. Изредка, Евы двигала пальцами, но не более. К ней был подключен аппарат искусственной вентиляции лёгких; организм был ещё не способен сам полностью обеспечивать жизнедеятельность девушки. — Сколько она ещё может пробыть в этом состоянии? — я всё также сидел на полу, когда врач вошел в палату. — По нашим прогнозам, максимум неделю, — я тяжело втянул в себя воздух, сдерживая нервы. — но это не точно, Владислав. Евангелина весьма сильная девушка, я подметил это еще тогда, когда она приходила к вам. — доктор хлопнул меня по плечу, я замер, а мысли понеслись. Ева… мы приносим друг другу боль, будто платим за наши чувства. Такие израненные, такие разные и одинаковые одновременно. Разочарованные в себе, в людях и в жизни. Она приходила ко мне в больницу, теперь я прихожу к ней. Неужели, это те самые знаки: «стоит отказаться, ради её блага». Или драматургия пропитала мой мозг слишком сильно? Ты делаешь два-три вдоха, закрываешь глаза, гладишь по руке любимую девушку, стараешься принять, что это можно пережить. Это всё можно перетерпеть. — Я заберу тебя домой очень скоро, больше никуда не отпущу, слышишь, Рыжая? — ее руки стали теплее. — Очень скоро. Было ли что-то страшнее, чем боязнь потерять Еву? Даже не так, страшнее ли разочарование в отце? То, что семья развалилась на куски? Нет, не страшнее. Так даже легче, как бы мерзко это не звучало. Я понял это, когда был ещё ребенком: если твоё детство и твоя семья не смогли осчастливить тебя и создать уют в твоей душе, то твоя задача сделать это для своих детей. — Мы будем делать ремонт, — я падаю на диван возле Леси. — во всех комнатах. Для меня было это важно: сделать дом уютным для нас всех. Олеси и Глеба, нас с Евой, Мамы. Для всех. Ремонт в шесть рук, под руководством женщины, подарившей мне жизнь — один из лучших способов, чтобы мотивировать себя идти дальше и не думать о плохом. Всего за две недели мы почти закончили ремонт, и вместо «холостяцкой» квартиры, появился семейный очаг. Помню, как мама в детстве мне объясняла, что женщина — это хранительница очага, но чтобы он не потухал, мужчина должен приносит дрова. Наверное, более точного описания семейных взаимоотношений я не слышал никогда. Для моей мамы развод с отцом, проблемы со здоровьем Евы и то, что буквально недавно было со мной — огромный удар, но не зря говорят, что русские женщины — кровь с молоком. Мама помогла с тем, как выбрать цвета, что лучше убрать из квартиры, а что оставить. Мне нравилось смотреть на то, как неподдельным интересом горят её глаза, как она хмурится, ища что-то в магазине; для неё это было чем-то необходимым и нужным. — Мило, что ваша с Евой комната серо-оранжевая, что-то стандартное и яркое, красиво. — я ухмыльнулся, развернувшись на Олесю. — Прямо как вы с ней. — Глеб засмеялся в соседней комнате. — То есть, я для тебя стандартный, Мелочь? — Леся захохотала, потрепав меня за щёку. — Коза. — она кивнула, довольно улыбаясь. Мало кому было позволено так близко быть ко мне. Леся повидала очень много моих «барышень» за крайние года два-три. Она была едва ли не единственным человеком, исключая Глеба, кого я впускал и впускаю в свою душу, в свои мысли. Ева стала первой девушкой, которая смогла пробраться так глубоко в мое сознание. — С утра звонили из больницы, — я вошел на кухню, застав маму за готовкой, а Лесю и Глеба оставил наедине. Думаю, сейчас они переживают лучшее время, вторгаться в которое просто некрасиво. — ночью пришла в себя. — ложка падает из рук мамы на пол. — Сынок, — она оборачивается, улыбаясь. Ямочки на её щеках становятся виднее с каждой секундой. — Я поеду сейчас, — выдохнув, я ощутил мандраж. — сам еще поверить не могу, что увижу её… в сознании. — слова давались очень трудно. — Соскучился, — почесав затылок, я неловко посмотрел на маму. Даже в таком возрасте говорить с ней о любви было чем-то необычным. Даже после всего, что с нами случилось. За рулем всегда становилось проще, ты отвлекаешься на дорогу, концентрируешься на ней, с каждой минутой все больше и больше пропадая в пучину своих действий. Когда я услышал то, что Рыжая пришла в себя, сердце застучало чаще. Вы никогда не замечали за собой эту странную реакцию на «того самого» человека? Ты будто теряешься в пространстве, попадаешь в невесомость. Пульс зашкаливает, бросает то в жар, то в холод, порой даже доходит до дрожи в руках. Во рту пересыхает, ты то улыбаешься, то кусаешь губы, иногда путаешься даже в своих мыслях. Моя реакция на Рыжую изначально была такой, это даже пугало. — Добрый день, — я улыбнулся врачу, ощущая дрожь в руках. — Владислав, — его лицо выражало неприкрытую радость, это приводило меня в исступление. Всё казалось сном, ведь она пришла в себя, моя Ева пришла в себя. — Не буду называть себя пророком, — ухмыльнулся доктор. — но я сразу видел силу в этой барышне. — я сжимал в руках большой букет оранжевых тюльпанов. — Входи, — я прошел вперед смотря вниз, а после поднял голову и увидел её. Зеленые глаза были едва открыты, около постели был аппарат вентиляции легких, ещё включенный. Кожа стала менее бледной, взгляд более ясным. Рыжие кудри теперь были собраны привычный пучок, очевидно, завязанный руками Евангелины. Я не мог поверить, что это не сон. — Ева, — слетело с губ прежде, чем я даже успел включить голову. Подлетев к ней, я положил букет на край постели. — привет? — тихо, аккуратно сказал я, целуя ее пальцы. Ева молчала, моё сердце начало пробивать лишние удары. Её губы не трогала улыбка, а пальцы даже не шевельнулись под моими губами. Нахмурив брови, я начал бегать по её лицу глазами, поджимая губы. Внутри зарождался почти ужас, навеянный самыми разными предположениями: она не может говорить, не хочет говорить, амнезия или что-то ещё похуже, но тут, после того, как я уперся взглядом в корсет на её теле… — Ты бы видел своё лицо, Дёмин, — моментально подняв взгляд, я увидел нежную улыбку и почти взорвался истерикой. — прости, не удержалась. — мы оба почти засмеялись. — Привет. — слезы начали жечь уголки ее глаз, я ощутил влагу и на своих. — Может, поцелуешь меня? — её голос был всё еще слабым, а я до сих пор не мог поверить в происходящее. — Рыжая, — я самых ее губ прошептал я. — с возвращением. — прильнув к ней, целуя, я будто пропал в какое-то другое пространство. Ничего в этом мире не сравниться с этим чувством: когда ты касаешься ее губ своими, слезы почти стекают по её щекам, ты стираешь их пальцами. Она улыбается сквозь поцелуй, и всё что было уже ощущается как что-то не совсем важное. — Дёмин, — прошептала Ева, отрываясь от моих губ. Я ловил каждый её вдох. — я люблю тебя. — сердце пробило два лишних удара, я ощутил, как дыхание сбилось. Ева улыбалась, как никогда; я тонул в её улыбке, в её глазах. — Я тоже тебя, — сказав это, я почти слетел с катушек. Ни одна девушка не слышала этих слов от меня. — тоже тебя люблю.