Гопник на льду

— …и тут мы, в полосатых костюмах, начинаем спариваться на льду, наглядно показывая проблему популяции амурских тигров. — Закончил свою вдохновенную речь Плисецкий, под наши с Тимуром жиденькие аплодисменты. Яков окинул нашу троицу подозрительным взглядом. Консьержка подавилась чаем, заходясь в приступе кашля. — Долбанные наркоманы! — Яков медленно отпил остывший кофе из кружки и захлопнул перед носом Юрия дверь. В парадной воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь сдавленным квохтаньем старой консьержки. — Это образно! Мы же не будем трахаться по-настоящему… — Плисецкий задолбил кулаками по железной двери, желая достучаться до тренера, донести до него всю гениальность нашего плана, но был послан на три веселых буквы. — Ой, а что, не будем, да? — слишком уж опечалилась я. Вообще согласилась на эту дурацкую затею только ради этого, и тут такой облом. А, впрочем, ничего нового… Юрец, после сцены на пожарной лестнице, больше не обращал на меня совершенно никакого внимания, что бесило. Говорить об этом он отказывался, ссылаясь на более важные дела и бегом, чуть ли не вприпрыжку, бежал от меня, как от разъяренной росомахи, в кою я готова была превратиться со дня на день. — Я… я даже комментировать это не буду… — Замялся Юрий, наливаясь по самую макушку пунцовой краской. Что же вы, синьор Помидор, за поступки свои ответа не хотите нести? — Яков, послушай, — Плисецкий вернул свое внимание куску железяки с глазком, даже не одарив мою скромную персону взглядом холодных глаз, — если ты всего один раз проспонсируешь вечер, то все последующие будешь проводить в компании красоток. Все девушки любят щедрых мужчин… — Аргументы кончились. Да, собственно, у нас их и не было. Мы понадеялись на русский «авось» и потерпели неудачу. Все, финита ля комедия! Выходили из парадного под аккомпанемент заставки «Битвы экстрасенсов», коей охранница детских колясок и велосипедов пыталась заглушить наши мольбы. Тимур потер разбитый нос корявым пальцем, тяжело оседая на кованую скамейку. Почему-то никто не стал уходить восвояси, мы просто последовали его примеру. Неужели парни не хотели признавать поражение и сели выжидать чуда-чудного? Раньше я и сама так делала, просто ждала, что ситуация разрулится сама собой, но именно в данный момент времени ныть в подушку не было. — А если обратиться к самому директору дворца спорта напрямую? — Тимур почесал репу, уставившись в окно на первом этаже, где мелькнула тень Фельцмана. Плисецкий подорвался с места, вскинул вверх правую руку с оттопыренным средним пальцем и совсем по-детски высунул язык. — Нет, он даже слушать нас не станет. Нам нужен доверенный посредник, который сто процентов сможет договориться с ним. Жаль, что такой человек — бездушная еврейская задница! — занавешенное окно Якова было одарено еще одним факом разгневанного Юрца. — Эй, давайте без расизма, окей? Я, вообще-то, наполовину ирландец. — Тимурка знал, как разрядить обстановку. Плисецкий заржал, аки жеребец в стойле, лупя тонкой ладонью ковбоя по плечу. — Что ж, давайте нажремся виски и пойдем в бар месить блядских англичан! — Баян! — взревел Тимур, скидывая со своего плеча руку блондина. — Вся твоя жизнь сплошной баян, — Юрий припечатал подошву кроссовка в сантиметре от бледного лица хозяина магазина, грозно прорычав: — Что, соскучился по моему кулаку? Я тяжело вздохнула, со стороны наблюдая за этими брачными игрищами двух бабуинов. Юрец сразу обозначил себя, как альфа-самца в импровизированной стае, вытащив Тимура из кухонного окна на свет божий. Парень знатно так офигел, когда это самое окно увидел. Оно было под потолком и заклеено обоями, поэтому заметить раму было практически невозможно. Ковбой еще долго орал и сокрушался, пуская слезы над разрушенным магазином. Рустам с компашкой не пощадили даже антикварные книги. Конечно, ведь в своей жизни они только букварь в руках и держали, а его не оказалось в ассортименте. Теперь я осталась должна еще и Тимуру. Видать, это мое жизненное кредо: торчать бабло всем, кого встречаю на своем пути. Плисецкий только поржал и отправил ковбоя в конец очереди. Гад белобрысый… В общагу возвращаться было нельзя, ибо Ахмед знал, где живет его курьер. Оставаться же в магазине также было опасно, поэтому я не нашла ничего лучше, чем привести всех домой. Дом… Как же долго я не произносила этого слова. Приближаясь к до боли знакомой парадной, я еле сдерживала волну эмоций, которая накатила на меня ледяным потоком. Все осталось так, как я помнила с десяти лет: кошка Маруся, которую подкармливал все соседи; размашистый фикус в горшке; грязно-желтые стены и сколотые бетонные ступени с пандусом для колясок — изменилась только я, и далеко не в лучшую сторону. Соседка, тетя Нюра, встретила меня тепло и по-доброму, как родная бабушка, которой у меня никогда не было. Из ее квартиры всегда пахло сладкой выпечкой, валерьянкой и старостью. Она искоса глянула на окровавленного Плисецкого, но не сказала ни слова, за что я была ей очень благодарна. Тетя Нюра отдала начавший уже ржаветь ключ, ласково погладив шершавой ладонью по голове. Дамба прорвалась… Я заревела в голос, уткнувшись в ее мягкое, родное плечо, бессвязно повествуя о своих злоключениях. Она внимательно слушала, иногда качая головой на особо жестоких моментах, и тихонечко всхлипывала в носовой платок. Когда дождь из слез сошел на нет, старушка всучила нам тарелку пирожков с яблочным повидлом, перекрестив наши удаляющиеся силуэты. В квартире стаял затхлый запах плесени, поэтому первое, что я сделала переступив порог — настежь распахнула огромное двустворчатое окно. Весенний свежий воздух ворвался в помещение сладким ароматом сырой земли и первой зелени. Тимур протяжно присвистнул, окидывая взглядом антикварную мебель и потолочную лепнину. — Чья эта хата? — он задал вполне закономерный вопрос, ведь меня сложно было представить владелицей недвижимости почти в самом центре Санкт-Петербурга. — Николая Громова, — опередил с ответом Плисецкий, который с шокированным фейсом разглядывал наш с Колей совместный портрет. — У тебя же совершенно другая фамилия. Что-то связанное с рыбой… Окунева? Карасева? Китова? — Киты — млекопитающие, а я Карпанина. — Ясности мой ответ не принес, только больше вызвал вопросов и… я готова была на них ответить, но совершенно не готова была к тому, что произошло далее: — Что, папаша свинтил, обрюхатив твою маман? Я почти уверена, что Тимур сказал это не со зла, но в тот момент я об этом не подумала. Плисецкий разъярённой рысью кинулся на ковбоя, молотя кулаками по всему, до чего они доставали. Промахивался, ударялся костяшками в лакированный паркет, но боли не чувствовал из-за адреналина, продолжая месить скулящего на полу Тимура. Я же наоборот, превратилась в один сплошной оголенный нерв, который душил приступами боли мое тело, душу, сердце. Я повалилась на колени и, с ревом раненного животного, исторгла из себя остатки чая на пыльный пол. Драка вмиг прекратилась.

***

— Прости, я не подумал, — полушепотом произнес Тимур, прикладывая к разбитому носу кружку с ледяной водой. — А ты, что, думать умеешь? — Плисецкий снял с огня свистящий чайник, разливая кипяток по фарфоровым чашкам в мелкий красный горошек. — Странно, я был уверен, что данная функция в твоих настройках отсутствует. Ковбой скривил побитое лицо, но пререкаться не стал — еще свежи были воспоминания о кулаках Юрца. Я же сидела, тупо пялясь в коричневую жижу на дне, прогоняя в голове воспоминания, как кассетную пленку памяти. Здесь абсолютно все напоминало былые времена, каждая мелочь, каждая трещинка на посуде, каждое пятнышко на стене — это все элементы мозаики моей жизни. — Красивый сервиз, правда? — голос дрогнул, комом застревая где-то в глотке. Парни перестали собачиться, с удивлением глядя на мою поникшую голову. — Мы его купили в Китае, когда летали на соревнования. — Продолжила я, так и не дождавшись ответа. — Между прочим, я серебряную медаль там отхватила! — воскликнула так, будто кто-то осмелился сей факт оспорить. Но все молчали… Открываю кухонный нижний ящик, достаю оттуда ворох металла, разноцветных ленточек и цветных картонок, не глядя, кидаю на стол, стараясь не разреветься. Господи, да почему я такая рёва-корова? Сырость только развожу, хотя на улице ее и без меня хватает. Курс «Глицина» что ли пропить? Глядишь, и нормальным человеком стану… — Ты хранишь свои награды возле мусорного ведра? — Плисецкий потянул за синюю ленту, ворох распался, словно гордиев узел. — Не я, она. — Указала подбородком на небольшое фото в деревянной раме, прикрепленное магнитом к дверце холодильника. Тимур взял снимок в руки и долго его разглядывал, слепо щуря глаза. Я прекрасно знала, что он там увидел: женщина, лет сорока пяти, с ужасной химией на голове; на остром носу круглые очки в черепаховой оправе; черный балахон скрывает телеса, в руке красная лакированная сумочка от известного модельера. На фоне переливается яркими огнями Эйфелева башня, изумрудная гладь Марсового поля простирается до горизонта, влюбленные парочки наблюдают красоту вечернего Парижа, удобно разместившись на флисовых пледах — красота… Да только все портит холодный, безжизненный взгляд зеленых глаз и тонкие, поджатые в немом укоре губы. Тимур вздрогнул, и быстро передал фотографию Юре, желая как можно быстрее забыть ее, как страшный сон. — Это Громова Елена Маркияновна — досточтимая матушка покойного тренера. — Представила даму парням, но, почему-то, они были не в восторге от такого знакомства. — Она никогда меня не любила… Да, что уж там — она никогда не любила и собственного сына! Считала меня мошенницей, бродяжкой из детдома, которая позарилась на квартиру Николая. Всегда говорила ему, что когда-нибудь я решусь на убийство… Звон разбитого стекла прервал поток слов. Плисецкий ойкнул, глядя на разбитую раму. Извинился за неуклюжесть, вдарил пяткой по снимку, еще раз извинился и, наконец, опустился на табурет, под столом пиная остатки фото. Я невольно улыбнулась. Почему он столь яростно защищает меня, тогда как несколько часов назад буквально был готов порвать мою жопу на британский флаг? А теперь готов порвать за меня, и пусть это будет даже старая фотография. В груди защемило уже не от печали, а от другого, более светлого и доброго чувства. — Так она сюда-то не припрется? Не хотел бы я встретить эту мегеру вживую. — Ковбой отодвинулся подальше от снимка, будто тот плевался ядом. — Нет, она живет в Москве, — Юрий встрепенулся от упоминания родного города, — поэтому не думаю, что в ближайшее время с ней пересечемся. У нас больше шансов наткнуться на риелторов, потому что после аварии Елена Маркияновна выставила квартиру на продажу. — Аварии? Я успела перехватить руку Плисецкого, в миллиметре от лица Тимура. Ковбой вжался в стену, закрыв голову руками, и ждал звездюлей. Господи, да он теперь за каждый вопрос будет лупить по голове? Опускаю Юрца на табурет, взглядом давая понять, что готова ответить на все вопросы, и совершенно не обязательно кидаться на людей, словно бешеный енот. На удивление он быстро успокаивается, накрывая мою ладонь своей. Удивительно, таким умиротворенным я его еще никогда не видела. Даже странно, будто это и не он вовсе, а роботизированная копия, присланная на Землю инопланетянами. Вот вообще не удивительно бы было… Только я об этом подумала, как Плисецкий опять подорвался с места, развеяв образ спокойного рассудительного гуманоида. Эх, а ведь так понадеялась! — Тихо! — рявкнул Юрий, создавая намного больше шума, чем мы с Тимуром вместе взятые. Где твоя логика, чувак?! Мы замерли, прислушиваясь к тихому бормотанию, доносящемуся откуда-то из угла. Звуки мужского голоса прерывались щелчками, помехами и белым шумом. Страх проник липкой ладонью в грудину, сжав сердце ледяными пальцами. Жуткая обстановка накалялась с каждой минутой. Ступор сковал тело, не давая пошевелить даже головой. Как вдруг… Бом! Подлетаю с табурета, с визгом запрыгивая на руки Плисецкому. Бом! Юрий не выдерживает такой нагрузки, валясь с ног под стол. Бом! Тимур в истерике заталкивает наши туши к стене, протискиваясь в убежище. Бом! Мы валяемся, сцепив пальцы в предсмертном рукопожатии. Бом! Я начинаю ржать, выбираясь из-под Плисецкого. Бом! — Чего ты ржешь? Мы все умрем! — верещит Тимур, телом преграждая мне путь. Бом! — У тебя аллергия на часы? — вопрошаю я, пинком под ребра тыкая нашу истеричку. — Нет, — ошалело отвечает он, ладонью потирая ушибленное место. Бом! Бом! — Тогда ничего с тобой не случится! Да дай ты пролезть, господи… — Кряхтя выползаю на свет божий, подавая руку Юрию. — Это фиаско, братан! Мы испугались боя напольных часов. — Фиаско? Может быть, ты еще кукарекнешь «эщкере» и полетишь клевать зерно, рассыпая перья? — Да заткнитесь вы! Слышите? Голос стал громче. — Плисецкий накрыл наши рты сухими ладонями, прислушиваясь к загадочному говоруну. » Известная московская художница Ярослава Краскофф на этих выходных устроила благотворительный вечер в помощь бамбуковым медведям. По официальным данным ее картины и инсталляции были распроданы за рекордные пять миллионов рублей, которые Ярослава передала в фонд помощи «Большая панда». Сама художница отказывается давать интервью журналистам, ссылаясь на фразу из мультфильма «Чебурашка и крокодил Гена». Цитируем: «Хорошими делами похвастаться нельзя». Конец цитаты. Что ж, мы можем только восхититься добротой молодого дарования, пожелав ей успехов во всех дальнейших начинаниях. А с вами был Сергей Марков, информационное агентство ИТАР-ТАСС. До встречи в утреннем эфире». — А, так это же приёмник. Он автоматически включается в семь утра и девять вечера. Батарейки просто сели, вот он и… — Но никто меня не слушал. Тимур с Юрцом хитро переглядывались меж собой, в голове прокручивая детали коварного плана. И вот мы здесь, стоим под окнами единственного человека, которой может нам помочь реализовать его. Да, идея с подставной благотворительностью не самая морально этическая, но другого выхода у нас просто не было. Мы сошлись на том, что возьмем столько денег, сколько потребуется на погашение долгов, а остальные переведем на счет спасателей амурских тигров. И за этим я прослежу лично. Возня на скамейке готова была уже перерасти в настоящую драку, как ко мне снизошла мыслЯ. Не все же Плисецкому ими сыпать… Я набрала в легкие побольше воздуха и что есть сил крикнула: — Яков, если согласитесь, то мы пригласим на вечер мадам Барановскую. Нам она не откажет! С пару минут не было никакой реакции, но, как только мы собрались уходить, створка окна приоткрылась, и волосатая мужская рука жестом пригласила нас войти.