В порядке исключения

− Мы будем работать с Бьёрген, − заявляет Эвен, не дав Микаэлю вставить слово. − Так. Что? − Ты ознакомился со всем, что я тебе прислал в письме? − Да. И что всё это значит? − Мы встретились вчера и поговорили. Я взвесил всё и думаю, мы продадим ей то, что она хочет. Микаэля распирает от возмущения и любопытства. − А теперь по порядку. Во-первых, вы встретились? Во-вторых, что на тебя нашло? Расстегнув пуговицу пиджака, Эвен садится за свой компьютер. Он знает, что сейчас начнётся. Микаэль так просто не слезет. − Эта земля всё равно проблемы на задницу. Почему бы не избавиться от неё за хорошую сумму? Она готова купить её по цене до оспаривания. − Тут что-то не так, она не зря в неё вцепилась. Воспоминание о вчерашнем вечере, несмотря ни на что, хранит приятное послевкусие. Уверенные и сильные личности никогда не оставляют Эвена равнодушным. Причина лишь в этом, говорит он себе. − Она просто хочет проучить кое-кого. − Сейчас она скажет тебе истинные мотивы, жди! − Под мою ответственность, − категорично заявляет Эвен. На этом он планирует закончить полемику. Микаэль ставит ладони на столешницу и с угрозой нависает над ней. − Тут что-то не так, помяни моё слово. Смотри, как бы мы не просчитались. − Забудь. Там в самом деле ничего такого, только её личные интересы. − Ох, малыш, тебе ещё учиться и учиться этой жизни, − Микаэль начинает мерить шагами кабинет. − Согласен, земля − проблема на задницу. Но Бьёрген зачем нас от проблем избавлять? Нет, я настроен категорично. И ещё вчера ты был со мной заодно. Объясни, что изменилось? − Микаэль, − Эвен небрежно встряхивает рукой. − Делай свою работу, а я буду делать свою. − Ах, значит, как что, так делай свою работу. А вляпаемся, то разгребать вдвоём. − Я попросил взамен соучредительство. И не думай, что нас обидят маленькой долей. Плюс, на Бьёрген лягут все согласования с окружным руководством и советами жилого фонда в Швеции. Успех будет в её интересах. Я избавил нас от лишних заморочек. Выражение обманутой Золушки с дохлой крысой в руках пропадает с лица Микаэля. − А как она на это согласилась? − Предложил выгодные условия. − Для себя, очевидно. − Не без того. − Ах ты, паршивец, − с триумфом смеётся Микаэль. Эвен тоже ухмыляется. — Повесил всё на неё, ещё и проекты забрал. − Не забрал, а предложил работать вместе. − Хорошо. Мы продадим ей то, что она хочет, но подпишемся не сразу. Не позволим сорваться с крючка, но потянем время. − Я обещал решить всё в скором времени. − Ну скоро — понятие философское. «Скоро, моя дорогая. Скоро». Я так люблю это, кто бы знал. Отлично, парень, здорово придумал. Эвен даёт ему поторжествовать немного и добавляет: − Мы на этой неделе подпишем. − Что? Нет. − Ингрид, приготовь договор для Бьёрген, − просит он, нажав на кнопку связи. — Старый пока годится. − Стоп! Стоп! Не так быстро! − Я просто посмотрю. Микаэль выходит следом за Эвеном из кабинета. − Мы поговорили, нас условия устраивают. Тянуть дальше нет смысла. − Так, джентльмен, прекрати это! Обещал он решить в скором времени. И что? Они тоже много чего обещали. Ингрид, ничего не готовь пока. Эвен! Выражая готовность выслушать, Эвен поворачивается к нему. − Ты не должен сразу соглашаться. Это же шведка. Шведы! Проснись! Они нам мозги вывезли, а ты отдаёшь по первому зову то, что им надо. Мы можем расквитаться за испорченные нервы. Эвен смотрит на Ингрид. − Оба варианта в печать? — уточняет та. − Давай. − Эвен! − выстраданная драматичность льётся в словах Микаэля бурным потоком. — Очнись же! Шведы, понимаешь?! Шведы, — объясняет он на пальцах, как полоумному. − Ты забыл, как тебе мозг выклевали? − Ингрид, распечатай и ему экземпляр. − Ингрид, ты слышишь? Этот болван так просто отдаёт шведам землю. Шведам! Шведам! − Ты нудный, − резюмирует Эвен. − Вот ты всегда говоришь, что я нудный! А я не нудный, не нудный, не нудный, не нудный! Что вообще за слово такое? Не успевает Эвен забрать протянутый ему документ, как Микаэль выхватывает его из рук Ингрид и сминает. Та с вопросом косится на Эвена. − Не обращай внимания. Микаэль у нас упражняется в театральности и экспрессивности. − Ингрид, я нудный? − И часто, − сухо отвечает она. — Эвен, − она отдаёт ему новый распечатанный экземпляр. Микаэль тянет жилы из Эвена, пока у того не появляются дела вне офиса. − За вечер она его уломала, − вслух рассуждает он, следуя за Эвеном до лифта. − Чем вы занимались вчера, что ты так раздобрел? Эвен кидает в него убийственный взгляд. − Ну шучу же. Ты бы не сделал так. Иначе солнышко стал бы плакать. Эвен представляет, как Исак плачет, и внутри него неизбывно ноет совесть. Ему стыдно за хоть и непрошенные, но всё же фривольные мысли вчера. − Ты мог бы так рьяно не жать кнопку лифта, когда я на тебя ору? – возмущается Микаэль. − Я ещё не закончил! . Исак играет в футбол не так часто, чтобы быть готовым к агрессивности соперника. Поначалу Юлиан довольно пассивен, но потом его как подменяют. Он нарочно толкается и подставляет подножки. Грубые овладения мячом, провокации и прочие финты обычно используют с целью выбрать лидера команды и вывести его из игры. И всё было бы очевидным, если бы в поведении Юлиана прослеживалась какая-то схема. Но от своей грубости, в большей мере, страдает он сам. И Исак. Ему достаётся сильнее, чем другим, потому что они с Юлианом оба нападающие, и потому Исаку обычно везёт на неприятности. Он неудачно падает и получает коленом Юлиана в глаз. Запутавшись в собственных ногах, Юлиан тоже валится вниз. − Да что с тобой, блядь, такое? − гудит голос Махди. Затем всё происходит суматошно. Перед его глазами россыпь искр от удара. Юлиан рядом корчится и завывает. Едва очухавшись, Исак пытается дать ему сдачи, но его кто-то оттаскивает. − Перестань, он не в себе, он не виноват, − кричат на него с разных сторон. Заступается за Исака его любимый профессор Карлсен и, конечно же, Махди, который всегда готов покарать обидчика и обрушить на него праведный гнев. − Ты как? — спрашивает он, входя в раздевалку. − Нормально. Только вот, − Исак указывает на своё лицо. У уголка глаза пара мелких царапин и красное пятнышко, грозящее стать синяком. Он рассматривает его в отражении заблокированного экрана телефона. − И как я это Эвену объясню? Если он подумает, что я опять вру… А он так и подумает… − Скажи, как есть, − советует Махди. Легко говорить. На месте Эвена Исак бы не поверил себе, тем более после всего случившегося. − Что нашло на этого придурка? − Его повезли к врачу. Дело пахло керосином уже давно. Говорят, он стал срываться на всех. И у него уже были попытки причинить себе боль. День и без того выходит дерьмовым, а Исаку ещё предстоит увидеться с отцом. Решение даётся ему не сразу. Но легче встретиться один раз, чем игнорировать частые в последнее время звонки и сообщения. Настроение поганее некуда. Нужно же было именно сегодня Юлиану слететь с катушек. . Весь день Исака подташнивает от скручивающегося вокруг желудка жгута тревоги. Он уговаривает себя не торопиться. Его подождут, а в лучшем случае, отец вообще уйдёт. Исак всё равно прибавляет шагу. Быстрее придёт — быстрее покончит со всем и освободится ещё на год. Может и на дольше, когда ещё отец вновь о нём вспомнит? Тарье сидит за столиком «Макдональдса» у окна и, увидев Исака, машет ему рукой. − Привет. − Привет, − Исак снимает с себя шарф, но остаётся в куртке. Та плотно пеленает его, и он, в конце концов, расстегивает молнию. − Закажем что-нибудь? — предлагает Тарье. Исак почти забыл его тягучий грудной голос. − Да. Печенье с шоколадной крошкой пресное на вкус, а чай всё никак не остынет. Тем лучше, Исак сожжёт себе язык и не сможет разговаривать. − Как поживаешь? — спрашивает отец, увлечённо размешивая пену в своём банановом шейке. − Отлично. Тарье, словно дождавшись главного, смотрит в упор. − Что это? Исак не сразу понимает, о чём он. Проследив за направлением взгляда отца, он рассеянно трогает себя под правым глазом. Исак так переживал, что Эвен увидит синяк, что совсем не подумал, а как отреагирует на него папа. − Упал сегодня на футболе. Отец кивает своим мыслям. Незаметно приподняв телефон, Исак рассматривает свою травму в отражении. Синяк не очень-то и яркий. − Ты где-то живёшь сейчас? − Ну конечно, − фыркает Исак. − Не на улице же мне ночевать. − Да. Да. Я глупо сформулировал вопрос. Я имел в виду, ты переехал? Не мог с тобой связаться, поэтому пришлось наведаться в коллективет. Твой сосед сказал, ты давно освободил комнату. − Это ты и так прекрасно знал. − Теперь живёшь в новом месте? − Ты знаешь, где я живу. Лицо Тарье мрачнеет. − Исак. Нам нужно поговорить. Исак пожимает плечами. − Мы ведь здесь поэтому. Отец мнётся, не веря, что заставляет себя находиться тут. − Знаю, что не всегда был внимательным к тебе. И вёл себя несколько отстранённо в последнее время… «В последнюю всю жизнь», − про себя исправляет Исак. − Мы не пересекались, хм… почти год, — вслух озвучивает он. Тарье осекается, теряя мысль. Чуть подумав, он говорит не своим языком, не своей манерой излагать мысли: − Хочу, чтобы ты знал: я всегда рядом. Тебе не нужно делать ничего такого, чтобы… ты понимаешь. Не нужно изворачиваться, переступать через себя и идти на некоторые вещи… Слова, точно ёршик для бутылок, дерут отцу горло. − О чём ты? − Я всё ещё согласен оплачивать твою комнату. Тебе не нужно искать сожителей ради… ради чего бы то ни было. − Ты думаешь, я этим занимаюсь? Это неловко, обидно, даже оскорбительно. Тошнота Исака усиливается. − К твоему сведению, я учусь в лучшем университете, получаю стипендию и отлично живу с тем, кто мне нравится. А не то, что ты думаешь. − Нравится, − повторяет отец, будто это слово должно обратиться эхом, чтобы приобрести смысл. — Знаешь, Лив говорила мне, ты был у неё на приёме. Жаловался на ангины и простуды. На стресс. Она сказала, ты выглядел ужасно, очень худым и болезненным. Что ты стал похож на призрака. Вижу, она не преувеличивала. Ещё она отправила тебя к психотерапевту… Когда папина жена приняла Исака вместо его обычного врача, Исак и не подумал, что это может сыграть против него. Это вообще не было проблемой до тех пор, пока она не посоветовала посетить психотерапевта. Тогда Исак пошёл к другому врачу, и тот, посмотрев его историю и анализы, поинтересовался, почему Исак до сих пор игнорирует визит к назначенному психотерапевту. Какого чёрта! При чём тут психотерапевт? Ему не нужно это. Он не Юлиан. С ним всё прекрасно, всё нормально. − Она не имела права трепаться. − Она не трепалась, а высказала опасения, − запальчиво говорит Тарье. — Потому что я твой отец. И мне важно, что ты здоров, свободен и живёшь где бы то ни было добровольно. − А как ещё? Думаешь, меня в плену держат? Прости, папа, но я в порядке. Может, тебе хотелось, чтобы было иначе, но нет. Я вполне доволен жизнью, не умираю с голоду, не занимаюсь проституцией. − Я не говорю, что ты занимаешься этим. Но бывают ситуации, когда у человека нет выхода. − Расслабься. Я люблю его. Тарье смотрит на него с изумлением и долей недоверия. − Ясно, − плечи его повержено опускаются. − Что ж… Это мы выяснили. Он перестаёт быть сдержанным и изображать всепонятливость, всё больше становясь раздражённым. − Я верю, по крайней мере, попытаюсь поверить, что у тебя есть чувства к тому человеку. Но чувства… иногда они не то, чем кажутся. В силу возраста ты можешь кое-чего не понимать, и это нормально. Он склоняется ближе, словно хочет поведать большую тайну, которую никому больше не положено слышать. − Иногда парни и мужчины предпочитают молодых, потому что их легче переделать под себя. Они могут говорить, что любят, что дорожат тобой, задурить голову и… − Мне не дурят голову. − Это же синяк не от футбола? — резко спрашивает отец. От возмущения Исака передёргивает. − Боже! Это он и есть! − Ладно, хорошо. Не сочти за грубость. Когда у тебя появятся дети, ты поймёшь, почему родители реагируют слишком остро на подобные вещи и сразу думают о плохом. − И первое, о чём ты подумал, что меня к чему-то принуждают? Удерживают рядом силой и пудрят мозги? А может дело не в том, что родители первым делом подозревают худшее. Может просто ты всегда был обо мне не лучшего мнения? Отец молчит. Другой бы извинился или приказал, чтобы с ним не смели разговаривать в таком тоне. Но другого отца у Исака нет. Всегда был только этот, которому плевать. Это тоже остаётся неизменным. − Я просто не хочу, чтобы ты потом сказал, папа, почему ты меня не предупредил? Мне-то всего восемнадцать, а разве ты не мог мне подсказать? − Уж будь спокоен, я не приду к тебе плакаться. − Я не против этого. Я лишь не желаю, чтобы тебе причинили боль. − Послушай. Не знаю, что случилось, и отчего тебя вдруг заинтересовали мои чувства. Но я не нуждаюсь в твоей жалости и поддержке. Уже. − Почему? Из всевозможных ответов, что могли бы прозвучать, «Почему?» − самый неудачный. Отец издевается или не понимает, или и то и другое вместе, и что из этого хуже — неясно. Голову Исака точно макают в кипяток. Зачем он пришёл? Он не успокоился, не отстрелялся. Всё покатилось к чертям. Сбрасывать звонки было не так уж плохо. Он чувствовал себя лучше, чем чувствует сейчас. Давно зарытая в глубине игла обиды ноет с новой силой. − Почему? Ты правда не знаешь? Я же всё время тянулся к тебе, а в ответ получал только равнодушие. А теперь, когда я могу обходиться без тебя, когда перерос детское обожание, ты вдруг говоришь, я рядом, сын. Приходишь читать мне отцовскую лекцию о задуривании мозгов, раздаёшь советы… А где ты был раньше, когда меня нужно было учить? Когда следовало беспокоиться, чтобы я не прибился к первым рукам, которые меня просто пожалеют и пригреют? Где ты тогда был со своей мудростью? Где ты был, когда я нуждался в тебе? Всегда. . В который раз он видит эту сцену, словно кто-то сверху никак не отпустит клавишу и не даёт им вырваться из замкнутого круга. Вздрагивающая фигура плюхается на пассажирское сиденье, безуспешно делая вид, что всё нормально. − Что стряслось? — Эвен хватает Исака за холодные руки, пытаясь развернуть к себе. − Ничего, − привычно для этой сцены отвечают. − Ты запыхался. Кто гнался за тобой? − Никто. Мы можем поехать домой? − Тебя снова донимают? − Меня не донимают. − Исак! − Нет, я не впутался в неприятности, нет, мне не предлагали наркотики! − взрывается Исак, и от его крика в замкнутом пространстве автомобиля звенит в ушах. − Я просто виделся со своим отцом! − Повернись. Нервно всхлипнув, Исак отрицательно качает головой. − Исак. Посмотри на меня, − еле сдерживаясь, требует Эвен. − Да! Это синяк! — резко развернувшись, выпаливает Исак надломленным голосом. − Я только сегодня его получил на футболе. Давайте, злитесь на меня за то, что я не рассказал! Что опять вру. Что в ту же секунду, как он у меня появился, не связался с вами через телепатическую связь и не отчитался за него. Я же неисправимый врун! Пусть так, плевать! А теперь мы можем просто закончить и поехать домой? − Это отец тебя ударил?! Я, блядь, убью его! − Да при чём тут он? Вы оба издеваетесь надо мной, что ли? Это произошло на футболе! Я же сказал! Я сказал! − Кто это сделал? − Один псих толкнул меня. Не со зла, просто он чокнулся. Я не вру! Я не постоянно вру. Иногда я и правду говорю! − Я не называл тебя вруном. Перестань кричать. Я лишь беспокоюсь. − Больше всего вы беспокоитесь, почему я вам не отчитался. Почему вы до этой минуты были не в курсе, откуда у меня синяк и что вообще произошло. Вам всегда сначала важно узнать это, а уже потом, в порядке ли я. − Исак, это неправда. − Тогда зачем мучить меня сейчас? И требовать объяснений в таком тоне, будто я виноват? Мне из-за этого вечно стыдно, хотя я ничего не сделал. И сейчас я хотел бы не орать здесь, а пройтись пешком и успокоиться, но я не мог отменить нашу встречу, иначе у вас бы возникла куча вопросов. И мне нельзя их игнорировать. Вы постоянно трясёте из меня ответы. Срочно! Сию же секунду! А я не могу, мне нужно время! Мне нужно прийти в себя. Хотя бы раз поставьте моё душевное состояние выше своих допросов. Исака, бьющего словом в самую сердцевину, Эвен не помнит. Сейчас он не трепещущий мальчишечка. Сейчас он выглядит на свой возраст: готовый в истерике отстаивать своё. Глаза его искрят, в них горячая смесь отчаяния и злости. Даже синячок мигает как предупреждающая лампочка, даже ресницы его какие-то злые, беспощадно взмахивающие. Что-то сегодня сломалось в нём, хлынуло сквозь проломленные шлюзы и затопило до самой макушки. И Эвен не просто не стал помогать, он скинул на утопающего груз, потянувший его ко дну. В кинематографе это бы назвали дурным тоном: плохой парень, которого сначала показывают хорошим, резко делают подонком. Вот это Эвен сейчас. Он ничего не спрашивает и позже, уже дома, даёт Исаку пространство и то самое нужное ему время успокоиться. Несколько часов. Лишь изредка Эвен проверяет его свёрнутую в калачик фигуру в комнате. . Напряжение в доме медленно оседает, и дышать становится свободнее. Эвен чувствует, уже можно действовать. Исак теперь сидит в кровати, обняв колени, и рассматривает пальцы на ногах. − Ты прав, − говорит Эвен, устроившись рядом. − Я требую ответов слишком быстро. Иногда я так сильно волнуюсь за тебя, что хочу срочного объяснения. Просто чтобы успеть что-то исправить. Я не из тех, кто даёт время успокоиться и спокойно смотрит, как ты мучаешься. Ты выбрал не того человека. Исак наверняка хочет, чтобы ему сказали что-то другое. «Я с тобой, что бы ни произошло. Я подожду, когда ты будешь готов говорить об этом». Эвен этого не даст. − Извините, что я разозлился сегодня. Я не должен был срываться на вас. − Что произошло? − Просто отец объявился. Эвен не понимает, и усталость от их вечных разговоров на разных языках накатывает на него липкой волной. − Нет. Что сегодня произошло с тобой? − Отец произошёл со мной. − Тогда почему ты так разнервничался? − Потому что оказалось, он так долго просил встречи, чтобы сказать мне фигню. Я не нужен был ему всю жизнь, а теперь, когда у меня всё хорошо, он вдруг заявляет, что он рядом. И ещё оскорбил вас. Сказал, что вы меня используете. − Да плевать мне, что он говорит обо мне. Не волнуйся об этом. И перестань постоянно выносить всё в одиночку. Может быть тогда срывы по пустякам прекратятся. Чёрт бы тебя разнёс, мы когда-нибудь с этим покончим? Выдохнув это, Эвен приходит в себя. − Ладно. Всё. Я кричу, да? Он обнимает Исака за плечи, отмечая, что тот поддаётся неохотно. − Прости, пожалуйста. Я обещаю себе не кричать, но всё равно постоянно кричу. Губы Исака обветрены и искусаны, покрыты кровяными корками. Стоит Эвену дотронуться до них своими губами, Исак болезненно хнычет. − Больно? Извини, я не буду целовать. Он касается поцелуями его мокрых от слёз щёк, впитывая чужие горькие эмоции. Как же часто Исак плачет теперь. − Давно он просил о встрече? − Да. Я знаю, что говорил, будто мне стало всё равно, но я не могу. Не могу так. Я всё ещё люблю человека, который плевать на меня хотел. Может, не как раньше люблю, но я не желаю ему зла. − Если тебя беспокоило это, ты мог рассказать. − С каких пор вам это интересно? Вы никогда не спрашиваете, вам неинтересно это, как и всё, что не имеет к вам отношения. Вам всегда было важно, чтобы я забил на своих родителей. И ни знать, ни тем более знакомиться с ними вы не хотели. И со своей семьёй вы тоже не знакомите. О наших отношениях неизвестно никому. Я вынужден идти на всякие глупости просто чтобы обо мне заговорили. Потому что сами вы держите в тайне наши отношения или считаете меня не такой уж важной персоной в вашей жизни, чтобы упоминать её. Если однажды я снова засомневаюсь, а серьезны ли вы ко мне, то именно поэтому. Он говорит и говорит, из него льётся целое течение слов и слёз. Эвен стирает мокрые дорожки с его лица и смотрит в распухшее лицо Исака с грустным обожанием. «Серьёзны ли вы ко мне?». Этот человек никогда не изменится. − Почему ты всегда оценивал мою серьёзность по каким-то своим критериям? − Потому что у меня своя голова на плечах. И думаю я по-другому. Исак неожиданно с силой обнимает его. Он нуждается в тепле и руках больше, чем в потребности отстоять своё. Исак ни разу так не обнимал. Эвен тает, прощая ему всё. Конечно же прощая, какое это вообще имеет значение. Губы опускаются на мягкую макушку. − Я никогда не хотел просто из вредности отлучить тебя от твоих родителей, − признаётся он, и Исак замирает. — Однажды я просто увидел в тебе себя. Я был таким же, тянулся за своим папой, который меня просто не любил. Моя привязанность ничем хорошим не кончилась, и, наверное, я хотел защитить тебя от этого. Будто так я возвращался в прошлое и от потерянного времени уберегал себя. Понимаешь? И, Исак… Я познакомлю тебя с родственниками. Если бы ты был немного терпеливее… На следующих выходных мы с тобой приглашены на крестины. И я познакомил бы тебя со всеми. Ты мог бы и сказать, если так ждал этого. Я не всегда могу уследить, что с тобой что-то не так. Я и без того во многое вмешиваюсь. Хотя бы время от времени говори мне прямо, чего тебе не хватает. И не оставайся один. Просто научись уже просить помощи. − Мне всегда в ней отказывали. Я не знаю, что это такое, просить помощи. В меня это просто не вложили! Слова раскатываются в груди ледяным шаром и толчками пульсируют в голове. Он прав. Если в него это не вложили, откуда этому взяться. − Я не думал об этом в таком смысле. Эвен никогда не спрашивает о чувствах Исака, если те не связаны с ним. В жизни Исака многое соприкасается с Эвеном, поэтому ему известно о нём почти всё. Остальное находится за границей «личное». Эвен не интересуется чувствами Исака к отцу, хотя он в курсе их непростых отношений, эта тема стояла между ними почти с первой встречи. Он не спрашивает, как там его мама, не задаёт бессмысленных и неизбежных вопросов, лучше ли ей. Вопросов, на которые знаешь ответ, но всё равно задаёшь ради поддержки. Конечно, иногда Эвен говорит: «Всё хорошо?». И Исак отвечает: «Хорошо». Это весь разговор. Он не спрашивает не потому что это «личное». Просто не знать удобнее. Эвена не тяготит обязанность интересоваться родителями Исака. Они причиняли его мальчику боль, и Эвен предпочёл бы, чтобы эти люди больше никак их двоих не касались. Причину, почему Исак всё равно любит родителей, он понимает и даже оправдывает. Но кто они для Эвена? Люди, которые должны были воспитать Исака, заботиться о нём. Те, кто этого не сделали, а больше Эвен никак не может их воспринимать. Тем более теперь, когда он не хочет, чтобы Исак ждал от них заботы. «Я позабочусь о тебе». Он не хочет, чтобы Исак просил их доброты. «Я буду к тебе добр, я буду беречь тебя. У меня есть то, что ты ищешь у них. Это нормально, что ты в этом нуждаешься. Но там, где ты ищешь, этого нет». Но ещё Эвен однажды сказал: «Мне не нужен ребёнок». Кто Эвену нужен? Кто такой Исак? Кем он стал, кем он был для него? Эвен давно возложил на себя ответственность за этого человека. Исак с ним, куда бы дороги их не повели. Он мог сколько угодно убеждать его, что они «партнёры». Но знал, что не сумеет долго таскать на себе тело фальшивого Эвена, говорить его словами, думать чужой головой, понимать не своим сердцем. Мысль, что рано или поздно Эвену придётся отказаться либо от опеки над Исаком, либо от романтических отношений с ним, вводит его в тоску. − Ты раньше просил отца о чём-то, а он отказывал? — Эвен вкладывает в свой вопрос всю чуткость. − Прямо не отказывал. Игнорировал, − Исак трогательно стирает под своим глазом влагу. — Я жаловался на маму, когда с ней начало происходить что-то странное. Сказал, что она хотела выпить отбеливатель, чтобы убить внутри себя какую-то сущность. Папа с ней поговорил, а потом спросил, уверен ли я? Не показалось ли мне? Мне не показалось. Я так боялся её тогда. Эвен расстроенно цыкает и раскачивает Исака в объятиях. − Мой ты маленький. − Я понимаю его. Никто сразу не хочет думать, что родной человек болен. Но папа всегда отстранялся от проблем. Знаете, когда хочешь закрыть глаза, чтобы всё ужасное просто исчезло? А маме только хуже становилось. − Она тебе причиняла вред? − Писала на бумажках библейские стихи и подкладывала мне под подушку. Запирала меня. Ей казалось, что в доме бесы. До сих пор этого немного боюсь. Не замкнутого пространства, а просто мысли, что не могу выбраться. Что у меня нет выбора. Услышав, что это звучит как напоминание, Исак приходит в замешательство. − Прости, − понимает Эвен. − Вы не знали. Если бы знали, вы бы так не поступили. Сомневаясь в собственной убедительности, Исак переплетает их пальцы и кладёт себе на колени. − А ты жаловался отцу? − Да. Может, не так, как следовало бы. Я же маленьким был, объяснял, как мог. Ему было слишком пофиг, чтобы разбираться. Наверное, он не верил, потому что мама как назло при нём вела себя адекватно. Но он находился рядом не так уж часто. Иногда днями не бывал дома. Говорил, что по работе уезжает, что теперь у него много командировок, потому что он хочет больше зарабатывать, чтобы у нас была лучшая жизнь. Постоянно висел на телефоне. И даже когда приходил домой, был как будто не с нами. Я тогда не понимал ничего. А у него уже была другая семья. Он неуверенно дёргает плечом, но всё же решается добавить: − Может поэтому я и подумал тогда, что и у вас тоже. Вы вели себя, как он. Исак рос с начисто содранным с кожи чувством защиты. Он воспитывал себя сам и сумел воспитать хорошие качества — доброту, мягкость, искренность чувств. И сделал это как смог. Рёбра Эвена раздаются от распирающей грудь нежности. Исак ложится на бок. Эвен опускается рядом и накрывает их одеялом. − Я научусь просить помощи. − Научись, пожалуйста. − Мой комп сломался окончательно. Можно одолжить? Эвен поджимает губы и одобрительно кивает. − Конечно, − он тихо смеётся. Он уже слышал это, и повторение кажется ему забавным. Исак непонимающе глядит на него, но тоже улыбается. − И ещё. В начале семестра в универе есть специальный день для студентов и их родных. В прошлый раз все были со своими родителями или друзьями. А я… я был один. Исак вопрошающе поднимает глаза. − Вы можете пойти со мной в следующем году? Или если мне однажды понадобится чьё-то плечо рядом, можете побыть для меня им? − Котёночек, я, конечно же, могу пойти. Но тебя не волнует, что подумают другие? Мы не скрываем наши отношения, но и не выставляемся. Мне-то всё равно. Но тебе там учиться. Тебе нужны эти шепотки за спиной? Прислушивается к совету, Исак задумчиво моргает. Эвен хочет поцеловать его, но из-за обкусанных губ Исака сдерживается. Ему остаётся только смотреть. Какой он болезненный, хрупкий, сломленный ужасным днём. Как его приплюснутая подушкой щека делает его профиль похожим на детский, а кровавые губы смотрятся страшно на лице. Как под торшерным светом непривычно западают его глаза. − Ну, мы будем вести себя сдержанно, − придумывает Исак, − они решат, что вы мой… Хм... − Папа… − заканчивает Эвен, улыбаясь. − Дядя! — находится Исак − Кто приглашает дядю? − Может, мы близки. − Хорошо, племянник. Столько таинственности и заморочек. − Папа неправдоподобно. Для папы вы молоды. − Да ну? Кто-то раньше не уставал говорить, что я годился бы в отцы. − Вы мне теперь это вовек не забудете, − вздыхает Исак полурасстроенно и полуиронично. − Я не в обиде. − И всё же разница неправдоподобная, чтобы вы были моим папой. − Вполне адекватна. − Кто сейчас рожает детей в двадцать один? − Мои родители. − Серьёзно? − М, − соглашается Эвен. — Я появился довольно рано у своей мамы. Он вспоминает себя в двадцать один. Меньше чем через три года Исаку исполнится столько же, но он и Эвен в этом возрасте − просто существа с разных планет. То, как думает Исак, то, что его тревожит, веселит, расстраивает, стимулирует, радует, заводит — в этом их большое различие с Эвеном из прошлого. − Боже, − перевернувшись на спину, Эвен прикрывает глаза тыльной стороной ладони. – До меня только сейчас дошло, что я без году заканчивал университет, а ты только родился. Какой кошмар, я теперь буду постоянно думать об этом. − Ну и что? Что такого? — оправдывает Исак, словно Эвен предлагает ему на этом основании расстаться. − Мы всегда это знали, это что-то меняет теперь? − Никогда не задумывался об этом в таком плане. Представляю тебя — младенца, и я в двадцать один. А я в двадцать один… Я даже описать не могу этого человека. − Ну и зачем этим забивать голову? Время прошло, я вырос, почти по росту даже догнал. Это уже неважно. Эвен успокаивающе гладит его по брови. − Я шучу. Просто странно, ты новорожденный и рядом я — уже взрослый парень. Тут прямо разница налицо. − Не можете представить у себя на руках ребёнка? — хихикает Исак. − Никогда не думали, что у вас появятся дети? − Не знаю. − Это как? Не хотели? Хотел ли Эвен? Нежных чувств к крошечным кулачкам и детскому смеху он никогда не питал. Но хотел ли он кого-то в качестве продолжения себя? Кого можно воспитывать, научить всему, оберегать, в кого вложишь душу. Эвен бы соврал, сказав, что у него не было времени подумать. Но это вопрос, в который сколько не вгрызайся, ответа всё равно не добьёшься. Ловишь его, но вздрагиваешь и роняешь, так и не поняв, что это было. − Меня позвали стать крёстным отцом. − Правда? А кому? − Сыну моего кузена. − О. Это здорово. Да? — спрашивает Исак, готовый согласиться с любым мнением Эвена. − А как его назвали? − Адам. − Библейское. Отец рода человеческого, венец миростроения, созданный по божьему подобию в конце шестого дня творения. − Что-что? − Да это я так, не обращайте внимания. Исака, разбирающегося в библейских именах, Эвен тоже не помнит. − А я даже ни разу не видел своих крёстных, − грустно признаётся Исак. − Круто, когда у тебя есть кто-то, кто поклялся перед самим Богом быть тебе опорой и духовным наставником. Я не то чтобы убеждён в существовании Бога. Просто люди верят, что дать ему обещание — это ответственно. Только со мной в этом случае исключение вышло, своих крёстных я не знаю. А Адаму очень повезёт с вами. Эвен всерьёз слышит в этом взрыки ревности. − У него ещё будет четверо крёстных помимо меня. И кто знает, каким крёстным отцом я окажусь. − Уверен, что хорошим. Вы очень внимательный человек. В его голосе слабые отголоски подавленного желания. Исак замолкает, их разговор стопорится. Эвен знает, о чём он думает. Что какой-то ребёнок, которого Эвен видел лишь однажды, чужое и безликое для него создание, будет много значить для него, потому что Эвен поклянётся в этом перед Богом. − Всё в порядке? — он проводит ладонью по его голове. − Я хочу попросить кое-что. По-настоящему. Эвен одними губами спрашивает: «Что?», боясь спугнуть храбрость Исака. − Если однажды я окажусь одинок перед лицом какой-то трудности, вы будете тем, к кому можно обратиться? В Исаке такая надежда. Она как хрупкие цветные витражи в ураган — рушится и крошится на звенящие стёклышки с каждой секундой. − Исак. Боже! Всегда! Ты всегда можешь на меня рассчитывать. Что бы ни произошло. − Это не совсем то, что вы подумали. Эвен берёт его за плечи. − Я уверен, что правильно тебя понял. Куда бы ты ни шёл, где бы мы ни были, кем бы мы ни были друг другу, ты останешься частью моей жизни. Я уже говорил тебе об этом. − Я знаю. Просто хотел, − источая десяток чувств сразу, он вздыхает, − не важно. «Я хотел, чтобы вы повторили». «Я хотел, чтобы мне никогда не понадобилось применить это». «Я хотел бы стать таким, чтобы ни о чём не просить», − версий могло быть сколько угодно. В голову Эвена приходит ужасная мысль. Люди, что платили Исаку за любовь равнодушием, не вызывали у Эвена интереса, потому что других он рядом с этим мальчиком и не представлял. Они глупцы, не способные понять своей удачи. Но кем бы Эвен их ни считал, они сыграли свою роль. Вся причинённая боль − часть Исака, сделавшего его таким, какой он есть. А другого Эвен не знает. Он не устаёт повторять, «я хочу, чтобы ты был увереннее в себе». Он говорит, «я хочу, чтобы ты любил себя больше». И он не врёт. Но именно благодаря боли, что Исак испытал за свою пока недолгую жизнь, он так нуждается в Эвене и ассоциирует его с освобождением и безопасностью. Эвен не делает ничего невероятного. Исак, получавший одни пинки, видит в этом ничего целую вселенную. Для Исака же, к которому бы всегда относились как к особенному, Эвен в самом деле не смог бы ничего сделать.