В порядке исключения

− Два билета на сегодня я выкупила. − Отлично, Ингрид, спасибо. Подготовишь на печать сверку по шведам? − Сделаю. − Заходи в мой кабинет, как будет готово. Едва Эвен заканчивает говорить, звонит другой телефон. Он берёт трубку, даже не посмотрев, от кого входящий. Наверняка Микаэль хочет узнать, улетят ли они сегодня. − Слушаю. − Добрый день, − произносит неузнаваемый голос. Эвен отнимает трубку от уха. На экране неизвестный номер. − С кем я говорю? − Я отец мальчика, с которым вы живёте. Любому другому фраза показалась бы обычной. Но для Эвена звук этих слов неприятен, точно рядом кто-то камни рассыпал. У «мальчика» что, имени нет? − Я слушаю, − повторяет он невозмутимо. − Хочу встретиться с вами и поговорить. − Если вам есть что сказать, можем встретиться. − Есть. И вас я тоже послушать хочу. Отбросив все «но», Эвен даже рад, что этот человек наконец-то очнулся. Отец Исака даже навёл справки: ему пришлось узнать полное имя Эвена, чтобы отыскать его телефон. Делалось это легко, в два клика гуглилась фирма, а затем и рабочий номер. Но всё же, старший Вальтерсен потратил время. Ему действительно есть что сказать. − У меня самолёт вечером, − объясняет Эвен. − Прилечу обратно через два дня, и можем встретиться. − Два дня? Слишком долго для отца Исака. Его волнение за сына столько не просуществует. − Значит, скажу по телефону. Паузе позавидовали бы даже самые напряжённые моменты в мировой драматургии. − Я вас слушаю, − снова говорит Эвен, стараясь не иронизировать. − Мой сын не так давно посещал терапевта и попал на приём к моей жене. И ей не понравилось его состояние. − Поподробнее, пожалуйста. − Он жаловался на проблемы со здоровьем. На стресс. − Ах это, − Эвен с облегчением выдыхает, но собеседник искажённо воспринимает его реакцию. − По-вашему, это мелочи? − Извините, Тарье, верно? Это вещи, на которые нужно обращать внимание и из-за которых нужно даже бить тревогу. Исак был у врача, потому что я настоял. Это не мелочи. Я в курсе дела. В чём, собственно, вопрос? − Ваше влияние действует на мальчика не лучшим образом. − Хотите обвинить меня? Не стесняйтесь. − Хотите сказать, вы тут ни при чём? Он не был таким раньше. − Иногда люди болеют, это нормально. Он не смог бы вечно оставаться «таким, как раньше». И он поправится. Я поддерживаю его. Отец Исака заходит с другой стороны: − Вас ничего не смущает? Он же почти ребёнок. Хождение вокруг да около заставляет Эвена морщиться. «Ты не должен быть ко мне деликатен, если действительно волнуешься за сына, а не вмешиваешься для галочки». − Ему восемнадцать. Или мы подошли к вопросам морали? Вам есть что ещё мне сказать? − О, мне есть что ещё сказать. Если вас не волнует мораль, может, заинтересует мнение врача? Моя жена была крайне обеспокоена здоровьем Исака. У него вид эмоционально нестабильного человека. Дело не в насморке и паре потерянных килограммов. Она отправила его к психотерапевту. Вот как. Эвен знает, он не в полную силу настоял, чтобы Исак привёл себя в порядок. Несмотря на внешний вид, Исак не производит впечатление страдающего человека. Он болеет, но ещё улыбается, смеётся, есть моменты, когда он кажется абсолютно счастливым. Эвен решил подождать. Если Исак пообещал всё исправить, он хочет доверять ему. − Может просто дать ему время? − Эвен предпочитает оставаться ведущим в разговоре, не позволяя панике проникнуть в голос. − Может просто дать мальчику свободу? В манере Тарье начинать предложения со слов Эвена столько пассивной агрессии. − Не ёрничайте, вы знаете, к чему я клоню. − Не нужно клонить. Скажите, как есть, − Эвен этого даже хочет. − Я знаю таких людей, как вы. Вы тот ещё хитрец, имеете много рычагов надавить и привязать к себе. Уверен, у вас подвешен язык, вы можете подкупить, пользоваться словом и обещаниями, казаться рассудительным и мудрым. Всякий очаруется. Исак почти ребёнок и не понимает, что его используют. − Я не использую вашего ребёнка… − А я в это не верю! — перебивает Тарье. Эвен пропускает паузу, чтобы дать собеседнику выпустить пар, но тот тоже замолкает. − Зачем мне это? − Просто потому, что можете? Потому что вам нравятся послушные и наивные юноши? Что, по мнению Тарье, Эвен должен делать с Исаком? У Эвена даже нет версий, которые бы кого-либо шокировали. Он может собой гордиться. Его разум невинен, а помыслы чисты. − У вас несколько странное восприятие человеческих отношений, − говорит он спокойно. − Почему первым вы подумали о насилии? Вообще-то нормальные люди заводят отношения, чтобы заботиться, любить, строить свою маленькую крепость. По вашей логике, к человеку одно применение — использование? − Чёрт с вами! Насилие — последнее, о чём я хочу думать, когда говорю о сыне, − Тарье начинает нервничать всерьёз. − Вы прекрасно понимаете, что я собираюсь сказать. Вы слишком неподходящая кандидатура для него. Вы слишком взрослый для него. − Наконец-то вы это сказали. Теперь, может, и наша беседа пойдёт быстрее. И раз уж верная мысль сформулирована, я могу ответить. Исак совершеннолетний и не зависим от вас. Он имеет право делать то, что ему хочется и с кем хочется. − Если бы он был зависим от меня, я бы сейчас не распинался. Я запретил бы ему! Я не позволил бы вам! Боюсь даже подумать, что у вас за отношения. Он из счастливого мальчика превратился в тень. И это ваших рук дело. Он слишком простодушный и сердечный человек, чтобы трезво оценивать людей, и готов поверить во что угодно. − Я в курсе, какой он. Ещё раз: я не пользуюсь им. И если его что-то не устроит, он может уйти, когда захочет. − Он не знает, чего хочет. Исак всегда был таким. Но ошибаться в его возрасте нормально. А вы-то уж точно знаете, чего хотите. И это противно. Оставьте его в покое! − Это угрозы? − Настоятельные рекомендации. − Хорошо, что мы перешли к советам. Я уж подумал, мы так и будем топтаться на месте, и вы так и будете расписывать, кто я такой. Интересно, что надоумило этого человека вмешаться? Опасения жены? А до этого как он спал по ночам? Даже не с тех пор, как узнал, что сын живёт с каким-то мужиком, а ещё раньше, когда оставлял маленького Исака наедине с больной матерью. А теперь, надо же, «счастливый мальчик превратился в тень, это ваших рук дело!». Сейчас, когда есть во всём виноватый Эвен, отец может очистить совесть. Но Эвен, в отличие от него, с себя ответственности не снимает. Если причина эмоциональной нестабильности Исака в нём, он готов это признать. − И раз мы перешли к угрозам, то есть, рекомендациям, позвольте и мне дать парочку советов. Не лезьте не в своё дело! Запоздалыми нравоучениями вы его только расстраиваете. Именно после встречи с вами он долго не мог успокоиться. Его нестабильному эмоциональному состоянию это не на пользу. − Мне жаль. Я не хотел его огорчать. Я увидел, во что он превратился, и не мог остаться равнодушным, начал поучать. В его тоне появляются оправдательные ноты. Он хочет принять хорошую сторону. А Эвен только-только ощутил к нему что-то вроде уважения. − Раньше вам ничего не мешало. − Что? − Оставаться равнодушным. Прежде вы с этим отлично справлялись. − Это он вам сказал? − Кто же ещё? − Иногда дети хотят от родителей невозможного. Он ждал, что я вернусь в семью, но я уже не мог. Я сказал ему, что между нами ничего не изменится. Он сам был мне важен. − В чём это выражалось? Как маленький человек должен понять, что важен вам? Он обращался с просьбами. Больная мать не могла ему помочь, а вы игнорировали и её болезнь, и своего сына. Более того, вы бросали его на психически нестабильную женщину, подвергая ребёнка опасности. Это не равнодушие, беру свои слова обратно. Это безответственность. − Я не знал, что она больна. − Вы не хотели в это верить. Ведь если признать проблему, её придётся решать. Не уверен, что психическую болезнь можно долго не замечать. Но не видеть легче, чем разбираться. Так вы и поступали. Лишь изредка проверяли, как там сын. − Исак переехал от неё, я оплачивал его комнату. − Потрясающе. Вы это подразумевали под «он сам был мне важен»? − Я должен был забрать его в новую семью? Я предлагал пожить с нами, он отказался. Нужно было заставить? − Нет. Ещё варианты? На другом конце устало усмехаются. − У вас дети есть? − О, да перестаньте! Не опускайтесь до подобных аргументов. У меня нет детей. У вас имеется отцовская практика, которой я похвастаться не могу. Но только поэтому вы считаете, что знаете о детях больше? Тем не менее, я отчего-то понимаю некоторые вещи, а вы нет. − Это работает лишь в кино или сказках. Отец и сын остаются близки, и в горе, и в бедности, играют в скраббл, который сами же и смастерили. Но в жизни не всегда всё складывается гладко, а дети не всепонимающие и не мыслят философски, как маленькие взрослые. Есть место обидам, недомолвкам, которые мешают выстроить хорошие отношения. − Да, это долго и трудно. Маленький мальчик не мог быстро схватывать, а у вас не было вагона терпения и времени. Знаете, что удивительно? Сын всё равно любил и ждал, и был так привязан к вам. Не укладывается в голове, насколько нужно быть чёрствым или глупым, чтобы не оценить его чистые и безвозмездные чувства. И ещё: дети − в силу того, что они дети − не умеют фильтровать то, что исходит от родителя. Они всё впитывают, потому что родитель − это человек, которого они по природе воспринимают как того, кто будет заботиться, любить и поддерживать. Мамины слова ребёнок принимает за правду. И если мама говорит, что он ничтожество, он верит. Если папа говорит, что он неудачник, он верит. И будь ребёнок хоть самым лучшим на свете, голоса авторитетов заглушают всё. Если папа не говорил Исаку ничего, он и впитал в себя пустоту. Ваше воспитание в нём заметно. Он не знает своей ценности и не верит, что кому-то хочется просто так заботиться о нём. И вот это не моих рук дело. Это уже не моё влияние. Снова недоверчивое фырканье. − Что мне делать с этой информацией? − Я не знаю. Можете применить её к вашему второму ребёнку. С ним ещё не всё потеряно. Собеседник не спорит, не соглашается. Просто усмешка — и как хочешь воспринимай. «Ты уже сделал полдела, ты позвонил, приказал не лезть к твоему сыну. Давай же, доведи до конца и защити его». Но Тарье уже и забыл первоначальную цель своего звонка. Куда важнее было оправдаться. Горькая ироничная закономерность. Он из тех людей, которым нет определения. Он никакой. Ни сторона добра, ни сторона зла. Эвен всё равно ощущает облегчение. Каким бы ни вышел этот разговор, он всё же состоялся. Он должен был состояться. − Несмотря ни на что, я рад, что вы позвонили. Я этого давно ждал. . Дверь хлопает, и Исак выходит в коридор. − Я думал, у вас самолёт, − удивляется он, увидев Эвена. − У меня самолёт. Эвен проходит мимо. Исак следует за ним на кухню. − Я делал сэндвич, будете? Эвен снимает пальто, отодвигает стул и зазывающе протягивает руку к Исаку. — Иди сюда. − Что такое? — Исак с волнением улыбается и садится. Эвен становится рядом, заключая Исака в ловушку между собой и столом. − Вы меня пугаете, − хихикает Исак. Взгляд его бегающий, выдающий: в его голове тысячи вариантов, о чём именно пойдёт речь. На такое беззащитное лицо обычно неловко смотреть. − Твой отец рассказал мне интересную историю. Ты ходишь к психотерапевту? − Вы виделись с моим отцом? − Мы с ним любезно поговорили по телефону. Распахнутые глаза Исака становятся злыми. − Он вам что-то наплёл? − Я, кажется, задал тебе вопрос. Исак ёрзает, оценивая реакцию Эвена: тот чересчур спокоен. − Ну, врач посмотрела меня и анализы. Видимых причин для всего, что со мной происходит, не нашлось. И тогда она сказала, что мне надо к психотерапевту. Бред какой-то. Потом другой врач тоже уверял, что у меня проблемы со здоровьем из-за стресса. И психотерапевта назначил. − Стоп. По порядку. Ты ходишь к психотерапевту? − Нет же, − он расторопно проводит пятернёй по волосам. − Я пришёл к врачу. Рассказал, что у меня вечная простуда, что болит шея, что потерял несколько килограммов, и на плечах россыпь каких-то прыщей появилась. Она заявила, что мне нужна консультация психотерапевта. Зачем мне психотерапевт? Как будто у меня крыша поехала, понимаете? Он изумлённо качает головой в жесте «какая чепуха, какая глупость». − Почему я об этом не знал? − Да это же пустяки, − нервно хохотнув, заверяет Исак. − Пожалуйста, не строй из себя дурака. − Я никого из себя не строю! − Почему ты не сказал мне? − Господи, да потому что это просто фигня! Что за паника такая? Что отец, что вы! Они не знали, что со мной, вот и сплавили психотерапевту. − Была бы это фигня, ты бы рассказал. Обычно ты утаиваешь только важное. Исака передёргивает. Кипящие в нём слова подступают и подступают, каждое из них пытается вырваться на волю первее. − Отец твой знал, а я нет. Вышло не очень хорошо, когда он мне об этом сообщил. − Вот оно что! — сердито усмехается Исак. — Обидно стало, что не вы его умыли? Снова оказались в курсе дел последним. И ко мне ваше волнение никакого отношения не имело. Ничего нового… Эвен становится вплотную к Исаку, склоняет голову, пытаясь заглянуть ему в лицо. − Что ты устраиваешь снова? − Ничего. Вам просто нравится меня мучить. Раздули из фигни трагедию. Вы придираетесь! Вы ко мне придираетесь! − Твоя привычка валить с больной головы на здоровую просто невероятна. − Как и ваша привычка требовать от меня объяснений, − бурчит Исак неуверенно. — Сами-то не очень разговорчивы. − Наиглупейшая чушь, в которую ты упёрся. − Вот видите! Мне, значит, отчитываться нужно, а когда я спрашиваю, почему вы ничем не делитесь, вы злитесь. Представьте, что я вас допекаю этими требованиями! Смешно подумать, что бы с вами было. Я буквально все эти месяцы умолял: «расскажите, что у вас стряслось». Но вы всегда молчите и игнорируете мои просьбы. Но если я не отчитался за какую-то придуманную вами херню, у нас целый скандал. − Мои чёртовы дела тебя не касаются! — выплёвывает Эвен с ледяной угрозой на лице. − Выкинь уже эту дурь из головы! Он не даёт Исаку сдвинуться с места. Даже пошевелиться. Тот лишь встаёт со стула и тут же застревает между ним и твёрдой фигурой Эвена. − Так причина твоего молчания на этот раз есть или как обычно? — с издевательством интересуется Эвен. Глубоко вздохнув, Исак смотрит в потолок и качает головой. − Вы говорили, у людей с наследственной предрасположенностью к психическим болезням есть большая вероятность тоже оказаться психом. И после такого мне надо было признаться, что мне психотерапевта назначили? − Быть психом и провериться у психотерапевта — это, по-твоему, одно и то же? − Я не знаю, что со мной, ясно? Не знаю, чем я болен! Никто, похоже, не знает! − Исак, ты будешь строить из себя дурака, лишь бы не признать, что опять врёшь? − Но вы же и правда сказали про предрасположенность. − Я сказал, что к тебе это не относится! — уже прикрикивает Эвен. − Да. Чтобы я не обижался. Считаете вы иначе. − Ты лучше меня знаешь, о чём я думаю? Исак кивает. У него есть привычка соглашаться в нужный момент, но упрямство в нём всё равно берёт верх. Он не в силах это упразднить. Оно сильнее него, но разъедает изнутри, как кислота. Эвен немного отстраняется и складывает руки на груди. − Несколько дней назад мы так славно поговорили. Ты обещал научиться просить помощи. Я понадеялся, до тебя, наконец, дошло. − Вы так ничего и не поняли. И не надо теперь использовать это против меня. Глаза Исака тёмные, словно один сплошной зрачок. − Всё из-за какого-то психотерапевта, к которому я даже не ходил… − Забудь про психотерапевта. Проблема в том, что ты всегда такой, и ничего не меняется. Мне приходилось требовать от тебя объяснений не из вредности, а потому что самому жаловаться — выше твоего достоинства. − У кого же я научился? − Сейчас разговор не обо мне. − Как обычно. − Не перебивай. Одно дело, когда ты играл в самостоятельность раньше. Теперь же с тобой что-то происходит, и я обязан вмешаться. Меня пугает твоё состояние. Меня пугают твои бесконечные слёзы… − Извините, что вам приходится их видеть, − без сожаления говорит Исак. − Это всего лишь мои чувства. Которые я, в отличие от вас, не скрываю. − Что, блядь, ты хочешь услышать? — срывается Эвен. − Что ты каждый раз подразумеваешь под своим «вы ничем не делитесь?». Что тебе нужны за тайны? Как проходит моя работа? Сколько сделал звонков за день? С чем возникли трудности? − Но мне же нельзя не договаривать! − Это не одно и то же! Я и ты − две принципиальные разницы. И твои проблемы я бы… Эвен, хоть и обрывает себя на полуслове, знает: его поняли. − Договаривайте, − цедит Исак. − Вы хотели сказать, что можете решить мою проблему по щелчку пальца, а я вашу — нет. − Да. Я могу решить твою проблему. Все проблемы, что у тебя возникали за последнее время, я бы решил в два счёта. А ты мои − нет. Вот поэтому разница между моей и твоей откровенностью огромна. − Вы бы и дня не продержались в моём положении. − Не спорю. Но так вышло, что я не в твоём положении, а ты не в моём. Смирись с этим и заканчивай строить из себя главного. На миг становится тихо и даже как-то темно. − Вечно всё к этому сводится, − болезненно шепчет Исак, отвернув голову. − К моей никчёмности. − Никогда я на это не указывал. Никогда! − Только что! — вскрикивает Исак сквозь всхлип. − Ты меня вынудил. − Ага. Спровоцировал. Вынудил. Заставлял требовать объяснений. Слова истинного тирана! Брови Эвена поднимаются. − Ты таковым меня считаешь? − в его голосе претензия на спокойствие. Считает. Но смелости повторить Исаку не хватает. − Зачем я здесь? — со злой обидой говорит он. — От меня ничего не зависит, выбор только искусственный, и то пока я удобен. Между нами принципиальная разница — то, что непозволительно мне, вам можно. Главным мне даже придуриваться запретили только что. Единственное, на что у меня есть безоговорочное право − сосать ваш член. Эвена немного качает назад. − Лучше бы промолчал, − отвечает он холодно. − Сошёл бы за умного. − А я уже не умный? Когда-то вы меня называли очень даже умным. Эвен понимает, Исаку просто нужно что-то ответить. В мирной обстановке он не позволил бы себе сыпать такими обвинениями. Обижать — не в его вкусе. Но гнев развяжет язык любому. Исак всё ещё считает себя самым непригодным для любви человеком. И сколько бы Эвен ни пытался убедить его в обратном, сколько бы ни относился к нему как к сокровищу, ничего не вышло. Они ни в чём не преуспели за столько времени, ничему не научились. − Я часто забываю, какой ты ещё маленький, − устало говорит Эвен, изучая лицо Исака. − Неумный и маленький. Скажите ещё: «Повзрослей, Исак!» − Да. Повзрослей уже. Исаку наконец удаётся выбраться из ловушки между Эвеном и столом. − Я понимаю свою функцию здесь. Я ведь ничего такого не сделал для вас. − А я что сделал? — бессильно стонет Эвен. − Очень много. Я живу в вашем доме. Вы окружили меня комфортными условиями. Я ни в чём не нуждаюсь, мне лишний раз даже задницей не нужно двигать: вы всё сами сделаете. Я теперь занимаюсь тем, что хотите вы. Не работать — ваше желание, учиться вождению — ваше желание. Благодаря вам я поверил в свои силы, поэтому учусь в лучшем университете. А у вас есть такой список обо мне? Нет. Значит, и гожусь я только для одного. − Если ты так себя оцениваешь, то пусть будет по-твоему. − Я не обижаюсь на своё положение. Я это всегда понимал, наверное. − Как мне это надоело, − тихо вздыхает Эвен. − Я вам, может, тоже надоел? − Ты не видишь разницы между «как мне это надоело» и «как мне надоел ты»? − У меня вообще проблемы с пониманием принципиальной разницы, да? Исак мучительно сглатывает, скорее от безнадёжности и уже по привычке. За этим последует только одно. − Не рыдай! — предупреждает Эвен. Исак смотрит на него мокрым обиженным взглядом. − Не смейте так говорить! − А ты не смей использовать слёзы против меня каждый чёртов раз! Это уже нечестно. Прекрати мною манипулировать! − Это всего лишь мои чувства. И я не позволю так к себе относиться! − О, ты с каких-то пор стал себя ценить? Это болевая точка. Исак разными способами признавался, что не уверен в себе. Он не ждал, что Эвен однажды ткнёт его носом в это. − Зачем вы так говорите? — потрясённо шепчет он. − Ласково ты больше не понимаешь. Тебя вообще пока не вынудишь, пока не встряхнёшь, ты не пошевелишься. Исак проводит ладонями по лицу, смахивая с век непролившиеся слёзы и с вымученной гордостью отворачивается. − Вы остынете и будете жалеть. Но на этот раз я вам так просто всё с рук не спущу. Раньше вы относились к моим слезам по-другому. И вы не наговорили бы мне всего этого. Вы боялись меня обидеть. Сейчас вы равнодушнее. − Ты так думаешь, − бесцветно резюмирует Эвен. − Нет, потому что я это чувствую. Нельзя было не заметить. Раньше вы хотя бы делали вид, что я с вами на равных. Сейчас вам всё равно. Зачем стараться, если я и так прислушаюсь. Но я уступаю вам, потому что работаю над собой. Вы лишь ведёте к тому, чтобы всё стало по-вашему. Эвену обычно легко даются слова. Мысли сами складываются во фразы. Он всегда хочет быть понятым. Теперь слова выталкиваются между плотно сжатыми губами, а язык кажется бедным для этой монотонной темы. Они с Исаком уже давно кочуют по ней в поисках угла, которого просто нет. Не считая номинальных примирений — остановок, когда они вроде как счастливы. Затем снова движутся по замкнутому кругу. И смысл, может, в этом есть, но у каждого он свой. − Ты не доверяешь мне, − говорит Эвен. − По какой-то причине ты до сих пор мне не доверяешь. − Доверяю. − И злишься на меня за всё, что у тебя не выходит, − продолжает Эвен, точно не слышит ответа. Он с впечатляющей точностью попадает. Исак постоянно хочет изменить расстановку сил между ними, но неудачи заставляют его вымещать раздражение на Эвене. Так же, как ревнуя человека, мы злимся на него, а не на объект его интереса и не на своё чувство. − Может быть, − неожиданно подтверждает Исак. − Потому что вы можете меня спасти, а я вас в ответ − нет. Всегда так будет. Эвену хочется улыбнуться от озарения. Он давно подозревал, давно догадывался. Но сейчас точно окончательно просыпается. Они просто издеваются друг над другом. Из лучших побуждений, двигаясь к взаимопониманию, но издеваются. Это бессмысленно, этот круг не разомкнётся, пока каждый из них не признается себе, что именно ему нужно. Терпения играть в поддавки у них не осталось. − Хотел бы я тоже сказать, что вы мне не доверяете. Но доверие − неприменимое ко мне слово. Нельзя сказать, что вы мне не доверяете. Ведь я всего лишь Исак. Но и сказать, что доверяете, тоже неверно. Потому что я всего лишь Исак. Душащий гнев бессилия − такое странное чувство. Оно сидит внутри и пугает Эвена. Его мальчик плачет, а он больше ничего из-за этого не испытывает. Он думает, что даже если Исак рассмеётся сейчас, Эвену будет всё равно. Он будто эмоционально выгорел к нему. Его трогали слёзы Исака лишь по долгу привязанности. Его трогали самооценка Исака, его страхи быть непонятым Эвеном, его детские обиды только по долгу привязанности. Эвену кажется, ему больше не хочется с этим разбираться. Пора помочь не тому, кто бежит от помощи, а себе. Он всё ещё самый важный человек в своей жизни. − Я опоздаю на регистрацию, − Эвен надевает пальто. − Я тоже ухожу. Пару мгновений назад Эвена бы это напрягло. Но не теперь. − Делай что хочешь, Исак. . Вернувшись через пару дней, Эвен ощущает в доме человеческое отсутствие: здесь никого нет давно и по-настоящему. Исак ушёл не в университет, не по делам или на прогулку. Он посчитал, их ссора — причина достаточная, а Эвен до хрена провинился и должен найти его и всё объяснить, разложить по полочкам, дать очередные обещания. Как и прежде, снова, и снова, и снова, и… Ещё до того, как обнаружить шкаф Исака пустым или даже переступить порог дома, Эвен понимает: Исака здесь нет. Но на подкорке он отдавал себе отчёт, что рано или поздно это повторится. Первый раз, когда Исак ушёл от него, мог быть случайностью, второй − совпадением. Третий − всегда закономерность. Эвен набирает номер, просто чтобы окончательно убедиться. Разговаривать он не хочет. − Да? — отвечает Исак. − И что это значит? − У меня занятие через пару минут начинается. − Ничего. Объяснишь и пойдёшь. Как должен был. − Что? − Исак. Что всё это значит? − Так не может продолжаться. Мои слёзы — это мои чувства. И я… Вы обидели меня, − выдаёт он сразу три версии. Выбирай, какая нравится. Эвен был уверен, что разозлится, что в нём произойдёт взрыв невиданной силы. Но ощущает лишь привкус закономерного разочарования. Исак сделал это снова. Он поступил с ним так в первый раз, поступил бы во второй, если бы Эвен буквально не преградил ему путь. И делает в третий. Для него уходить − нормально, ничего ужасного не происходит, это такие игры. Но не для Эвена. Они вместе не день, не неделю или месяц. Уходить от него так — что ж… не много он значит для своей «драгоценности». − Я тебя понял. Хорошо. Иди. Исак чувствует, что-то не так на этот раз. − Вы не хотите поговорить вечером? Эвен стоит у зеркала. Его сердитое выражение лица сменяется отстранённым и застывает на нём. Теперь барьеры достроены. Он не узнаёт себя или, наконец-то, разглядывает в себе что-то верное. − Мне нечего больше тебе сказать. И услышал я всё, что хотел. Эвен готов отступить и вывесить белый флаг. Впервые это не кажется проигрышем. Но себе Эвен отказывать не привык. Если он хочет оставить рядом с собой дорогого человека, он оставляет, хочет избавиться, то вытеснит его присутствие и воспоминания о нём из своей жизни. Но в исключительный раз он решает, что не выберет ни то, ни другое. Есть очень простые вещи и поступки, которые другой назовёт удивительными. Когда плохо зрячий после операции видит, что кроны на деревьях состоят из отдельных листиков, он плачет. Он познал простую и удивительную вещь. Когда аэрофоб летит на самолёте и потом с гордостью делится: «Я смог» — произошло простое и удивительное. Когда после травмы больной делает первый шаг — простая и удивительная вещь. Простое для одного, удивительное для другого. Вот что испытывает в этот момент Эвен. . − Последний день представления двадцать восьмого. Пойдём со мной, Эвен. Моя любимая Андреа будет играть. − Ну пойдём. Мама Сигрид останавливается у стола с разложенными поверх костюмчиками-тройками для малышей. − Как тебе это? — она заглядывает в свою товарную корзину. — Мы набрали всякой ерунды. Этого ещё сюда не хватало. Очередной тряпки, которую на Адама, возможно, никогда не оденут. − По-моему, милый, − оценивает Эвен. — Не волнуйся. На крестины всегда дарят подобное. Никто не сочтёт твой подарок глупым. − Как думаешь, будет заметно, что я выбирала всё это в последний день? — она показывает ему содержимое корзины. − Твоя мать такая безответственная. Сложить всё это в коробку? И шарики добавить. Или чушь? Нет, чушь, конечно. Бессмысленный набор всего подряд. Ты ещё что-то выбрал? − Я нашёл этот подъёмный кран. Надеюсь, Адам подрастёт и оценит игрушку. − У тебя такой был. Ты его очень любил, с детства тянулся к своей стройке. − Поэтому я его и беру для своего крёстного сына. − Символично, ты такой выдумщик! А вот что мне делать со всем этим? − Всё в одной цветовой гамме будет смотреться лучше. − Прекрасная идея, дорогой. А какой цвет? Не смейся над своей матерью! − Хм. Голубой? − Тогда все подумают, что я выбрала его, потому что Адам мальчик. Сейчас нельзя так. Цвета гендерно нейтральные. − Тогда фиолетовый? − Ты так считаешь? − Он не намекает на пол ребёнка. − Идеально! Эвен! Берём фиолетовый. И воздушные шарики. У кассы перед ними стоят две девушки и девочка четырёх-пяти лет на вид — с её рюкзака, и кофты, и кепочки улыбается принцесса Эльза. Сама же девочка плачет, но не потому, что капризничает или привлекает к себе внимание. Она очень расстроена. − Мы потеряли мыльные пузыри. Мамочка, мы их потеряли, − объясняет она девушке, стирая со своих щёк огромные слёзы. − Дорогая, они найдутся позже. Мы должны идти. − Нет, мы потеряли их тут, я знаю, мы должны поискать. Эвен замечает, что мыльные пузыри «потерялись» у стойки с отложенными товарами. − Добрый день, − отвлекает его кассир и указывает на их с Сигрид корзины. − Это считать вместе? − Да. И мыльные пузыри ещё. У выхода Эвен видит, как девочка отчаянно пытается убедить маму поискать пропажу в пакете, и в рюкзаке, и в сумке второй девушки… Её мама только пожимает плечами. «Их нигде нет». Девочка еле сдерживает слёзы: не время плакать, надо искать. Эвен приседает перед ней на корточки. − Привет. Я тут кое-что нашёл. Кажется, это ты потеряла, − он протягивает ей мыльные пузыри. Девочку явно учили не брать ничего из рук незнакомцев: она смотрит сначала на свою маму, затем снова на Эвена и останавливает широко распахнутый взгляд на розовой тубе. Соблазн слишком велик, поэтому, всхлипнув, она прижимает свою драгоценность к груди, прямо ко лбу нарисованной на кофте Эльзы. Улыбнувшись ей, Эвен встаёт и выходит. − Как трогательно, дорогой, − комментирует Сигрид, наблюдавшая эту сцену со стороны. Эвен заранее знает, вольность ему с рук не сойдёт. − Постойте, − раздаётся позади. Мама поклонницы Эльзы направляется к нему. Эвен, как и велено, стоит. Девочка вместе со второй девушкой остаются у входа в здание магазина. Мыльные пузыри в танце ветра разлетаются вокруг них. − Подожди меня у машины, − просит Эвен Сигрид. Поравнявшись с ним, девушка останавливается. − Извините, я был неправ, − сразу же признаёт Эвен. — Я не хотел к ней приставать, не подумайте ничего плохого. Мне просто стало жаль её. Девушка возвращает себе спокойствие. Но она и не злится, а скорее растеряна. − Просто хотела сказать, что я не из тех матерей, которые вечно отказывают. Я просто… − она рассеянно отмахивается. − Весь дом в мыльном налёте. Мои макеты пострадали, а у меня заказчики. Она не играет ни с чем больше, ничего другого не любит, только чёртовы пузыри. И сегодня я не выдержала и… − Вы не обязаны мне ничего объяснять. − Знаю. Просто почувствовала себя дерьмово. Эвен понимает её унизительную потребность, когда нужно что-то сказать. Эта девушка может съедать себя каждый день, сомневаясь, хорошая ли она мать. Эвен поддался первому порыву, не подумав, что у неё есть причины для отказа. − Простите, это моя вина, − убеждает он. — Правда, не нужно себя ни в чём винить. − Эвен, проблемы? — спрашивает Сигрид позади. − Нет, мы всё уладили. Они с девушкой переглядываются. − Могу я?.. — она достаёт кошелёк. − Нет-нет. Всё в порядке, − Эвен кивает. Она тоже вежливо кивает и возвращается к подруге и дочери, и витающим в воздухе мыльным пузырям. . В маленькой церкви, где только что закончилась церемония, пахнет воском. Молодые родители Ида и Якоб выглядят немного устало, но абсолютно счастливо. В коляске спит виновник торжества. Гости расходятся, а звуки органа затихают. Впереди в честь крещения всех ждёт обед. − У тебя в машине есть место? — спрашивает Якоб Эвена. − Можешь взять с собой мою тётю и Юлие? − Да, без проблем. Ида достаёт из коляски проснувшегося Адама. − Эвен, тебе не досталось сегодня, Лив не выпускала его из рук. Познакомься, Адам, это теперь твой крёстный. − Привет. Я рад тебе, − Эвен мягко сжимает пальчики малыша в своей кажущейся огромной руке. − Хочешь подержать? − Конечно. Эвен садится на скамейку, чтобы уложить Адама себе на колени. Присев рядом, Якоб заглядывает Эвену через плечо, точно не может оторваться от сына ни на секунду. − Необычное чувство, − признаётся он. — Особенно если он частица тебя. Даже не знаю, как это объяснить. Просто представь, что он твой, что ты его ждал. И теперь держишь такого крошечного и, вместе с тем, такого огромного для тебя человека. − Да. Верю. Маленький Адам сосёт кулачок. Он заметно подрос с тех пор, как Эвен видел его в последний раз. В груди Эвена тишина, но хорошая, упоённая. И спокойствие. Такие простые и удивительные чувства. Он думает о словах Якоба и смотрит на Адама. Маленький человек, чьё здоровье и благополучие зависели бы от него, от Эвена. Человек, который подарил бы то, что Эвену так недостаёт − полной причастности к чьей-то жизни. В его руках была бы ответственность за то, кем он вырастет. Он стал бы воплощением Эвена. Его продолжением. Сосудом, который Эвен мог бы наполнять только своими чувствами, воспитанием и любовью. Адам начинает возиться в его руках и кряхтеть. − Пора есть, − распознаёт знаки Ида. Улыбнувшись, Эвен передаёт ребёнка его матери. Он встаёт, и к его плечу тут же прислоняют голову. − Что? — смеётся Эвен, приобнимая Сигрид. − Ты смотрелся очень мило, − говорит она. − А ты смотришься очень мило в своём бюнаде. Мама поправляет ткань на груди. − Стал немного узковат в плечах. Я набрала килограммов пять за последний год. − По-моему, всё прекрасно. Она вновь с нежностью прислоняется к его боку. Церковь пустеет, они остаются наедине. − У тебя помада на лице. − Это наша бабуля. Сигрид вытирает его щёку костяшками пальцев. Её губы растягивает мечтательная улыбка, а в глазах счастливые искорки. − Что ты улыбаешься весь день? − Мне что теперь улыбаться нельзя? — притворно возмущается она. − А ты вот грустишь. − Нет, − отвечает Эвен полувопросительно. − Ты сказал, что придёшь не один. − Планы изменились. − Поэтому и грустишь. − Знаешь… Ничуть, − решительно заявляет он. И не преувеличивает. Мир вздрогнул, но не рухнул. − Твоя мать тоже вечная одиночка и знает, как болезненно эти планы меняются. Сигрид начинает говорить о себе в третьем лице, если хочет внести важность в диалог. Засмотревшись на распятие Иисуса, Эвен задумывается над её словами. − Разве я когда-то был одиночкой? У меня бывают периоды одиночества. В основное время я с партнёром. − Это периоды отношений у тебя бывают, а в основное время ты одинок. − А ты почему сегодня одна? − Планы изменились. − Мне казалось, между тобой и тем юристом с промышленностью всё серьёзно. − Ох, милый. Это сложно. − Он ведь тебе нравился. − Ну, он мне нравится. − Ясно. Зато за одиночество осуждаешь меня. − Я никогда не осуждала тебя. И никогда не указывала. Ты это знаешь. Я не собиралась быть как моя мать с её вечными советами. «Сигрид, ты должна успеть к десяти домой, ты должна успеть к двадцати двум закончить университет. Сигрид, ты слишком долго рассиживаешься на месте, а серый тебе вообще не идёт. И этот парень, кстати, тоже». Я хотела, чтобы мой ребёнок всегда сам принимал решения. И я до сих пор не раздаю тебе советы и не осуждаю. И что бы ты ни делал, я всегда говорила: «Это правильно». Возможно, тебе казалось, что твоя мать безучастна, но я лишь боялась вмешиваться в твою жизнь. − Я никогда не думал, что ты безучастна. − Это хорошо. Я старалась не быть холодной и при этом не препятствовать твоему выбору. А совместить это нелегко. Я наблюдала, как ты меняешься, смотрела на твои взлёты и падения. И ни на одном этапе твоей жизни я не навязывала свою точку зрения. Я хотела, чтобы тебе было комфортно, именно комфортно. И вижу, это чувство ты в себе вдоволь накопил. Я и сейчас не намерена говорить с тобой в таком тоне, будто могу рассуждать с высоты своего опыта, а ты нет. Эвен успокивающе гладит её руку на своём предплечье. − Просто пришёл момент, когда тебе хочется с кем-то поделиться скопленным комфортом. Я бы даже сказала, это уже потребность. И если ты её ещё никуда не применил, то я ничего не знаю об этой жизни. Ты просто такой. Всегда окружаешь собой, своим теплом. Где-то своим нравоучением, где-то тебя даже много. Чувства уже необходимо куда-то девать. Куда-то выплеснуть, ты переполнен. − Наверное. − Знаешь. Люди, которым чего-то не хватало в жизни, всегда будут стремиться восполнить недостающее. Ты же был свободен. И твоя свобода переросла в вечное скитание и одиночество. Но есть вещи, которые меняют тебя, и твоё одиночество никогда после этого не будет прежним. Я это испытала на себе однажды, а ты ещё нет. И думаю, тебе это нужно сейчас как никогда. Ты всё заводишь отношения, хочешь реализовать эту потребность поделиться переполняющими тебя чувствами. Ты ищешь то, что тебе нужно, не там. Тебе необходим человек, о котором ты сможешь заботиться. И это не партнёр. − И кто же это? − Тот, с чьим появлением ты навсегда лишишься одиночества. Да, этот человек тоже рано или поздно отсоединится от тебя и покинет. Но только физически. Здесь, − её палец касается груди Эвена, − ты больше никогда не будешь одинок. С появлением этого человека ты станешь думать и жить на двоих, о двоих, за двоих. Таким человеком для меня стал ты. Тридцать девять лет назад, двенадцатого февраля. Эвен не чувствовал раньше, что готов полюбить ребёнка. В его возрасте у людей есть семья и даже несколько детей. Он никогда не спешил. Нельзя, чтобы они просто были. Стать родителем — равно любить своего ребёнка. Для Эвена это две неразделимые вещи. А любому, кто считает иначе, противопоказано рожать детей. − Думаешь, я созрел? Сигрид еле заметно кивает. Эвен смеётся. − Может начать с любви к крестнику? − Тоже неплохо. . Под белым шатром в саду Эвен к своему удивлению замечает Марит. Она первая приветственно кивает ему. Эвен кивает в ответ. Позже, пока Якоб произносит небольшую речь, Марит подходит ближе, чтобы поставить на небольшой серебристый стол пустую тарелку. − Торт изумителен, рекомендую, − делится она. − Ты здесь, − говорит Эвен. − У нас больше общего, чем казалось поначалу. − Так ты тут по случаю праздника? − Ну не тебя же преследую, − фыркает она. − Опоздала на саму церемонию. Заехала поздравить сюда. Эвен пробует кусочек торта со своей тарелки, что носит за собой уже полчаса. − Кстати, поздравляю, крёстный папочка. Твой малыш сущий ангел. − Это правда. Откуда знаешь Мунов? − Ида жила в Стокгольме пару лет. Познакомили общие друзья. Эвен кивает. − Интересно, когда можно будет уйти, чтобы это не выглядело невежливо? — вслух рассуждает Марит. − Скучаешь? − Немного. Я здесь никого не знаю. С Идой случайно встретились неделю назад. Меня из вежливости пригласили, я из вежливости здесь. Вот и хочу узнать, когда дань вежливости будет отдана и можно с чистой совестью уехать, − она переводит взгляд от толпы к Эвену. — Составишь компанию? Эвен усмехается и отставляет свою тарелку. − Чем займёмся? Марит двусмысленно кашляет. − А ты прямолинеен. На самом деле просто хочу и тебя спасти. Если ты вдруг тоже скучаешь и не находишь предлога улизнуть. − Я не могу так рано уйти. Я ведь крёстный. − Крестины не длятся долго. Это же праздник в честь ребенка. А его нужно купать, кормить, укладывать спать, ему нужна тишина — всё по расписанию. − И всё же. Марит заманчиво улыбается. − Кажется, мне придётся тебя подождать. Она берёт со столика бокал шампанского. − Хочешь? − Я за рулём. − И я, − она скептично осматривает ножку фужера. — Но если мы поедем вместе, одну машину можно оставить. Эвен усмехается. − Так не терпится выяснить, поедем ли мы вместе? Марит опускает лицо и смеётся. − Ты не из робких. Прямо в лоб мне всю правду. Да, наверное, хочу выяснить. − Ты тоже не из робких, − замечает Эвен. Они садятся на освободившуюся качающуюся скамейку под козырьком. День довольно прохладный, зато солнце ослепляющее. − Должна кое-что сказать, − Марит понижает голос. − Как думаешь, если отношения на работе становятся не только профессиональными, это влияет на продуктивность самой работы? − От случая к случаю. Мне важно не смешивать профессиональное и личное. Марит косится на него, «При чём тут ты?». − Твой партнёр недавно сделал мне подарок, − она поджимает губы, произнося последнее слово. − Что? Дорогой? − «Ришар Милль». − Что ж… Он захотел сделать приятное. И себе и тебе. Ничего плохого в этом не вижу. И почему же ты не?.. − Эвен взмахивает рукой и оголяет запястье, показывая, что нужно покрасоваться. − Я не взяла часы, конечно же, я не принимаю дорогих подарков от малознакомых людей, − говорит она так, словно одна мысль об этом ей неприятна. − Он уверял, что это лишь знак внимания, для лучшего скрепления сотрудничества. Но и так ясно, куда он клонит. Очень обиделся, когда я отказалась. Виду не подал, но был заметно оскорблён. − Микаэль просто любит широкие жесты. Могла бы порадовать его. − Порадовать его — последнее, о чём я думала. Я исходила из своих интересов. − Он в самом деле мог ни на что не намекать. Но если есть желание выйти замуж… Ну, мало ли, ты выделила этому время в плотном графике и ищешь кандидата, то на Микаэля можешь смело рассчитывать. Ты не потеряешь время, если поставишь на него. Он готов. − Я догадалась. Он именно в стадии готовности заключить брак и активно подыскивает варианты. − Заметно? − Мужчины обычно не ждут встречи с любовью всей жизни, а делают предложение тем, кто оказывается в нужное время рядом. Твой приятель созрел для брака. Возможно, даже чувствует давление когда-то выдуманного им срока или смотрит на счастье друзей и хочет так же. Вот и начал шевелиться активнее. Ему не важно, я или другая. Он просто в стадии «готов». Ещё он… − Марит смешно морщит нос. − Что? Несимпатичный? − Нет, симпатяга, конечно. И этот его фирменный крен вправо… И чарующий взгляд из-под играющих бровей. Это феерия. Эвен смеётся: очень точное описание, тонкое наблюдение. Сразу ясно, о ком речь. В этом весь Микаэль. − Ты недооцениваешь его. Ему не всё равно, одна или другая. И вы можете образовать неплохой союз. Я знаю его как человека. Он надёжный и мог бы стать хорошим партнёром. Марит изучает свой бокал и, наконец, делает из него глоток. − Пожалуй, я ещё подожду. Эвен не настаивает. − Я знаю, чего жду. И говоря о том, могут ли романтические отношения повлиять на профессиональную продуктивность, я имела в виду не только подарок твоего приятеля. − Значит, вернусь к первоначальному ответу: от случая к случаю. − Да в том-то и дело, случай вполне конкретный. − Верю. − Мне сказать прямо или ты действительно не понимаешь? — она склоняется немного ближе и без промедления заявляет: − Мне всё равно, насколько готов на мне жениться Бухал. Мне нравится его приятель. − А как же «только деловые отношения»? − Тебя ничего не смущало, когда ты пару минут назад сватал мне нашего общего делового партнёра. − Микаэлю не мешают отношения на работе. Мне — да. Я думал, тебе тоже. − Осточертело обсуждать то, что я должна чувствовать. − Ты сама уверяла, что не любишь смешивать личное и деловое. − А ещё после этого я говорила кое-что другое. Повторить? − Не стоит. Я помню. Марит задумчиво улыбается своим мыслям. − Честно говоря, я никогда так не делаю. Я не из тех, кто прёт напролом, берёт за рога или яйца, заявляя о симпатии в лицо. Эвен прочищает горло. − Если мне не изменяет память, кое-чем ты уже занялась. − О, − она прикрывает глаза ладонью и смеётся. − Боже. Клянусь, я никогда в жизни так себя не веду. − Да ну? − Извини, что полапала. Я обычно так не делаю. − Для первого раза ты держалась очень уверенно. Она усмехается и снова делает глоток шампанского. − Однажды я дала себе слово, что больше не буду ждать. Никого. Но не держу обещание. − Почему? − Возможно, допускаю исключение, потому что ты что-то значишь для меня. А теперь, едем? − Куда хочешь? − Всё равно. − У нас не очень-то большой город. − Я здесь бываю не так часто. Удиви меня. − Поехали, − говорит Эвен, пропустив лишь секундное сомнение. Ему долго не хватало чего-то простого. Внутри тишина, не тревога, не спокойствие — обычная тишина. Мысли в порядке, все неучтённые факторы больше не трогают. Прилив окончен, движение маятника остановлено. Эвен снова прежний, снова не придаёт значения всему, что делает и чувствует. Отпускать людей всегда травмирующе для него, стресс, эмоциональная сложность. Это нельзя ни полюбить, ни смириться с этим. С исключительными людьми выходит по-новому.