В порядке исключения

У Скарсгарда есть особенность: заискивание, чрезмерная услужливость. Он зовёт в гриль-бар, уточнив перед этим, не вегетарианец ли Исак. И уверен, за такую внимательность ему положена похвала. Часто Скарсгард интересуется тем, что Исака никак не волнует, вроде по какой улице им поехать. Такая чуткость больше смахивает на подхалимство или даже на странность. Пытаясь усладить, Скарсгард выглядит неестественно, как если бы отрастил на себе лишнюю конечность. Он хочет, как лучше, но на деле просто не любит принимать решения. Или, говоря грубо, — «мнёт яйца». Люди с потребностью заботиться ведут себя иначе. Эта тяга у них в крови. Они обволакивают собой, как Эвен, или надоедливо хлопочут вокруг, как Эскиль, потому что не знают, как иначе. Скарсгард же хочет оценки. Именно за небольшой период их отношений Исак понимает, что любит опеку. И благодаря Скарсгарду разница между настоящей заботой и её имитацией становится очевидной. Симпатия Скарсгарда льстит. Исак для него обаятельный и свежий. Сам Скарсгард же — отличное пособие, из которого Исак извлекает много пользы. Во-первых, он понимает, что помимо опеки ему нравится находиться в отношениях. Они для него − зона комфорта, а перерывы «для себя» организм Исака воспринимает стрессом. Во-вторых, пунктик на возраст не работает. Во всяком случае, Скарсгарду годы не дают преимуществ. Эвен Исаку нравился потому, что он был таким, каким есть. Но и Скарсгард ему нравится каким есть. Дело не в том, что они старше. Скарсгард объективно хорош. У него красивый голос и член, крепкие руки, ловкий язык. Только объективность не может соревноваться с химией между людьми. От Эвена у Исака подгибались колени − буквально от одного его запаха. Но кто сказал, что Исак нуждается в подобной одержимости снова. Отношения со Скарсгардом Исаку нравятся. С ними в его жизнь приходит распорядок. Даже тревога отступает. Исак теперь спит лучше. Не дёргается от каждого звонка телефона или в дверь. Но всё больше ощущает, что застрял в бесконечном дне. Он перешагивает будни и, едва доходя до критичной точки, обнуляется. А потом это начинается заново. . − Я туда не пойду, − отрезает Исак. — Мне там нечего делать. − Значит, в пятницу мы не увидимся. Я должен быть на открытии этого холдинга. Учредители — мои друзья. − Ну хорошо. Встретимся в следующий раз. Ответ Скарсгарду не по вкусу. − Что тебе мешает присоединиться ко мне? − Я хочу спросить то же самое: в чём причина твоей настойчивости? Уже неделю говоришь об этой встрече. Скарсгард усмехается. «Я тоже могу спросить − в этом весь ты, Исак», − часто повторяет он. − Там будет Эвен. Ты нарочно меня туда тащишь. Скарсгард смотрит с насмешливым интересом. − Не всё, что имеет приставку «строительство» относится к этому человеку. «Я знаю, что вероятность его присутствия там очень велика. Особенно с моим-то везением». Вслух он ничего не говорит. − А если это и так. Разве тебе не хочется позлить бывшего? − Нет. − Всем же хочется, − настаивает Скарсгард, засматриваясь в лицо Исака. − Чем это я его позлю? Наличием личной жизни? Не сработает, дохлый номер. Можем даже не пробовать. Следовало ответить по-другому. У Скарсгарда обязательно обострится чувство собственной незначимости. − У тебя с ним какие-то старые счёты и ты хочешь их свести. Но меня в это впутывать не нужно. Я не хочу его злить. Мы с ним остались в нормальных отношениях. − Я не собирался ни с кем сводить счёты, используя тебя. Как же ты обожаешь всё преувеличивать, детка… Поправив подушку, Исак осматривает комнату, как если бы мог что-то ещё здесь не заметить. Она ему нравится. Спальная зона отделена от остального пространства стеклянной коробкой — просто кровать в огромном прозрачном кубе, выделяющейся в комнате с бесконечными потолками. Привлекая внимание, Скарсгард гладит Исака по бедру, целует ухо. − Я ревную. − Незачем. − Нет у меня с ним никаких старых счётов. Не делай выводов. Просто спроси. − Это не моё дело. Голое тело Исака прикрывает лишь краешек одеяла. Скарсгард долго разглядывает его и затем стягивает одеяло полностью. Отстранившись, он любуется. − Вот такие ракурсы я хочу, а не то, что ты мне присылаешь. У Скарсгарда есть особенность: среди дня прислать сообщение с требованием: «Фото мне». Это значит, что Исаку сейчас же следует сделать селфи и отправить его своему скучающему бойфренду. − Что? — Исак замечает его ухмылку. − Пытаюсь не смотреть вниз. Но ты очень красивый, я еле сдерживаюсь. − Смотри, я не против. Скарсгард долго себе не отказывает: опускает глаза и трогает Исака в паху. − Но твоё лицо мне тоже нравится, − замечает он. − Что именно? Скарсгард долго не может определиться. − Рот? — подсказывает Исак. − Я хотел сказать, глаза. Банальность. «Перестань! Это другой человек, будешь искать в нём "его", ничего не выйдет». − Тебе известно, что зелёные глаза — самая настоящая редкость? В это трудно поверить, но зеленоглазых на свете существенно меньше, чем кареглазых или голубоглазых, − Скарсгард гладит подушечкой пальца его веко. − Невероятно красиво. А этот твой коронный взгляд оленёнка… Когда я увидел его впервые, то просто обомлел. Исак отводит взгляд, а затем снова заигрывающе переводит его на Скарсгарда. − Ты мне понравился с тех пор, как я нашёл тебя спящим в своей кровати. Я был заворожён. А потом ты ещё и открыл глаза… − Ты разозлился? В твоей постели лежал посторонний. − Нет. Ты слишком привлекательный. Исак вновь осматривает комнату. Он помнит, как увидел её впервые ещё на вечеринке, а затем снова, почти три недели назад, когда Скарсгард пригласил его к себе. Исак согласился без колебаний. В день, когда он должен был впервые оказаться дома у Эвена, он волновался до дрожащих ног. Он долго стоял под душем, а затем решал, какое нижнее бельё выбрать. В тот вечер между ними так ничего и не произошло. Эвен понял, что Исак не готов к близости, отступил и отвёз домой. Сейчас Исаку смешно за себя прошлого. Со Скарсгардом такой ошибки он не повторяет. Раньше он был во всех смыслах неопытным. Теперь он другой. − Но твой рот мне тоже нравится, − исправляется Скарсгард, приняв задумчивость Исака за обиду. — Он умеет так плотно обхватывать… И он очень мокрый и ласковый. Не вызвав должного эффекта, Скарсгард нависает над Исаком. − Детка. Где ты сейчас? − Что за слово такое? — фыркает Исак. − Не называть же тебя «солнышком» или «зайчиком». Тебе девятнадцать. − И что? − Ты физически сложен и способен задушить меня за телячьи нежности. Ладно. Пусть все нежности и уменьшительные имена останутся в прошлом. С другим человеком. − Как насчёт моего имени? − Оно у меня ассоциируется с моим сыном. А прижиматься к тебе голым телом и думать о собственном ребёнке — на мой вкус, чересчур. Скарсгард вновь ложится рядом. Исак кладёт голову на его плечо. − Скучаю по нему, − говорит Скарсгард с мечтательностью. Скарсгард много говорит о нём. Он живёт в Америке с матерью, собирается изучать политику или бизнес, с отцом видится раз в год. Скарсгард никогда не рассказывает о дочери. Исак не спрашивает, почему. − Мне пора, − говорит он спустя долгую паузу. Остаться ему никогда не предлагают. Но было бы интересно узнать, умеет ли Скарсгард настаивать. − Отвезти? − А если я на этот раз соглашусь? − Хм-м. Хочешь, вызову тебе такси? − Доберусь сам, всё нормально. Я на велосипеде. Исак часто отмечает манеру этого человека строить фразы. «Хочешь, могу сделать» вместо «сделаю». Скарсгард всегда оставляет слова подвешенными. Он не умеет ставить твёрдую точку. Человек с таким языком точно не мастер принимать решения. А о доминировании и речи идти не может. Скарсгард потягивается и скучающе добавляет: − И забери уже свои вещи, детка. Хватит метить территорию. − Какие вещи? − Какие вещи? — кривляют его. — Часы и ключницу. Исак с роду часов не носил, ключницу — тем более. − Открой ящик рядом с тобой. Исак достаёт найденные внутри часы. − Красивые, − он прикладывает их к своему запястью. — Только великоваты мне. Не застёгиваются. − Ах! Чёрт. Редкий момент, когда Скарсгарду по-настоящему неловко. Он молчит, подбирая в голове хорошую шутку для этого момента. Исак усмехается. Сев, он тянется к своей одежде. − Да брось, детка, − Скарсгард за спиной Исака тоже садится. − Обижаешься на меня за то, что я не выполнил обещаний, которых не давал? − Нет, не обижаюсь. − Тогда зачем сбегать? − Мне пора. − Нет, это называется «сбегаю». Исак вздыхает. − Тебе же нравится, когда партнёры ведут себя незрело. Когда они молоды и импульсивны. − Разве? Вот дьявол! За каждое слово приходится отвечать. Исак не спеша надевает футболку и толстовку, затем — трусы и джинсы. − Можешь сказать, что это вещи сына. − Нет, − недолго думая, отвечает Скарсгард. − Это очевидно не вещи моего сына. Одевшись полностью, Исак встаёт с кровати. Где-то на полу должны быть его носки. − Я им уже увлёкся, когда Мэй сказала, что ты не против познакомиться со мной. Исак отчего-то ждал подвоха, хотя на то не было предпосылок. Да и предугадать, что у его бойфренда есть и другие, было нельзя. Но Исак мысленно дал их отношениям лишь испытательный срок, и тот близился к концу. Что-то определённо должно было случиться. Три недели со Скарсгардом тянулись как три года. − Хочешь, чтобы я его бросил? — предлагает Скарсгард, следя за тем, как Исак надевает носки. — Давай, командуй, что мне сделать. Я знаю, ты хочешь. «Не знаешь. Я не люблю командовать, ты просто недостаточно за собой ведёшь». − Мне пора. − Мы увидимся ещё? − Возможно. Исака не провожают. У Скарсгарда есть особенность: ненавязчивость. Сколько бы он ни пытался быть внимательным и чутким, окружить собой у него не выходит. Исак заносит это в плюсы. Не каждому удастся занимать так мало места. По дороге домой Исак вспоминает, что забыл напоследок окинуть взглядом комнату. Он не уверен, что видел её в последний раз. Но на всякий случай. Всё нормально. Даже хорошо, что Скарсгард такой забывчивый. Проколоться на чужих вещах — лучший в их случае способ сообщить Исаку, что он не единственное увлечение. Исаку даже хочется что-то почувствовать, грусть или боль. Но он лишь замыкает пройденный по своему кругу маршрут. . − Солнышко, это ты? — кричит Эскиль, едва хлопает входная дверь. − Да. «Будто кто-то ещё мог отпереть квартиру ключом». − Всё хорошо? − Вполне. На кухне Исак греет чайник, чтобы заварить какао из пакетика. Руки после холода улицы грубые и синеватые, поэтому он не сразу замечает, что с ними что-то не так. Отставив молоко, Исак включает лампу над столом и присматривается к ладоням поближе. Между пальцами − россыпь мелких прозрачных пузырьков. Волнение наполняет Исаку грудь. Он суёт руки под струю воды, трёт их, а затем бежит в ванную, чтобы вымыть руки с мылом. Услышав суету, Эскиль решает проверить, что стряслось. − Что это? — вскрикивает он, заметив, как Исак отковыривает ногтем пузырьки на пальцах. Те безболезненно лопаются. − Что? Что это? − Я ни хрена не знаю. Исак моет руки вновь. Затем ещё раз. − Это что-то венерическое? — причитает не менее перепуганный Эскиль. Исак рассматривает пальцы под ярким светом фонарика на телефоне, пытаясь вспомнить, когда мог обжечься. − Что это за сыпь такая? − Я не знаю! − Ты же врач! − Я ещё никакой не врач. У Эскиля перехватывает дыхание. − Исак, ты что… вы не предохранялись? − Нет. То есть… ничего не было. Исак роется в домашней аптечке, понятия не имея, что собирается делать. Там лишь старая антибактериальная мазь и куча пластырей. − Как ты мог быть таким беспечным? Всегда, всегда предохраняйся! − Да не спал я с ним! − Ты же сказал, что всё уже было у вас! − Потому что иначе ты надо мной смеёшься. Эскиль отстаёт от Исака на весь вечер. То ли не доверяет ему, то ли боится контактировать. Исаку как раз нужна тишина. Он прокручивает в голове всё, чем они со Скарсгардом занимались, до мелочей. Хотя отлично знает, что не забыл бы их полноценный секс. Скарсгард не настаивал, он даже относился к отсутствию спешки по-философски, с романтикой. Или как обычно не мог настоять и принять чёртово решение. Исак то и дело смотрит на свои руки, будто сыть может пройти благодаря силе мыслей. На всякий случай он проверяет и другие участки своего тела, но там всё в порядке. К ночи Эскиль появляется на пороге гостиной. — Ты как? − Так же. − Скажи честно, у вас что-то было без презерватива? − Только оральный секс. − Ты мог заразиться от этого? − Я не знаю. Эскиль вздыхает. − Хочешь, схожу с тобой к врачу? В мой выходной или на обеденном перерыве. Чтобы тебе не было неловко. − А с тобой конечно же не будет? Недолго постояв на пороге, Эскиль уходит к себе. Исак засыпает только под утро. . Дверь кабинета семейного доктора резко открывается, точно её рванули изнутри. Исак не останавливается рядом со ждущим его Эскилем. Он мчится прямиком к выходу из больницы. Всполошившись, Эскиль бежит следом. − Подожди. Что тебе сказали? — взволнованно спрашивает он вдогонку. − Это герпетические пузырьки, − отвечает Исак уже на улице. − Чего? − Водяные пустулы. − И что теперь делать? — в голосе Эскиля настоящая паника. Он не понимает, о чём речь, и подозревает худшее. − Да ничего. Это хрень полная. Такая сыпь от стресса бывает. Эскиль растерянно прижимает кулак к груди. − Послушай, ты можешь мне сказать… − Я и говорю! Всё нормально, мне даже не назначили ничего. Сказали, само пройдёт, не раздирай. Помедлив, Эскиль скованно улыбается. − Так это же хорошо. − Просто прекрасно. − Тогда почему ты такой раздражённый? − Потому что это пиздец. Ёбаный стресс? Что, блядь? Пожалуйста, покажите мне человека, который не подвержен стрессу. Почему он не разваливается на куски? Что, блядь, не так со мной? Вдох, выдох, один, два, три… десять. Исаку бы порадоваться, что всё обошлось. Но очередное «всё в порядке» производит на него эффект взорвавшегося динамита. Если бы существовала хоть одна объяснимая проблема, он бы знал источник своих бед и начал их решать. Но у него снова «всё в порядке». Вот что с ним не так. Эскиль неуверенно переступает с ноги на ногу. − Это незаразно, если что, − добавляет Исак уже спокойно. Наконец, Эскиль обнимает его. . Со Скарсгардом он не видится несколько дней. Тот уверен, Исак приревновал и обиделся. Но Исак игнорирует его из-за дурацкой сыпи. Конечно, Скарсгард в итоге не виноват и ничем его не заразил, но Исак ведь успел убедить себя в этом. Почти всё равно, что заразил. Ему нужно время. В его планах встретиться с Эвеном. С последнего раза они не виделись уже больше трёх недель, хотя договорились дружить и общаться чаще. Но, очевидно, «приятель» всё решил по-своему. Исак уже знаком с этим затишьем. Трубку Эвен не берёт, зато присылает сообщение. Исак как никогда ощущает, что ходит по кругу, из которого никак не вырвется. Сейчас ещё Эскиль начнёт поучать его. Эскиль не заставляет себя ждать. Едва Исак выбирается на кухню почитать и перекусить, тот начинает блистать своей прозорливостью. − Опять разговаривал со своим мужчиной! Я вижу это счастливое и несчастное лицо. Исак прикрывается учебником. − Когда увидишься с ним? — не отстаёт Эскиль. − Послезавтра. − И что не так? − С каждым разом его предложения всё холоднее и холоднее. − Стал меньше над тобой трястись? «Он всё равнодушнее ко мне». Это должно было однажды случиться. − Час от часу не легче, − Эскиль садится рядом. − Уверен, не всё так плохо. Исак качает головой. Опять этот спор. − Нет, плохо! Раньше он готов был приехать сразу, стоит мне лишь попросить. А сейчас в лучшем случае он назначает встречу на послезавтра. Знаешь, что такое послезавтра? Это ждать сегодня день, завтра и потом ещё до самого вечера. Эскиль косо на него смотрит. − Я и не знал, что всё так плохо. − Я о том же. − Нет. Это я о тебе. Эскиль намазывает криль на тост, начиная медленно улыбаться. − Послезавтра — это лучше, чем ничего. Ведь если у тебя что-то есть, это всегда лучше, чем когда у тебя этого нет. − Долгов, тюремного срока и герпеса это тоже касается? — огрызается Исак. В замкнутом круге всё повторяется. Исак выпрашивает встречу. Ждёт. Потом на уши приседает Эскиль. В день икс его начинает трясти. Они с Эвеном видятся, и Исак либо обрастает обидами, либо надеждами. − Его отныне ничего не связывает с тобой, а он всё равно о тебе не забывает. Это важнее… Исак рычит вслух. − Я запомнил с первого раза! Пожалуйста, не повторяй больше. Это не так приятно слышать, как ты думаешь. − Чего ты такой бешенный? О чём вы договорились? Исак практически отпихивает от себя учебник. − Об ужине в каком-то сраном кафе в Грюнерлокке. Понятия не имею… − И что? − Почему бы ему не позвать меня к себе? Он меня боится? Или там теперь живет… Нет! Исак не собирается спрашивать. Он даже думать об этом не собирается. По губам Эскиля скользит недобрая улыбка, но быстро пропадает. − И по какой причине ты рвёшься к нему домой? Сначала Исак принимает вопрос за издёвку. Но Эскиль смотрит на него нечитаемым взглядом. − Чтобы мы остались наедине, − отвечает Исак как можно невозмутимее. Эскиль щурится. Это словно и не Эскиль вовсе, а совокупность холодной логики и осуждения. − Ты же не хочешь сказать, что на что-то рассчитываешь… − Не знаю. Почему бы и нет. − Вы же типа дружите! − Ну и что? Он не помнит, чтобы Эскиль когда-либо выглядел так разочарованно. − Ты серьёзно? Зачем тебе это? − Просто так. Теперь Эскиль смотрит на него как на болвана. Эскиль, который всегда был готов понять даже самую чудаковатую дурь в башке Исака. − Просто? — почти писком повторяет он. — Думаешь, он переспит с тобой и передумает? − Нет. − Тогда зачем тебе это «просто», ответь? У тебя же есть бойфренд! − Который меня заразил. − Он тебя не заразил! − Да, но осадочек остался. Замолкнув, Эскиль готовится перефразировать свои слова, но без надежды достучаться до Исака. − То, что ты делаешь − полнейшая глупость. Ты ввязываешься в бардак и сам же себя закапываешь. Не встречайся с ним по-дружески, если рассчитываешь на большее. Он каждый раз не будет оправдывать твоих ожиданий, а тебе останется только страдать. − Слишком много советов, Эскиль. Эскиль впивается в него проницательным взглядом, как экстрасенс с кабельного тв. − Я сматываю удочки. Момент, когда Эскиль устал квохтать над ним и раздавать советы, должен войти в историю. . В день встречи Эвен присылает сообщение: «Прости, сегодня срочно улетаю по делам. Но тебя ждёт сюрприз». Дома Исак замечает в коридоре свой собранный диван. На его месте в гостиной — новая кровать. − Смотри, что твой шуга дэдди прислал, − восклицает Эскиль. − Сегодня привезли. Мы купим для неё самое прекрасное бельё на свете! Исак садится на край матраса, слегка пружинит вверх-вниз. Кровать отличная. Но радости не приносит — он знает, чего она ему стоит на этот раз. Эвен − уникальное создание. У него получается просачиваться мимо, ускользать сквозь пальцы, как песок, пока Исак тратит уйму сил этого не допустить. При этом Эвен буквально повсюду, в каждом уголке жизни Исака. Он уверен, что заботится, обнимает и любит всеми людьми, что Исак встречает. Он уверен, что не вмешивается и остаётся незамеченным. Но занимает слишком много места, чтобы Исак забыл о нём. Эскиль таращится на него, всё дожидаясь бурной реакции. − Признайся, он с тобой договорился? Улыбка сползает с лица Эскиля. − Э-э... − Просто скажи. Эскиль с сомнением хлопает ресницами. − Откуда он знал, что именно в это время ты будешь дома, а я нет? У него ведь нет ни моего, ни твоего расписания. Тем более, ты поменялся выходными с напарником, чтобы ваши смены с Линн вновь выпадали на один день. Он точно не мог этого знать. − Он сказал, что хочет сделать сюрприз. − И? − Не так давно он приехал ко мне на работу, чтобы узнать, когда назначить доставку. Тебе просил не выдавать тайну. − А у меня он спросить не мог? Или для него это слишком много контактов со мной? − Это же сюрприз. Исак быстро натягивает на себя кеды и куртку. − Эй, ты куда? Исак, мы же просто хотели порадовать тебя. − Ты так очаровательно наивен, Эскиль. Веришь во всё, что говорят. Он манипулировал тобой! Хлопнув дверью, он выходит на улицу. Уже давно стемнело. Ветер холодного моря пронизывает до костей, но на висках выступает пот, точно у Исака лихорадка. «Я получил ваш подарок», − пишет он. Это невыносимо. Он словно закован в какую-то комнату с сотней дверей, но никак не сообразит, какая из них ведёт к настоящему выходу. Исак мечется от одной к другой. Что-то происходит в его замкнутом круге, не даёт ему обнулиться. Он позволяет неизвестному ощущению бить себя изнутри. Сегодня оно переходит все границы. Входящий звонок заставляет его дёрнуться — почти притупившееся чувство, провоцируемое оповещениями телефона, ещё имеет силы над ним. − Привет, малыш. − Привет, − с паузой отзывается Исак. − Ты куда-то идёшь? — Кровать — это вместо встречи? − О. Да. И чтобы ты не спал на диване, − отвечает Эвен, явно не поняв интонацию Исака. − Ждать пришлось две недели, нужного матраса не было в наличии. Он как мой, тебе он нравился. У Исака щиплет в носу. − Ага, но кровать мне нравилась больше. − Эта модель уже не продаётся, она из коллекции. Я выбрал аналогичную, на свой вкус. Там лишь изголовье другое… − Дело, блядь, не в изголовье, − волоски на затылке Исака встают дыбом. − Всё же решили подержать меня на расстоянии? − Что? − Что? Вы меня игнорируете снова? Потому что в прошлый раз я просил поцеловать меня? Испугались, что на этот раз я на вас наброшусь? − Ты вряд ли в силах на меня наброситься. И я ведь объяснил, мне пришлось улететь. − Где-то на неделю, да? Может больше, может ещё больше, но мне в любом случае нужно подождать. Потом ещё подождать. − Исак, не злись, пожалуйста. Исак фальшиво смеётся. − С такими свиданиями у меня ощущение, что я ваш воскресный сын. Эвену известно, что такое быть воскресным сыном. Возможно ему станет хоть чуть-чуть больно. − Если для тебя это важно, при встрече я объясню, почему сейчас у меня много дел. − Уверен, есть веская причина, а все обстоятельства играют в вашу пользу. Как раз вовремя свалилась гора работы, обязательно подальше от меня… − Дело не только в работе. Я объясню в следующий раз. − Почему вы привезли кровать, когда меня не было дома? — перебивает Исак. − Её привёз не я, а доставка, ты ведь понимаешь это? − Вы знали, что не застанете меня, − не слушает Исак. − Вы выведали это у Эскиля, чтобы не пересекаться со мной. − Ты перевернул всё с ног на голову… − Нет, просто избавился от иллюзий на ваш счёт. Как там было: «Я найду способы не вмешиваться в твою жизнь»? Уже ищите? − И никогда не потеряю надежды их отыскать, − голос Эвена становится ледяным. — Исак, мы разве не выяснили всё в прошлый раз? − Ага. Но вы сказали одно, а делаете другое. Я не идиот. Мы никакие не друзья. Вы же не будете это отрицать? Резкий порыв ветра со срывающейся снежной крупой хлещет Исака по лицу, как пощёчина. − Нет. Я не буду отрицать, − говорит Эвен уже спокойнее. − Исак, у тебя… − Не смейте спрашивать, всё ли у меня в порядке, − выплёвывает он. − Хватит повторять одно и то же. Это уже какой-то долбанный день сурка… − Успокойся, пожалуйста. Иди домой, и позже мы поговорим… − Вы мне не указ! − Я не указываю тебе. Я тебя прошу. Вой ветра наверняка слышен в трубке. Исак молчит. У него нет слёз. «Я ничего не чувствую больше». − Зачем ты так ведёшь себя? Ты знаешь, что я далеко и не могу приехать, и всё равно поступаешь со мной несправедливо… − Прости уже меня! — зло и надрывно выпаливает Исак. − Прости меня за всё, я так виноват. Я тебя люблю, прости, что я всё разрушил. Мне не стыдно повторить это ещё и ещё раз. Просто уже закончи всё это! − Я не держу на тебя зла. Ты не понимаешь. Ты до сих пор так ничего и не понял. Пожалуйста, вернись домой. У тебя истерика. Исака колотит так сильно, что едва можно устоять на ногах. О начавшейся истерике он в самом деле понимает не сразу. − Слышишь меня? Иди домой прямо сейчас, хорошо? Исак пытается понять, где он, в какой точке физически и мысленно. Конец улицы. Конец круга. Остановившись, он разворачивается на сто восемьдесят. − Да. − Да? Пожалуйста. − Я иду домой. − Хорошо. Я поговорю с тобой, пока не доберёшься. Возвращение не занимает много времени. Любой путь обратно всегда длится меньше. Три недели как вечность — это про кого угодно, но не про Эвена. С ним дорога пронеслась мгновением. Попрощавшись, Исак кидает трубку на голый матрас новой кровати. Он знает, что заплатит за сегодняшнюю несдержанность. Они с Эвеном теперь ещё долго не увидятся. . Едва открыв глаза, Исак понимает, что свет ложится на комнату под непривычно другим углом. Он хватает с полки телефон и смотрит на часы. Проспал! Лекция через пять минут. Вскочив, Исак носится по комнате, надевает первое попавшееся под руку, запихивает в рюкзак тетради и ноутбук. В коридоре он обувается и, неудачно выпрямившись, задевает горе-полку лицом. Когда он мчится через университетский двор, часы показывают, что уже двадцать минут лекции позади. Профессор Карлсен пустит его. Просто Исак не любит опаздывать. Краем глаза он замечает машину скорой помощи и людей в фельдшерских спецовках. Исак пробегает через холл, сворачивает в нужный коридор, перепрыгивает через несколько ступенек лестницы и за мгновение оказывается на нужном этаже. Здесь слишком людно для этого времени — обычно все на занятиях. Исак проталкивается сквозь толпу. Суета и рой голосов остаются позади. Что-то произошло. Неважно, он выяснит это позже. Двери в лекционную аудиторию настежь распахнуты. Исак прибавляет скорости, как если бы оставались считанные секунды до закрытия дверей. В проёме он сталкивается с Махди так, что дух вышибает. − Профессора забрала скорая, − глаза Махди тревожно мерцают. − Что случилось? − Он вёл лекцию, а потом просто свалился на пол. Исак суетливо осматривается по сторонам. Они бегут к окну, ведущему во двор. − Машина реанимации ещё здесь. − Почему они не уезжают? − Оказывают внутри помощь. Будто услышав их, она трогается с места. − Уехали, − зачем-то комментирует Исак. − У тебя губа разбита. Исак проводит по рту тыльной стороной ладони. На его пальцах остаётся полузастывшая кровь. Должно быть, он рассёк губу, когда ударился о полку. − Я приведу себя в порядок. − А я попробую разведать новости. Исак смачивает саднящую губу под струёй воды и садится на подоконник успокоиться. Неожиданно он вспоминает их разговор с профессором. А вдруг врачи не знают о кардиостимуляторе? А если никто о нём не предупредит? Имеет ли Исак право разглашать доверенную ему вещь? Почему он вообще всегда думал, что это какая-то тайна? Возможно, Карлсен не распространялся о проблемах с сердцем, но вряд ли бы стыдился, узнай об этом кто-либо. Даже если это и секрет, сейчас не время его хранить. На выходе из туалета Исак вновь чуть не сталкивается с Махди. − У него кардиостимулятор, − выпаливает он. Махди качает головой. − Он мне говорил! Надо позвонить больницу и предупредить. Если его отправят на МРТ… − Он умер. Раньше Исак мечтал, что, когда они с Махди помирятся, слова окажутся не нужны. Так и происходит. Но вселенная поняла его желание неправильно. Исак хотел, чтобы они просто услышали друг друга без слов. Голова словно наполнена ватой. Но им действительно ничего не надо говорить. . «Было бы здорово, существуй такие люди, которых можно посадить перед собой, и они будут слушать. Не осуждать, не советовать. Просто слушать до тех пор, пока ты не отроешь в ворохе своих мыслей истину». Ещё совсем недавно Исак всерьёз раздумывал над этим. Когда ему на глаза попадается стикер с телефонным номером, что дал ему однажды профессор Карлсен, он чувствует себя полным дураком. Конечно же, такие люди давно существуют. Решение записаться на приём нелегко даётся. Особых надежд Исак не питает. Но он уже несколько дней в состоянии вакуума. Исак ничего не испытывает ни со смертью преподавателя, ни с тем, что она приносит в его жизнь. Его пугает оторванность от понимания ощущений. Он в пузыре. Вокруг мир, на который он смотрит через замочную скважину. Ровно в 13:00 его приглашают в кабинет. Вместо типичной кушетки, как в кино — кресло перед столом. У стен никаких стеллажей с книгами по психологии. Даже сертификатов нет. Только одинокая картина, чьё присутствие тут наверняка несёт глубокий подтекст. На ней изображён бергенский Брюгген, в уголке − витиеватая подпись местного художника. Психолог − молодая женщина. Длинные кудрявые волосы, собранные в хвост, большие ладони, кольцо на безымянном пальце. Идеальная кожа с ровным розовым румянцем. Очки не носит. Жаль. Исак представлял, что у его психотерапевта обязательно они будут. − Привет. Исак, верно? Я Камилла. Рада с тобой познакомиться. Наша первая встреча по большому счёту посвящена знакомству. Располагайся удобнее. Исак садится в кресло поглубже. − Это не знакомство. Вы будете оценивать моё состояние, − исправляет он, криво улыбнувшись. Камилла невозмутимо кивает. − Да, я должна понять, откуда начинать свою работу. Но пусть тебя не пугает эта формулировка. Уж страх Исак оставил по ту сторону двери. Входя сюда, он заставляет себя забыть о нём и задерживает дыхание, как перед прыжком в воду. − Итак, я задам вопрос, который всегда задаю пациентам. Зачем ты пришёл ко мне? Исак пожимает плечами. − Я ничего не хочу рассказывать. Ваши пациенты такого не говорят, да? − Ты настроен скептически, я вижу. Сейчас его вышвырнут. Он язвит и отнимает время. Зато у него останется плохое впечатление от психологов, и Исак больше никогда сюда не вернётся. − Мои пациенты отвечают совершенно по-разному. Услышать ответ на этот вопрос − моя любимая часть работы. Исак не ожидает вовлеченности в разговор. Словно этого мало, Камилла вдруг предлагает: − Хочешь, я начну? − Вы разве не должны только слушать? Слушать ведь ваша работа. − Необязательно. Она откидывается в кресле. − Итак, как я уже сказала, я Камилла. Работаю психологом десять лет. Училась в Университете Осло. У меня есть две собаки, и в свободное время мы очень любим бегать. Хм… Что ещё? Всегда так сложно говорить о себе, сразу всё забываешь… Поэтому я считаю всех, кто садится в кресло, на котором ты сейчас сидишь, очень сильными. − Я тоже учусь в Университете Осло, − вставляет Исак. Ему хочется её поддержать. − Правда? Что изучаешь? − Медицина. − Раньше я подумывала изучать медицину, но в Лондоне. − Я тоже. − В самом деле? Интересно выходит. Исак ёжится, склонившись чуть вперёд. − Почему ты подумал, что я должна только слушать? − Я знаю, что вы, психологи, ничего не советуете. Я должен сам всё понять для себя. Психологи вроде как для того и нужны, чтобы перед ними выговориться. − У тебя есть представление об этой сфере. − Да это же все знают. Вот у меня, например, есть проблемы со здоровьем, причины которых врачи не выяснили. Поэтому они спихнули меня психотерапевту. Но я в курсе, что вы болезни не вылечите. Вы будете пытаться поработать с моим прошлым и помочь мне принять его. − У тебя в самом деле есть весомое представление о нашем сеансе. Готовился? Исак усмехается. − В каком-то смысле. − Значит, ты мог и прочитать, что я задам тебе вопрос, почему ты здесь. Этот ответ ты не стал готовить? − Нет, он есть. Я здесь, потому что моя жизнь стала похожа на хождение по кругу. Я больше так не могу. Я хочу, чтобы произошло что-то непривычное, типа встряски. И посещение психолога как раз подходит. Камилла делает запись в своём блокноте. Исаку хочется немедленно посмотреть, что она думает о нём. − Мы уже начали? Она поднимает глаза. − Человек входит в кабинет, садится в кресло. Молчит, или сразу же принимается говорить. Или плакать. Терапия начинается сразу. Ты вот заявил, что тебе нечего сказать. В тот момент ты начал сеанс. Плечи Исака скованно опускаются. − Как-то я неправильно это сделал… − В психологии нет понятия «правильно и неправильно», «нормально и ненормально». − Но мой психологический портрет получится искривлённым. Я должен был начать по-другому. − Не волнуйся. Единственное, что человек должен — не совать пальцы в розетку. Исак улыбается. Она ему нравится. − Хочешь, попробуем заново? − То есть, всё, что я скажу здесь, вы посчитаете нормальным? То есть, никак не посчитаете? − Да. Я не даю оценок. Исак сжимает между коленями свои сложенные ладони. − Ладно. Я пришёл потому, что должен был. У меня не было другого выхода. Я испробовал все методы, чтобы справиться с собой. Но у меня ничего не выходит. Всё стало цикличным, и это сводит меня с ума. − Ты сказал, у тебя проблемы со здоровьем, верно? − Да, я часто болею. Но все медицинские показатели говорят, что я здоров. − Какие у тебя симптомы? − Да всякие. Беспричинная рвота и кровотечение из носа. Но это редко. В основном болят зубы, голова, кости, живот. Я часто простужен. Немного похудел. − На сколько? − Семь килограммов. Может восемь. − Это довольно существенная цифра. За какой период? − Я не знаю. Вес постоянно колеблется. Были периоды, когда я чувствовал себя хорошо, потом опять всё по-новой. − То есть, это уже длится довольно долго? − Да. − Примерно сколько? − Я не знаю. Камилла вновь делает пометку: непринуждённо, как если бы чёркала бездумные волны в своём блокноте. Не то чтобы Исак думал, что психолог станет впиваться зубами в выуженную информацию. Но он представлял, что встреча приобретёт более кадровый характер. − И врачи предположили, что это связано с психологическими проблемами? − Да. Но я в это не верил. Первое время я справлялся сам, − в оправдание он быстро прибавляет: − Бывали и хорошие периоды. − У тебя есть люди, которые могут тебя поддержать? − Хм… − Братья и сёстры, друзья? Любимый человек*? − Любимый человек есть. − А друзья? − И друзья. − Расскажешь о них? − Эскиль и Юнас. Линн. Есть ещё Махди. Я немного запутался, кого считать друзьями, извините… Исак уверен, она запишет это в блокнот или настоит на пояснении. Но Камилла не делает ни того, ни другого. − А твои родители? − Нет. Мои родители… Они… неважно. На самом деле, есть ещё один человек, который меня поддерживал, даже опекал. Но это в прошлом. Теперь всё по-другому. У нас довольно странные отношения. − Тебе не хватает его поддержки? − Сейчас да. Хотя раньше я себя в грудь бил, чтобы доказать свою самостоятельность и отделаться от его помощи. − Что именно этот человек делал не так? − Теперь я не думаю, что он делал что-то не так. Сейчас его почти нет в моей жизни, и я уверен, что никогда не буду так же счастлив. Внутри Исака что-то ёкает. «Он был счастлив». Он сказал это. − Почему ты не можешь быть счастлив, как считаешь? − Потому что я всё испортил? Исак невесело усмехается. Это же очевидный из контекста ответ. Может она нарочно допускает лёгкие вопросы, чтобы ему было комфортнее под прицелом профессионала. − Я не думал, что всё обернётся так. Я вспылил и ушёл, а его это обидело. После этого наши дороги разошлись. И вернуться я не могу. − Почему ты ушёл? − Это долго объяснять. У нас не хватит времени. − Не волнуйся о времени. Исак опускает голову. Его нос вот-вот коснётся коленей. Исак насильно выпрямляет плечи. − Просто у нас всегда были разногласия. Я не мог спорить с этим человеком. Я всегда ему проигрывал. Я упрям, и этот человек − тоже. Его невозможно ни в чём убедить, если он не хочет. − Вы соревновались? − Нет. Мы вообще будто с разных планет, соревноваться не получалось. Он может сделать то, что я не могу. Сказать так, как я не умею. И проблема в том, что… Исак замолкает. Проблема. В чём же проблема? Тогда это было очевидно. А сейчас? − Сейчас у меня будто и жизни больше нет. Но и с ним я иногда чувствовал, что её тоже нет. Только это по-разному ощущается. Теперь у меня её нет потому, что я хочу обратно и постоянно об этом думаю. А тогда… потому что… потому что я жил не как хотел... Или я... не знаю, почему. Исак удивляется, как много он сказал − и в рамках сеанса, и самому себе. Обычно ему требуются недели, чтобы собрать мысли воедино. А теперь он просто говорит вслух, и вместе со словами выходит напряжение. Исак нашёл причину расслабиться и выпустить его. Так работает терапия? − Это отношения, из которых ты хотел уйти, но теперь хочешь вернуться? — спрашивает Камилла. − Я не хотел уходить. Я не знаю, почему я это сделал. Раньше тот человек возвращался за мной. А в последний раз он не стал. − Кто этот человек? Он твой друг? — безопасно спрашивает Камилла. Но она знает. − Не просто друг. У нас были романтические отношения. Долгие. И серьёзные. − Ты сказал, этот человек тебя поддерживал. Любые здоровые романтические отношения подразумевают взаимную поддержку. Но ты выделил это. Ты сказал это первее, чем рассказал о ваших романтических отношениях. − У нас был такой период, когда он заботился, а я принимал. А обратно это не работало. Но я делал всё, чтобы это исправить, чтобы всё было взаимным, − последнее Исак добавляет быстро. Он не хочет, чтобы поддержку расценили односторонней и их с Эвеном отношения посчитали нездоровыми. − Вообще я делал много чего, чтобы соответствовать этому человеку и его уровню. Чтобы помешать ему опекать меня, раз я в обратную не могу. А сейчас мне этого не хватает. Сейчас я ищу это в людях, а то, что требовал от него, я в других не хочу видеть. Я не думаю, что это правильно. Но он изменил меня, и теперь я не могу жить, как раньше. Жизнью, что была до него. − Ты думаешь, что проблемы со здоровьем связаны с ним? − Нет конечно, как он может быть виноват в этом?! Он мне наоборот помогал. − Что именно он делал? Ты можешь описать? Каким образом Исаку описать то, как его полностью обволакивали собой? − Я ни в чём не нуждался. Не знаю, у меня было всё, что может понадобиться человеку. Я просто не могу перечислить, это нельзя разделить на составляющие. Одно без другого не существует. И ещё я всегда сопротивлялся любому зачатку опеки в свою сторону. У меня нет примеров, что для меня делали и что теперь мне не хватает. Потому что правильный ответ: «Всё». Камилла чувствует его напряжение и отступает. − Давай немного отойдём в сторону. Были ли в твоей жизни резкие перемены? − Ну вот это расставание. − Ты когда-нибудь резко менял в себе что-то? Стиль одежды? Поведение? Исак не понимает, как ей это поможет. Точнее, как это поможет ему: ведь он сам должен вынести урок. − Я однажды себе волосы обстриг. Мне показалось, я выгляжу с длинными младше, и меня это взбесило. Её взгляд внимательный, но не вызывает дискомфорта: слишком быстро Камилла переходит к следующему. Она переворачивает страницу своего блокнота. − Я буду задавать вопросы, а ты отвечай «да» или «нет». Желательно как можно быстрее. И я буду записывать. Это просто анкета, пусть тебя это не беспокоит, идёт? Исак кивает. − Бывает, что тебе нечем заняться? При этом у тебя есть желание что-то делать, но ни за одно конкретное занятие ты браться не хочешь. − Раньше такого почти не случалось. Теперь я часто ничего не хочу. − Можешь говорить только «да» или «нет». − Хорошо. − Ты употребляешь алкоголь или наркотики в больших количествах? Тебе трудно контролировать свою норму? − Нет. На оба варианта. − Ты чувствуешь вину за выражение негативных эмоций? − Да. − Ты чего-то ждёшь, но не можешь конкретизировать, чего именно? − Да. − Из-за этого ожидания ты откладываешь более важные дела? Тебе бывает тяжело сконцентрироваться на них? − Да. − Ты сомневаешься, прежде чем начать разговор по душам, потому что можешь наткнуться на упреки и даже на завуалированные или прямые оскорбления? − Да. Отчасти. На пренебрежение, не на оскорбление. Это куда больше относится к его прошлому: страх начать говорить Эвену о чём-то, что он не сочтёт важным. Но Камилла не уточняет. − Иногда ты чувствуешь себя виноватым за то, что высказываешь своё мнение? − Да. − Ты задумываешься о своём здоровье? Подозреваешь, что серьёзно болен? − Как бы глупо ни прозвучало, нет. − У тебя возникают мысли о смерти? − Нет. − Ты чувствуешь, что тебе жизненно нужны извинения любимого человека? Исак делает паузу. Слишком резкий скачок. Какого именно любимого человека? Когда он даёт ответ, он уже знает, кого подразумевает: − Нет. − У тебя было чувство, что любимый человек тебя недооценивает, разрушая твою самооценку? − Нет. − У тебя было чувство, что ты пытаешься соответствовать мнению важного для тебя человека? − Да. Часто. − Ты можешь довольно долго сидеть на месте, предаваясь мыслям и не замечая происходящего вокруг? − Нет. То есть… Я не знаю. Сейчас да, наверное. − Тебе часто хочется, чтобы любимый человек находился где-нибудь подальше от тебя? − Нет. − А раньше возникали подобные мысли? − Нет. − Часто ли случается, что ты не хочешь никакой близости − разговоры, объятия, поцелуи или сексуальный контакт? − Я… я не думаю. Нет. Камилла поднимает глаза. − Сомневаешься с ответом? − Нет, подождите, не было такого, чтобы меня прямо заставили. − Ладно. Продолжаем. Ты считаешь, у тебя заниженная самооценка? − Нет. − Ты считаешь, что результаты твоей деятельности значительно хуже, чем у других людей? − Это ведь то же самое, что и вопрос про заниженную самооценку. − Не совсем. − Я иногда сравниваю себя с другим, как и все. Но раньше куда больше чувствовал себя никчёмным. Так что нет. − Прежде чем что-то сделать, ты тщательно обдумываешь, как объяснить это любимому человеку? Исак почти выдыхает: − Да. − Замечал ли ты, что любимый человек считает тебя хуже, чем он? − Не хуже, но… Хуже тут не подходит. Значит, нет. − Замечал ли ты, что любимый человек нарочно поддерживает холодок в отношениях? Исак садится прямо. − Я знаю, о чём вы хотите сказать. Что это плохой человек, манипулятор. И что раньше я на самом деле не был счастлив, а ошибался… − Помнишь, я не даю никаких оценок? − Да, вы хотите, чтобы я сам к этому пришёл. Но всё не так! Всё звучит хуже, чем было на самом деле. Легко сделать вывод, что меня подавляли, а я чувствовал вину за каждый свой шаг, и тому подобное… Но, если честно, я не могу однозначно ответить, что я чувствовал. Я не могу сказать, что меня заставляли, говорили, что мне делать, а я страдал. Я не хочу говорить, что я страдал. Дело в том, что мне всё вокруг казалось неправильным. Но как правильно мне тоже не нравилось. И ещё я не понимал, это правильно в теории или правильно для меня. Я не знал, что для меня правильно. Звучит запутанно. Но трудность лишь в том, что я никак не могу выяснить, в чём моя проблема. И я тут поэтому. − Тебе не обязательно говорить о ней. Не нужно говорить о проблеме сразу. Исак качает головой. − Вы прочитали определённый список вопросов. Они будто составлены для меня. Я думаю, вы знаете, в чём моя проблема, но не скажете. − На самом деле это классические вопросы на выявление депрессии. И ещё я смотрю не только на ответы. Я обращаю внимание, какие вопросы заставили тебя задуматься, какие потребовали уточнения. И я вначале спросила, есть ли у тебя любимый человек. Поэтому прозвучали вопросы, касающиеся твоего партнёра. Эта информация помогает сузить или расширить список. − Ну да, − Исак сдувается. − Вы знаете, что делаете. − Давай лучше ты ответишь на остальные сам, − Камилла передаёт ему листок и карандаш. — Отметь «да» или «нет» в оставшихся. Исак оценивает список. Он бы сказал, что тот состоит из «безопасных» и «важных» для раскрытия портрета личности вопросов. Сделано это нарочно. Быстро закончив, Исак отдаёт обратно листок. − Ты упомянул, что этот человек тебя опекал. А твои родители? − Почему вы так хотите вернуться к моим родителям? Я не из-за них такой. Они на меня не повлияли. И мои проблемы никак с ними не пересекаются. Они вообще в моей жизни не участвуют больше. − А тот человек? Ты постоянно возвращаешься к этому человеку. Хочешь поговорить о нём? − Лучше о нём, чем о родителях. − Ты говоришь, что я увожу тему от него к родителям. Ты же уводишь тему от родителей к этому человеку. Когда мы говорим о трудностях, ты в первую очередь вспоминаешь о нём? − Нет же. Просто всё, что происходит в моей жизни, имеет большую вероятность быть связанным с ним, а не с родителями. − Считаешь, они не стоят нашего внимания? − Я знаю, как говорят: всё идёт из детства. На меня влияет сейчас то, как часто меня раньше целовали в лобик на ночь. Или выбирали в пару на физкультуре. Да, родители заботились обо мне когда-то, являлись частью моей жизни. Но только это было давно. Тот человек… он за два года сделал для меня больше, чем мои родители за девятнадцать лет. − Ты вплетаешь его в контекст своих родителей. Ты на подсознательном уровне воспринимаешь его как того, кто должен тебя оберегать? − Я не знаю. Он ищет в её лице осуждение, хотя догадывается, что не увидит его. − Мои отношения с родителями довольно прохладные. По большому счёту я всегда был один. Мама по состоянию здоровья не могла обо мне заботиться как следует. А у отца помимо нас была другая семья. Поэтому мне нечего сказать о них. − Кто заботился о тебе, когда ты был маленьким и не мог сделать этого сам? − Никто, − Исак смятенно запускает руку в волосы. — Ну они делали для меня какие-то базовые вещи, конечно. Вот и Эвен говорил, что меня не баловали любовью, поэтому я теперь ищу тепла и доброты у других людей… − Так зовут того самого человека? − Да, − Исак встревоженно смотрит на неё. — Я не сказал, что это мужчина. И он старше меня. Прилично. На двадцать лет. − Так. Камилла невозмутима. − Ты упомянул, что у вас сейчас странные отношения. Как бы ты их описал? Хочу понять, что ты подразумеваешь под словом «странность». − Ну, он делает всё, чтобы удержать меня на расстоянии, но и не отпускает. Он знает, что я хочу обратно, но всегда каким-то образом уходит от этой темы. Поэтому я понятия не имею, что он на самом деле думает. Я знаю только, что он решил, кем хочет быть для меня, и кто я для него. И только я этого для себя не решил. − И кем же? − Это типа родительски-детские отношения, на которые я не давал согласия. Но я даже судить его за это не могу, ведь он делает это из лучших побуждений. А я вроде как капризничаю и не ценю. − Я думаю, ты используешь не совсем точный термин. Здоровые роли во взаимоотношениях, а именно позиция «взрослый − взрослый», по каким-то причинам иногда выключается. И пара начинает придерживаться детско-родительской модели поведения. Ты это хочешь сказать? − Это больше относится к тому, что было у нас в прошлом. Сейчас мы уже вовсе не пара. И я всё ещё не хочу утверждать, что это было нездорово. − В зависимых отношениях из-за подмены ролей партнёр, играющий роль ребенка, перестаёт брать ответственность за свои поступки, перекладывая её на плечи «взрослого», хочет тот этого или нет. Если ты чувствуешь, что перестал контролировать ситуацию, то стоит обратить внимание на свои же установки. Например, ты думаешь, кто-то должен обеспечивать тебя материально или ты уверен, что без этого человека с тобой случится что-то плохое. Если тебе это знакомо, то есть повод задуматься: а контролируешь ли ты свою жизнь? Конечно удобно, когда все проблемы обходят тебя стороной, но плата за это оказывается слишком высока. Застревая в инфантилизме или даже малой незрелости, ты не только рискуешь прожить жизнь зависимого человека, но и в случае расставания оказываешься не готов самостоятельно существовать. Это про тебя? − Нет. Нет, это про кого-то, кому насильно что-то навязывали. Про кого-то, кто не отдельная личность, а придаток другого человека. Но у меня всё не так! Я тогда не чувствовал себя хуже. Я чувствую себя хуже сейчас. − Как думаешь, часто ли ты сам принимал решения? − Не всегда. Но если я хотел принять своё решение, я в этом себе не отказывал. − Я спросила, принимал ли ты решения, потому что до этого ты сказал: «Я жил не как хотел». И потом ты заметил, что твоя жизнь изменилась, и ты не можешь быть счастлив после расставания с этим человеком. Но когда я спросила, из-за него ли твои трудности в жизни, ты довольно уверенно опроверг это. Вдобавок, ты говоришь, что чувствуешь себя хуже сейчас. Но ты так же говорил, что тебе было плохо и раньше. − Я не знаю, − шепчет Исак хрипло. − Я лишь знаю, что всё звучит хуже, чем было на самом деле. Камилла вновь не настаивает на уточнениях. − В какой период ты начал болеть? Как думаешь? − Когда ещё был с ним. Вы хотите сказать, что я ещё тогда жил неправильно, и мне уже тогда стало плохо. И я должен был уйти… − Помни, я ничего не пытаюсь тебе сказать. В начале сеанса ты признался, что пришёл сюда, потому что хочешь просто вырваться из замкнутого круга. Я не думаю, что это первопричина. Это следствие. Пауза. − Домашнее задание, Исак. Попытаться вспомнить, когда у тебя появились первые признаки недугов. . − Все твердят: «то, что случилось — ужасно». Меня пробирает такая злость. Это какое-то слишком приземлённое описание. Этого недостаточно для того, что произошло, − Махди смотрит себе под ноги. Затем сжимает кончиками пальцев виски. — Я буквально раздавлен. Лестница, на ступеньках которой они с Исаком сидят, пустует в это время. Занятия давно закончились. − Он недавно заменил кардиостимулятор. Но тот отказал. Он умер почти мгновенно. Стимулятор какое-то время пытался ему помочь, но остановившееся сердце не сумел запустить. − Кто рассказал? — глухо спрашивает Исак. − Да все знают уже. Он согласен с Махди — эти разговоры вокруг оскорбительны, они пачкают память о человеке. Исак предпочёл бы наложить на имя Карлсена табу и отдать ему честь тишиной. Но ещё он знает, что профессор не обиделся бы на болтунов. Он был слишком хорошим человеком. − А откуда ты знаешь, что похорон не было? − Тоже болтают, − говорит Махди. — После кремации жена увезла прах в Копенгаген. Это его родина. Исак не знал. Он много не успел узнать. − Ты был его любимчиком. − Я так плохо успел с ним познакомиться, − озвучивает Исак свои мысли: ему неловко от заявления Махди. − Мы знали важное: он был лучшим из нас. Хотя, так, наверное, почти о всех умерших говорят. Чёрт возьми, мы тоже сидим тут и болтаем о нём слишком приземлённо. Я просто хотел сказать, он был таким позитивным, таким улыбчивым. А на самом деле вёл борьбу, о которой мы не догадывались. − Никогда не знаешь, что чувствует человек на самом деле. Махди грустно смотрит на Исака и долго решается. − Мне жаль, что я сорвался на тебя тогда. − Забудем. − Да. Просто извини за всё, что я наговорил. Если мне плохо и трудно, это не уменьшает чужую боль. Ты был прав. Исак поджимает к себе ногу. − Я тоже должен извиниться. Я в самом деле мало спрашивал о том, что ты чувствуешь на самом деле. − Да я… − Махди отмахивается. − А что ты мог спросить? Как правильно задать этот вопрос? Как у человека спросить о боли? Я просто сорвался на тебя. − Я тоже сорвался. − И я сказал плохо о… ты знаешь. Уголки губ Исака дёргаются. Махди всё ещё стесняется произносить имя Эвена. Но это его даже забавляет. − Знаешь, я тогда жаловался, как я одинок… Это звучало несправедливо. Конечно же, я не один. У меня есть друг, который меня очень поддержал в своё время. − Я знаю, что друг и родитель − не одно и то же. Я тебя ещё тогда понял. Так что… − Нет. Я правда ценю тебя. Знаю, мы почти не пересекаемся за пределами универа. Но то, что есть у нас здесь, я бы не хотел терять. И ни на что бы не променял. Они смотрят друг на друга. Улыбка растягивает губы Исака сильнее. Махди тоже улыбается. − Мы разговариваем как в сопливой драме о становлении подростков. − И эта сцена — сентиментальная манипуляция зрителем. Они смеются. − На мою роль взяли бы великовозрастного актёра. Нацепили бы на него бейсболку козырьком назад. − На мою взяли бы белого. На лестничном пролёте ниже слышится шум. Исак и Махди готовятся встать и пропустить кого бы там ни было. Но никто так и не поднимается. − Помню, как ты в первый день учёбы подошёл ко мне, потому что у меня были «клёвые кроссы», − вспоминает Махди. — «Классные кроссовки. Привет, кстати». Я тогда подумал, что за чудик. Но вслух сказал: «Спасибо. Привет». − Но они и правда были клёвые. Красные найки. − Я не догадывался, что можно начать с кем-то дружить просто с фразы о кроссовках. − Где они сейчас? − Им полтора года. Они за это время превратились в дерьмище. − Найки так испортились. − Всё хуже и хуже делают. Они снова смеются. Какое-то время Исак опасается завести важную тему. Они с Махди только что помирились, и он не хочет ничего разрушить. Но не спросить − значит снова остаться равнодушным. К тому же, Исаку в самом деле хочется знать. − Как мама? − Она в Финляндии. Вроде сможет остаться. Ей дают работу. Там хорошая социальная поддержка. И теперь нам будет проще видеться. − Здорово! — Исак поворачивает голову. − Правда, это круто, что у неё всё получилось. Я рад. − Спасибо. В следующий раз съездим вместе? − С удовольствием. Совсем недавно Исак начал чувствовать, что круг, по которому он шёл так долго, вдруг накалился, завибрировал от движения. И Исак останавливается. Он был уверен, смерть, с которой он мало сталкивался в своей жизни, встряхнёт его. Но она лишь заставляет его замереть. − Наша ссора была такой тупостью. И в день, когда наш любимый препод умер, мы вновь заговорили. И теперь сидим и радуемся, как… Как будто его смерть — цена всего. Я просто хочу сказать, это так несправедливо… Почему именно сейчас? − Может сейчас самое время, − вставляет Исак. − Как бы сопливо это ни звучало, мы не вечны. Никогда не знаешь, с кем не успеешь поговорить завтра. Профессор дал нам последний урок. Они пожимают руки, как прежде похлопывая друг друга по плечам.