Принадлежать ему

Стоя у раковины, он громко смеялся, запрокинув голову. Ей захотелось накричать на него, ударить его, разбить вазу об его голову. Но, черт возьми, у него такой красивый смех. Такой звучный, несравнимый. И в том, как закрывает глаза, когда смеётся, — есть в этом нечто чарующие, восхитительное. Хазан не знала, что можно влюбляться в одного и того же человека раз за разом. Что можно полюбить человека целиком, и с каждым днем влюбляться в детали. Влюбляться в смех, в улыбку. В манящие глаза, зазывающие в свой омут. В вены на руках, в длинные ресницы. В то, как он ходит, как говорит. Что можно влюбится в сотый раз, увидев его в гневе. Увидев его усталым, грустным, веселым. — Хазан, — позвал он её, все ещё не прекращая посмеиваться. Аккуратно взял вазу из её рук и поставил на столешницу, — Идём, — он повёл ее в зал и посадил на диван, взяв её ладонь в свою. — Ты в порядке? — спросил он её своим голосом. Этим самым, за которым она готова следовать хоть на самый край земли. Он смотрел ей в глаза. И в этот момент ей хотелось, чтобы время остановилось. Чтобы они всю вечность сидели на этом диване, в этой полутёмной комнате, чтобы он держал её руку и вот так смотрел ей в глаза. Будто она для него всё. Но ведь это не так. Это он для нее все, — вдруг осознала она. — Хазан? — нахмурился он, не дождавшись от неё никакой реакции. Она все ещё была пьяна. Сильно так пьяна. — В порядке, — быстро закивала она, но у неё закружилась голова. Свободную ладонь, которую не держал Ягыз, она приложила ко лбу. — Ай, голова закружилась, — пожаловалась она, сделав жалостливый взгляд. — Конечно будет кружится, — он отпустил её руку, желая также приложит её к её лбу. Мало ли что, может температура. Но он не успел и поднять её: она схватила его за эту самую руку, возвращая на место. Не хочет что ли, чтобы он прикасался к ней? Тогда почему не отпускает руку? — Хазан, послушай, я понимаю, тебе больно, но не стоило так напиваться. То есть, все наладится… — Ничего ты не понимаешь. Не понимаешь, как мне больно, — рассердилась она, отпихнув его руку и поворачиваясь к нему боком. Откинувшись на спинку дивана, она крестом сложила руки на груди, — Ты даже представить себе не можешь, насколько мне больно. Он прикрыл глаза на секунду: ему было так же больно, как ей. Ему было больно видеть, как больно ей. — Знаешь, эта любовь не принесла мне ничего хорошего, — горько призналась она. Он молчал, давая ей возможность высказаться. Может, послушав ее, он найдёт способ помирить её с братом. Может, тогда она будет улыбаться, — Я думала, что если буду держаться на расстоянии, то всё пройдёт. Что станет легче. Но не стало. С каждым днём все больнее. С каждой минутой я чувствую, как что-то внутри меня бьется, разбивается, — на её глаза навернулись слезы. Он на мгновение позволил себя мучительно искривить губы, — Я так хочу видеть его, слышать его голос, быть рядом с ним, прикасаться к нему, — это было невероятно странно. Она признавалась в своих чувствах к нему, но он не знал, что она говорит о нем. Так странно было говорит Ягызу, что она любит Ягыза, но при этом не говорить, что она любит именно Ягыза. Так странно признаваться ему в любви, зная, что он не узнает, что ты любишь его всеми кончиками пальцев. Она совсем запуталась, пьяный мозг не способствовал адекватному мышлению, но и не глушил ни любовь, ни боль, — Но я знаю, что нельзя. Нельзя. Я так ненавижу это «нельзя», — он тоже ненавидит, — Если бы не оно, если бы не было этого проклятого «нельзя»… Хотя что было бы, если бы его не было? Мы бы все равно не были вместе. — Хазан… — Мне так больно. Иногда я думаю, что лучше вовсе не любить, чем любить так сильно. Иногда я думаю, что давным давно сошла с ума, ведь здоровый человек не может так любить, — он отвернулся, как и она. Они вместе смотрели на стену напротив. Это так странно: человек, которого ты любишь, рассказывает тебе о том, что он невероятно сильно любит другого. И больно. Странно больно. До боли странно. — Почему… Почему вы не можете быть вместе? — он не знал, смог ли убрать из своего внезапно охрипшего голоса боль. У него не было сил вслушиваться в него, не было сил контролировать себя — Не можем. Ты не понимаешь?! Не можем! — вскочила она, смотря на него. В глазах слишком отчётливо была видна му’ка, по щекам катились слезы, — Все, слышишь, все против этого! Все! Наши семьи против, он против! Я против! — кричала она, он тоже встал, желая её успокоить. Он совсем перестал понимать, что происходит: с чего это она взяла, что все против их с Синаном отношений? — Хазан, послушай, он сделал тебе что-то плохое? Поэтому вы не можете быть вместе? — спросил он, держа её за плечи. Если это окажется правдой — он не пожалеет брата. — Нет! Он не сделал ничего плохого! Это я! Я во всем виновата! — она оттолкнула его, хватаясь руками за голову. Голос у неё дрожал. Она не переставала плакать. Видеть её такой было невыносимо. Будто кто-то голыми руками рвал его сердце, ломал его рёбра, — Это всё мое сердце! Оно виновато! Глупое сердце… Глупая Хазан! — она вся тряслась, дрожала. Рыдала. Кричала. Он чувствовал, как она ломается. И в этот момент он ненавидел Синана. Всей душой ненавидел, — Ягыз, у меня темное, прогнившее, плохое сердце! Слышишь? — он протянул к ней руку. Хотел обнять, утешить, разделить её боль на двоих. Но она отшатнулась и начала пятится от него. — Хазан, у тебя не плохое сердце… — Плохое. Ты должен ненавидеть меня. Слышишь? — прошептала она, затылком врезаясь в стену, — Ты должен меня ненавидеть, — она скатилась вниз, обняла руками колени. Закрыла глаза. Он медленно подошёл к ней. Присел рядом. Протянул руку к её лицу. И резко отдернул. Нельзя, — Но меня не будет, если ты будешь ненавидеть меня. — Хазан, я никогда не смогу тебя ненавидеть. Слышишь? Никогда. — Сможешь. Когда узнаешь, что я наделала — сможешь. — Послушай, Хазан, я не знаю, что произошло между тобой и Синаном. Но я уверен, что все будет хорошо. Вы обязательно помиритесь, — говорит он, переступая через свою боль, через свои чувства, — Никто не против ваших отношений. Синан любит… — Да причём здесь Синан?! — недоуменно кричит она. Он застывает на пару секунд. — То есть, как? Мы… Мы сейчас разве не о Синане говорим? — всё никак не могло уложится в его голове. Если она сейчас не о его брате, то о ком? Что вообще происходит? Она что, влюбилась в кого-то другого — пришла ему в голову мысль и его внутренности будто облили ледяной водой. Будто по венам потекло раскаленное железо. Он и не знал, что её слова могут сделать ему ещё больней. — Мне уже надоело, что ты постоянно толкаешь меня в объятия своего брата! — теперь её в глазах полыхал гнев, голос дрожал не от боли, но от злости, — Не понимаешь что ли?! Не хочу! Твоего брата не хочу! Нет, нет, нет… Она не может… Не может разлюбить его брата и полюбить кого-то другого. Не может так сильно полюбить чужого мужчину, что расстанется с Синаном и будет пить, как не в себе. Не может же? Как… Как он, черт возьми, будет делить её с чужим мужчиной, если он с трудом видел её рядом со своим братом?! — Как? — единственное, что он смог вымолвить. Жалкое «как». Едва слышимое. Но она услышала. — Как?! Что «как»? Да вот так! — она несколько раз отряхнула ладони друг об друга, — Всё кончено! Я не люблю Синана! Не хочу его! Мне противно, когда он меня обнимает, когда трогает! Я не хочу быть с ним! Я другого хочу! — она давно вскочила на ноги и теперь кричала на него, склонившись к нему. Он и не смотрел на нее. Не смог. Смотрел на свои дрожащие ладони. Слышал, как разбивается его сердце. Как что-то внутри ломается, выворачивается наизнанку. Ему казалось, что кто-то топчет его, избивает, сдирает с него кожу заживо. Она полюбила другого. Разлюбила его брата и полюбила другого. Того, чьего имени он даже не знал. Кого-то другого. Кого-то чужого. Сейчас ему наплевать на брата. На семью. На всех. Он просто сгорал от боли. Тонул от любви. Его любимая любит другого. Его рвало изнутри. Топило, сносило. Уничтожало. Сейчас не было бывшей его брата. Была его любимая. Девушка, в которую он влюблён и которая влюблена в другого. Она снова опустилась рядом с ним. — Видишь, теперь ты меня ненавидишь, — дрожащим, полными агонии голосом сказала она. У него был такой же взгляд — полный боли, мучений, агонии, что сжигала их обоих. — Ненавижу… — не думая повторил он. Ненавидит? Нет, тихо рассмеялся он, даже сейчас он не мог ненавидеть. Даже сейчас, будь он проклят, он любил ее каждой клеточкой своего тела. Она вздрогнула. Она вдруг подумала, что вот так потеряет его. Потеряет, признавшись ему в любви. Он… Он теперь ненавидит её. Она больше не услышит, не увидит его. Она не знала, что ей может стать больнее, чем было. До этого она испытывала лишь сотую боль часть той боли, что испытывает сейчас. Она чувствовала, как задыхается. Пускай. Пускай не любит её, пускай не будет рядом с ней. Пускай она его больше никогда не видит, пускай она тоскует по нему всю жизнь в одиночестве. Она вынесет это. Но она пропадёт, если он будет ее ненавидеть. Не будет ее, если он будет чувствовать к ней ненависть. Из головы совсем вылетело, что она не признавалась ему в любви. Что он не знает о её любви к нему. — Ягыз. Ягыз, послушай, — она нервно взяла его руку в свою. Он никак не отреагировал, продолжая смотреть в никуда сломленным взглядом. Она не переставала плакать, — Я клянусь… Клянусь, никто об этом не узнает, никто не поймёт. Я… Вот увидишь, я никак не буду тебе мешать. Ты даже сам не будешь этого замечать. Я ни за что не встану между тобой и Фарах. Не дам повода усомнится в тебе. Это только моя вина! — он все же повернул к ней голову, не понимая, что и зачем она ему говорит, — А хочешь, я уеду? Больше не появлюсь в твоей жизни, — он судорожно вздохнул: больше не появится в его жизни? Она что, его добить решила? — Только прошу тебя, прошу, пожалуйста, не ненавидь меня, ладно? Всё, всё сделаю! Всё, что захочешь сделаю, только не ненавидь меня! — с каждой секундой она сильнее сжимала его ладонь, но ни он, ни она не замечали этого. — Не говори так. Я ведь говорил, что никогда не смогу тебя ненавидеть, — попытался улыбнуться он, но не вышло. Да и не имеет он права вмешиваться в её жизнь. С чего это вдруг для неё стало так важно его мнение? Они замолчали вдвоём. Секунды, минуты, может часы молчали. Держась за руки молчали. Сгорая, задыхаясь молчали. Молчали, когда хотели кричать о том, как сильно любят. Она полюбила другого. До смерти полюбила другого. Зря он остался здесь. Было бы лучше, если бы сейчас он лежал в своей постели, думая о ней, лелея её образ в своей голове, не зная горькой правды. Он не любит её. Он чуть было не возненавидел её за её любовь к нему. Зря она призналась. Зря. Если бы она не была такой глупой, то они бы остались друзьями. То она бы смогла быть рядом, чувствовать его рядом. — Я пьяна, знаешь, да? — вдруг горько усмехнулась она, разрезав болезненную тишину. — Знаю, — также горько отзывается он. — А пьяные не контролируют себя, да? Он повернулся к ней, недоуменно смотря: — Да. Хазан, к чему это? Она пожала плечами: — Мне сейчас так больно. Может, напьёмся вместе?