Обычный школьник!

Воздух у подножия Чёрных Пиков был тонким и колючим, словно сама тьма здесь кристаллизовалась в холодный ветер. Команда продвигалась вперёд с новой осторожностью — после Рощи что-то внутри них сдвинулось, связи окрепли, но и ответственность возросла. Сефиро шел теперь не позади всех, а в центре группы. Его движения стали увереннее, крылья, теперь чуть больше, не прижимались к спине в страхе, а мягко покачивались в такт шагу. Он всё ещё выглядел существом не от мира сего, хрупким и невинным, как первый грех, но теперь в нём появилось и что-то ещё — что-то, пока похожее на смутное обещание силы, но уже будоражащее. Первым насторожился Ремул, шедший впереди в своей истинной волчьей форме. Он напрягся, шерсть на загривке встала дыбом, низкий рык замер у него в груди. — Сила… огромная сила. И… смятение. Гнев. Тоска. Идёт навстречу. Из-за поворота узкой тропы, вьющейся между острых скал, к разношёрстной команде вышел… новый противник? Сначала это была лишь тень, движущаяся слишком быстро и плавно для скал. Затем материализовалась форма — огромный трёхголовый пёс. Каждая голова размером с лошадиную, с пастями, из которых капала не слюна, а что-то вроде жидкого огня и тени. Его шкура окрашивалась в цвета вулканического шлака, а глаза — казались шестью угольками ада, пылающими в черепах. «Адский Пёс Керберус, страж врат Тартара, беглый генерал Оверлорда.» — очень вовремя возник Котлошляпс со справкой. Гарри заметил, что тот появляется лишь тогда, когда ему удобно, но не успел заговорить с ним, как розовое существо исчезло туда же в никуда, откуда и появилось. Пёс остановился в двадцати метрах от группы, все три пасти осклабились в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — О-о-о, — раздался хор голосов, грубых, но с игривыми нотками. — Кто у нас тут? Стая заблудших овечек у самых врат? Или… ох, это же Призванный! Со своей… милой компанией. Гарри шагнул вперёд, держа палочку наготове. Драгос и Гвенивера заняли боевые позиции по бокам. Сефиро остался сзади, но его пальцы уже сжимались, готовые вызвать тени. — Керберус, — сказал Гарри, стараясь звучать твёрдо. — Что тебе нужно? — Что нужно? — переспросила левая голова. — Воздуха! Свободы! Новых впечатлений! — Надоело служить тому, кто вечно ноет о бессмертии и порядке, — добавила центральная, зевая. — А тут такой интересный светится, — закончила правая, уставившись на Гарри. — Решил посмотреть вблизи. Может, перебежать на светлую сторону? Модно же нынче. Его тон был легкомысленным, почти издевательским. Ремул зарычал громче. — Ты не ищешь свет. Ты ищешь новую игрушку. — А ты кто такой, чтобы судить, песик? — огрызнулась правая голова Керберуса. — Чувствую, ты из породы «серьёзных». Всегда всё принимаешь близко к сердцу. — Я — вожак лютоволков Ремул. И я сделал свой выбор. Не потому что стало скучно, а потому что увидел истинную суть. — Волк сделал шаг вперёд, его золотые глаза горели. — Ты же играешь в выбор. Для тебя форма — это маска, которую можно снять. И ты относишься так же ко всем контрактам вокруг себя. Но ты не прав! Керберус рассмеялся — звук походил на лязг цепей и треск костра. — О, драма! «Я — это моя суть и мой выбор!» Скучно! — Вспышка тёмного света окутала его, и на месте чудовищного пса возник… человек. Высокий, стройный, с тёмными вьющимися волосами до плеч и насмешливыми карими глазами. Одетый в стильную, слегка небрежную куртку из чёрной кожи, черные же кожаные брюки с кучей заклёпок и цепей, чёрные ботинки на высоченной платформе и контрастно ко всему остальному образу белоснежную рубашку с пышным жабо. Гарри показалось, что он уже встречал этого человека где-то, но узнавание спугнула следующая фраза Керберуса: — Видишь? Всё горе и пафос — лишь вопрос перспективы. Я могу быть монстром. Могу быть красавчиком. А ты? Ты навсегда застрял в своей мохнатой шкуре, воющий на луну. Вот и носишься со своим выбором, которого на самом деле не существует. Эти слова, сказанные с такой лёгкой жестокостью, попали в самую больную точку Ремула. Для него быть волком — не проклятие, а суть… Но это и была его клетка — клетка, в которую он был заключён с рождения в обоих мирах. Гарри знал, что Ремус всегда болезненно реагирует на упоминание о своём оборотничьем проклятье, но ему казалось, что здешний Ремул сумел отыскать собственную «точку сборки», какую-то внутреннюю опору, которой так не хватало Ремусу. Однако, похоже, Гарри ошибался. С рыком, в котором звучала вся накопленная боль одиночества и ярость от непонимания, Ремул бросился вперёд.

***

Их бой выглядел яростным и странным. Керберус, смеясь, уворачивался, превращаясь то в пса, отбрасывающего Ремула мощной лапой, то в человека, пускающего в ход изящные, но смертоносные удары теневыми клинками. Он не пытался убить, он дразнил. Дразнил неспособностью Ремула измениться, его «зацикленностью» на одной форме, на одной верности. — Расслабься! — кричал Керберус, блокируя укус и отшвыривая волка. — Мир полон возможностей! Почему ты цепляешься за свою «суть», как ракушка за скалу? Будь как я! Свободен! Меняйся! Играй! — Это не свобода! — рычал Ремул, атакуя снова. — Это бегство от себя! У тебя нет сути, нет стержня! Ты служил Оверлорду не из убеждений, а от скуки! Ты приходишь к свету не по вере, а из любопытства! Ты — пустота в красивой обёртке! Их слова бились, как клинки, и каждое попадало в цель. Гарри и другие смотрели, понимая, что это больше, чем драка. Это был спор двух противоположных способов существования в этом безумном мире. Причём, не то, чтобы Гарри мог сказать, что хоть какой-нибудь из этих способов не имел права на существование. А Сефиро смотрел и видел в них — себя. В Ремуле — свою собственную ярость и боль от «заточения» в ненавистной форме, от невозможности быть тем, кем ты был. В Керберусе — свою собственную, вытесненную жажду свободы, игру масками, легкость, с которой тот менял обличья, не цепляясь ни за одно. Но Керберус был пуст. А Сефиро — нет. В нем была большая, сложная, тяжёлая душа Северуса Снейпа. Со всей её памятью, виной, любовью и силой. Ремул, измученный и обессиленный не столько физически, сколько морально, отступил, тяжело дыша. Керберус, снова в человеческой форме, отряхнулся, на его лице играла снисходительная улыбка. — Устал, пёсик? Может, признаешь, что я прав? Жизнь слишком коротка, чтобы быть таким серьёзным. — Жизнь слишком важна, чтобы относиться к ней как к игре, — хрипло ответил Ремул. — Моя верность, моя форма, моя боль — они настоящие. Они — я. А твоя «свобода» — это просто бегство от ответственности быть кем-либо. В этот момент Сефиро, вновь вернувшаяся в свою маленькую женскую форму, вышла вперёд. Все взгляды устремились на неё. — Довольно, — сказала она, и её голос был тихим, но прорезающим ветер. Она посмотрела на Керберуса, а потом на Ремула. — Вы оба слепы. И оба по-своему правы. Она подошла к Ремулу и положила маленькую руку на его мощную, вздымающуюся от дыхания грудь. — Ты прав, — сказала она, глядя в золотые глаза волка. — Цепляться за суть, за свою истинную природу, принимать её — это не слабость. Это сила. Это то, что позволяет тебе знать, кто ты, даже когда весь мир пытается тебя сломать или переделать. Твоя верность — не клетка. Это твой стержень. И я завидую его прочности. Потом она повернулась к Керберусу. — И ты прав, — продолжила она, и в её глазах вспыхнул холодный огонь. — Меняться, не цепляться слепо за одну форму — это тоже сила. Свобода выбора. Но твоя свобода, Керберус, пуста. Потому что в её центре нет «я». Ты выбираешь не кем быть, а во что поиграть. Ты не принял свою многоликость — ты бежишь от необходимости иметь лицо. Она отступила на шаг, закрыла глаза и глубоко вздохнула. Внутри неё всё кипело — боль Ремула, пустота Керберуса, её собственные месяцы страданий и минуты озарений у источника и в Роще. — Я… я не могу быть как Ремул. Моя старая форма утеряна. Может быть, она умерла, поэтому теперь я не способна вернуться к ней, а может быть — это я выросла из неё, как бабочка вырастает из шкурки гусеницы, — Она прижала руку к груди. — Но я и не хочу быть как Керберус. Я не пустой стеклянный кувшин, меняющий свой цвет в зависимости от того, что в него наливать. Она открыла глаза, и они горели решимостью. — Я способен нести ответственность за свои решения. Я могу выбирать и оставаться верен своему выбору, не принимая ничьей стороны, кроме своей. И моя форма — это не попытка привлечь внимание, притвориться кем-либо, вписаться, стать своим или добиться чьего-то уважения или любви. Каждая из моих форм — это часть меня и моих чувств, которые я принимаю и теперь умею выносить, не ломаясь. Она выпрямилась. И начала меняться. Но это было не насильственное превращение под лучом заклятья. Это было плавное, осознанное течение… Её детские черты сглаживались, вытягивались, становясь острее, взрослее. Тело росло, становясь выше, стройнее, хотя и сохраняя изящную, почти змеиную грацию. Крылья не исчезли — они превратились в огромные, перепончатые, похожие на крылья летучей мыши, но красивые и мощные. Рога изящно изогнулись, став частью образа, а не странным придатком. Одежда из простого платья преобразовалась в тёмные, стильные одеяния, напоминающие её старые мантии, но с налётом вампирской эстетики. Через минуту перед ними стоял уже не ребёнок. Это был юноша лет семнадцати, с мраморной бледностью кожи, острыми чертами лица, длинными чёрными волосами и глубокими, тёмно-багровыми глазами, в которых светились ум, боль и невероятная сила. Северэль Снейп в своей новой, истинной форме. Полудемон, вампир, суккуб — и абсолютно сам себе хозяин. Он посмотрел на свои руки — длинные, бледные пальцы с острыми ногтями, способные и на тончайшее зельеварение, и на смертельную магию. Потом на свою команду. — Я не вернул старое. Но и чёрт с ним — с меня довольно жить прошлым! Я хочу сделать шаг в будущее. Тишина повисла в воздухе. Даже Керберус утратил свою насмешливую улыбку, внимательно разглядывая его. Ремул первым нарушил молчание. Он приблизился и, опустив голову, мягко ткнулся носом в ладонь Сефиро — жест глубокого уважения и признания. Гвенивера улыбнулась, её глаза блестели. Драгос кивнул, в его взгляде читалось одобрение. Хемайони яростно что-то записывала. А Гарри просто смотрел на него, и в его зелёных глазах светились гордость, восхищение, уважение и… Что-то ещё, что пока ещё никто из них не посмел бы назвать. — Ну что ж, — прошипел Керберус, и в его голосе впервые появилась тень настоящего интереса, а не игры. — Похоже, здесь есть с кем поговорить. И, возможно… чему поучиться. Ты не против, если я пока побуду рядом, Призванный? Обещаю, буду… присматривать за своими импульсами. Гарри взглянул на Северэля, который едва заметно кивнул. Пусть будет. Что ж, мир, где даже Адский Пёс ищет свой путь, был достаточно странным, чтобы в нём нашлось место ещё одному потерянному существу. В конце концов, после того, через что они уже прошли, ещё один член команды точно не должен был вызывать вопросов — во всяком случае не больше, чем то, как всё запуталось между теми, кто вошёл в эту команду ранее. Сефиро (Гарри нравилось называть его этим именем, потому что это позволяло ему не думать о том, что Гермиона в их родном мире прокляла бы его двадцать раз за слишком фамильярное «Север-рус») сделал шаг к Гарри. Его движение было бесшумным, полным скрытой силы. — Прости, — сказал он просто. — За то, что я отказываюсь от памяти… — Ты не представляешь, как долго я ждал этого, — Гарри засмеялся. — Эта память слишком долго мучила нас обоих, профессор. И я рад, что вы наконец готовы от неё отказаться. «Может быть теперь ты увидишь во мне просто Гарри?» — пронеслось в его голове. — «И… Что увижу я?»

***

Высоко-высоко в Чёрных Пиках, в сердце аномалии, которую искала Хемайони, дрогнула не только магическая печать, но и сама тьма. Ибо самый страшный кошмар Томного Оверлорда начинал сбываться: его бывшие слуги не просто переходили на другую сторону. Они обретали себя. И в этом обретении становились опаснее, чем когда-либо прежде.