Обычный школьник!

Достигнутый, но неоднозначный успех ритуала в источниках, сделал атмосферу похожей на натянутую струну. Сефиро стала чуть менее склонной к моментальным слезам, но её сарказм приобрёл новую, колючую глубину, а отстранённость — стала особенно заметной. Драгос и Гарри избегали друг друга, вздрагивали от прикосновений и мерили друг друга долгими задумчивыми взглядами, когда думали, что другой их не видит. Даже Гвенивера, обычно практичная и прямолинейная, теперь часто мечтательно задумывалась, глядя вдаль. Именно она нарушила молчание на очередном привале. — Вы всё делаете неправильно, — заявила она, резко обрывая спор Хемайони и Драгоса о том, стоит ли повторить эксперимент ещё раз. Все уставились на неё, но она даже не покраснела, что выдавало долгое обдумывание и полную уверенность в своей правоте. — Вы пытаетесь бороться с заклятьем, как с врагом на поле боя — силой, светом, логикой. Но то, что держит её в этой форме… это не враг. Это болезнь. Болезнь души, вплетённая в магическую плоть. А болезни лечат. Она повернулась к Сефиро. — Эльфийская магия исцеления работает не с заклинаниями, а с жизненной силой, с потоками природы. Мы не ломаем, мы направляем, убеждаем, помогаем телу (или форме) вспомнить здоровое состояние. Но твоя «болезнь» слишком тёмная и глубокая для одной эльфийской магии. Ей нужен… светильник. Проводник. И, может быть, именно поэтому сработал ритуал, что вы сделали нечто похожее. Её взгляд переместился на Гарри. — Твой свет, Гарри. Тот, что исходит не из заклинаний, а изнутри. Ты можешь быть этим проводником. Не для атаки, а для направления. Ты подсветишь путь для моей магии, поможешь ей проникнуть в самые тёмные уголки, не причиняя вреда… Гарри и Сефиро почти одновременно скрестили руки на груди, отсаживаясь друг от друга и всем видом демонстрируя, что не желают слушать продолжение, если оно предполагает необходимость друг к другу прикасаться. — Теоретически обоснованно, — кивнула Хемайони, делая новые пометки в блокноте. — Комбинированный подход: природная магия как носитель, световая воля как вектор, сфокусированные эмоции как катализатор. Но нам нужна точка приложения с высокой природной концентрацией жизненных сил. Гарри попытался было открыть рот, чтобы сказать, что он не собирается настаивать, а Сефиро явно не хочет продолжать эти эксперименты и ей, то есть ему, вполне достаточно того, что у него появилась мужская форма… Но закрыл его так же быстро, как и открыл. Не следует спорить с женщинами, твёрдо намеренными кого-то облагодетельствовать, этому его научила в своё время Молли Уизли, а учитывая, что Гвиневера — её дочь… Он поймал ободряющий взгляд Драгоса и обречённый Сефиро, вздохнул с ними в унисон и приготовился слушать, морально настраиваясь на то, что скоро ему снова предстоит трогать Снейпа. Фу, это даже звучало ужасно, и Гарри уже триста раз проклял себя за то, что в своё время решил, будто здешняя версия Снейпа может стать его лучшим воспоминанием. Вместо этого она теперь являлась ему в кошмарах (да, он абсолютно точно считал эти сны кошмарами), но хуже всего, что порой это была версия совсем не женская… — Роща Забытых Эмоций, — сказала Гвенивера, вырывая его из самобичевания. — Это в дне пути отсюда. Место, где деревья питаются не водой из земли, а остаточными чувствами — радостью, печалью, гневом. Там есть Сердцевина Рощи — Обнимашкова Ива. Её лозы… они чувствуют дисгармонию и пытаются её «успокоить», обвивая и сжимая, пока не установится внутренний покой. Это может быть болезненно, но это идеальный усилитель и фокус для ритуала. — Обнимашковая… что? — скептически протянул Драгос. — Звучит отвратительно сентиментально. — Звучит омерзительно, — мрачно добавила Сефиро. — Она точно не выжмет из нас сок, случайно перепутав с плодами? — Это риск, — согласилась Гвенивера. — Но и шанс тоже. Если мы сможем направить её силу, а не стать её жертвами. И нет, я не думаю, что она сможет перепутать нас с плодами. В худшем случае просто задушит, чтобы мы уж точно не могли дёргаться. Гарри мысленно хмыкнул — а ведь Джинни сейчас отвечала Сефиро в её же стиле. Похоже, волей неволей, но между членами отряда и правда постепенно формировалась какая-то связь, делающая их… Не просто соратниками, но близкими по духу. Это было забавно. Он перевёл взгляд на Северуса. Сейчас тот снова был в женской версии, поскольку удерживать мужскую всё-таки требовало от него энергии и постоянно изматывало… Однако он каждый раз до последнего держался, пока не начинал падать от усталости, и поэтому теперь под его глазами темнели синяки, а кожа приобрела тот самый, печально знакомый всем в Хогвартсе желтовато-зелёный цвет. — Идём, — решил Гарри. В конце концов, угробить Снейпа истощением тоже не то, чтобы походило на хороший план.

***

Роща Забытых Эмоций стала самым необычным местом, которое Гарри видел. Воздух здесь был густым и цветным: в одном месте переливался перламутром тихой радости, в другом — висел лиловый туман печали, в третьем — трещал и искрился охристый гнев. Деревья имели причудливые формы, а с их ветвей иногда капали не вода, а слёзы и вместо ветра в листьях звенел, как хрусталь, смех. Это было красиво, жутко и невероятно интимно. Гораздо, гораздо хуже, чем пар над котлом с амортенцией. — Не отпускайте свои сильные чувства, — предупредила Гвенивера, шагая впереди. — Роща может их впитать и… материализовать. Держите мысли нейтральными. Постарайтесь освободить свой разум, очистить, взять под контроль мысли и чувства… Гарри истерично хихикнул, услышав этот совет — ещё со времён учёбы у Снейпа он понял, что наука окклюменции ему не даётся, потому что упорядочивание разума совсем не про него. Должно быть, Герою положено иметь в мозгах вечный хаос. Но не только для Гарри очистить разум оказалось невозможным. Драгос, наступая на корень, вспомнил насмешку отца, и тут же из земли вырос колючий куст, шипящий холодным голосом Люциуса Малфоя: «Недостаточно, Драгос! Всегда недостаточно!» Хемайони, глядя на спину Сефиро, невольно подумала о её одиночестве, и с ветки над ними скатилась и разбилась хрустальная слеза, пахнущая полынью и старыми книгами. Сама Сефиро была бледна как полотно. Она шла, точно принцесса по шипам — роща реагировала на её внутреннюю бурю, стыд, ярость, тоску по утерянному достоинству и смущение при воспоминании об источнике. Вокруг неё вихрились полупрозрачные тени: строгий профиль Дамблдора, красные глаза Волан-де-Морта, зелёные глаза Лили… и новые — решительные зелёные глаза Гарри, надменные серые глаза Драгоса, карие тёплые глаза Хемайони и голубые, точно небо, глаза Гвениверы. Даже сила контроля разума Северуса Снейпа сейчас давала трещину. — Держись, — прошептал Гарри, беря его за руку. Это прикосновение было твёрдым и тёплым, якорем в этом безумном потоке. И Сефиро не отдернул руку, а вцепился в неё так, что острые когти впились в кожу… Гарри отстранённо подумал, что, похоже, царапать его у суккуба входит в привычку, и торопливо отмахнулся от хихиканья Котлошляпса о том, что лучше бы коготки Сефиро оставляли такие царапины на плечах и спине героя. — Ты опять краснеешь, — негромко сказал Сефиро, странно глядя на спутника. — От Драгоса заразился? — Это аллергия на трусость, — едко фыркнул Гарри, крепче сжимая его пальцы. Наконец они вышли на поляну. В центре росла Она. Обнимашковая Ива. Её ствол был толстым, шершавым и тёплым на вид, а тысячи гибких, серебристых лоз свисали с ветвей, словно струи дождя. Они медленно двигались, будто ощупывая воздух. В центре, у самого ствола, пульсировал мягкий малиново-алый свет — Сердце Рощи. — Вот, — выдохнула Гвенивера. — Ритуал прост и одновременно сложен. Нужно войти в зону её лоз, позволить им обвить нас, и… не сопротивляться. Они будут искать дисгармонию. А мы в этот момент — Гарри, я и Сефиро — должны быть в теснейшем контакте. Я буду направлять магию Рощи через себя, ты, Гарри, — своим светом будешь охранять нашу связь и подсвечивать «больные» места в магии Сефиро. А Сефиро… нужно позволить быть. Всему. Это похоже на хирургическую операцию без наркоза. — Блестящий план, — скрипя зубами, произнес Сефиро. — Всегда мечтал быть обвитым деревом-душителем в компании людей, которые меня бесят. — В следующий раз мечтай осторожнее, — фыркнула Хемайони, на миг теряя свою отстранённую маску исследовательницы. — А то однажды мы тут все домечтаемся. Гарри предпочёл промолчать. — Мы готовы прикрыть вас, — сказал Драгос, вынимая меч. Он и Ремул (в своей истинной форме) встали по краям поляны, готовые перерубить лозы, если что-то пойдёт не так. Хемайони устроилась с блокнотом на безопасном расстоянии, её глаза горели научным азартом. С лёгкой дрожью, скорее похожей на возбуждённое ожидание, чем на страх, Гарри взял за руку двух девушек, стоящих по сторонам от него, и шагнул вперёд. Этот квест он должен был довести до конца.

***

Лозы мгновенно ожили. Однако они не набросились, а нежно, почти ласково потянулись к ним. Первыми обвили Сефиро — вокруг запястий, талии, лодыжек. Она замерла, зажмурившись. Затем лозы потянулись к Гвенивере и Гарри, связывая их всех вместе в один плотный узел… Это напомнило, как когда-то давным-давно на первом курсе Гарри, Гермиона и Рон попали в ловушку дьявольских силков. «Расслабься!» — приказал себе Гарри, и к его удивлению это сработало. Вскоре они оказались стиснуты в тесном треугольнике, тела прижаты друг к другу, лица в сантиметрах друг от друга, опутаны серебристыми волокнами с ног до головы… Было тепло, плотно, невероятно неловко, но в то же время — почему-то уютно. Словно бы их троих укрыло тёплым плюшевым пледом, таким приятным и успокаивающим, что из-под него не хотелось вылезать. — Концентрируйся… на связи, — прошептала Гвенивера, её лицо было рядом с лицом Гарри, она дышала ему в губы. Тонкие руки, тоже обвитые лозами, легли на плечи Сефиро. — Чувствуй поток Рощи… он ищет боль… И Гарри почувствовал это. Через лозы в него вливался поток чистой, дикой жизненной силы — не доброй и не злой, просто живой. Он закрыл глаза и выпустил свой свет, не наружу, а внутрь их троицы, создавая сияющий контур, по которому могла течь сила Гвениверы. Лозы, обвившие Сефиро засветились изнутри. Они нашли «болезнь». Тёмные, узловатые швы, где проклятие срослось с его сущностью. Сила Рощи, ведомая волей Гвениверы и освещённая светом Гарри, устремилась туда. Это не было выжиганием, как в источнике. Это скорее походило на… распутывание? Лозы вибрировали, пытаясь разъединить сросшиеся нити. И боль в этот раз была другой. Острой, но чистой. Сефиро вскрикнул, и его крик был не женским, а низким, мужским. Его тело в объятиях лоз и людей затрепетало, начиная меняться. Рога отросли, крылья расправились, фигура вытянулась, становясь выше, взрослее… На миг они обнимали не девушку, а юношу с бледным, аристократическим лицом и чёрными волосами — отражение молодого Северуса Снейпа. Гвенивера, увидев его в сантиметрах от своего лица, ахнула от изумления. Но проклятие было коварным. Оно не просто держалось — оно защищалось. Из тёмных швов вырвались чёрные усики, похожие на щупальца, и вцепились в лозы, пытаясь их отравить. Роща застонала, и лозы сжались сильнее, причиняя боль уже всем троим. — Гарри, свет! Больше света! — крикнула Гвенивера, голос которой дрожал от напряжения. Гарри вложил в свой свет всё — память о самопожертвовании матери, о верности друзей, о надежде, что даже самые глубокие раны можно исцелить. Свет вспыхнул ослепительно, выжигая чёрные усики. И в этот момент произошло нечто. Сила Рощи, свет Гарри и воля Гвениверы слились воедино и убедили. Не сломали, а убедили часть проклятия отступить, как убеждают иммунную систему не атаковать собственные же клетки. Чёрные швы не исчезли, но стали тоньше, бледнее. А главное — связь между взрослой душой и детской формой стала не цепями, а… чем-то вроде шарниров. Лозы медленно ослабли. Изменения у Сефиро отступили, но не полностью. Он больше не возвращался в форму ребёнка или девушки, зависнув в хрупком равновесии андрогинности. Лозы окончательно отпустили их. Все трое рухнули на мягкий мох, всё ещё сплетённые в объятиях, тяжело дыша. Гарри оказался внизу, на нём лежали Гвенивера и Сефиро. Их лица были близко, губы почти соприкасались. Они смотрели друг на друга в немом шоке, их сердца бились в унисон от пережитого напряжения и странной, вынужденной интимности. Почему-то Гарри захотелось потянуться вперёд, убрать тонкую тёмную прядь, перечеркнувшую лицо Северуса, и коснуться его искусанных губ кончиком пальца. Но тот отвёл взгляд прежде, чем это странное желание успело перейти в импульс движения. — Частичный… успех, — первой выдохнула Гвенивера, отрываясь и пытаясь принять хоть какую-то приличную позу. Её уши и щёки пылали. — Контроль… ты чувствуешь? Сефиро медленно кивнул. Он поднял руку, и на мгновение его пальцы стали длинными, бледными, по-девичьи тонкими а затем детскими. — Да. Это… управляемо. Не полностью. Но по крайней мере уже не тюрьма. Скорее… неудобная одежда, которую я могу немного подогнать по фигуре. Он посмотрел на Гарри, потом на Гвениверу. В его багровых глазах не было привычной колючести. Была глубокая, немыслимая благодарность и смущение. — Спасибо, — прошептал он так тихо, что это было почти не слышно. — Вам обоим. Драгос и Ремул подбежали, чтобы помочь им встать. Руки Драгоса, помогая подняться Гарри, задержались на его плече чуть дольше необходимого. Их взгляды встретились, и в этот раз ни один не отвёл глаз. То, что они почувствовали в источнике друг к другу и к Сефиро, нельзя было игнорировать дольше. Им нужно было разрешение этой связи. Хемайони, подойдя, немедленно начала измерять ауры. — Феноменально! Уровень интеграции повысился на 41%! Форма демонстрирует признаки управляемой полиморфности! Эмоциональные показатели всех участников зашкаливают! Нужно всё записать! Но никто её не слушал. Они стояли в Роще Забытых Эмоций, опутанные уже не лозами, но новыми, куда более сложными чувствами. Гвенивера, обычно такая сдержанная, не могла скрыть дрожь в руках. Сефиро (или Северус в его глубине) смотрел на мир с новым, острым пониманием. А Гарри чувствовал, как что-то щёлкнуло в его собственной душе. В этом абсурдном мире с его клише и наложенным насильно бременем Героя он не просто почувствовал себя «нормальным», он ощутил то, чего никогда не ощущал в своём родном мире. Ни к Чжоу, ни к Гермионе, ни к Джинни он прежде не ощущал настолько сильного, почти мучительно болезненного влечения, какое вызывал в нём Сефиро. И такой острой пронзительной нежности, которую он чувствовал к Драгосу. Даже чувства к Гвенивере отличались от его прежних чувств к Джинни — словно их промыли и заново вложили в его голову, очищенные и прояснённые. Была ли это любовь? Он ещё не знал. Но Гвенивера восхищала его так, как никто иной, кроме, может быть, Хемайони. Только Хемайони принадлежала Рону, а Гвен не принадлежала никому.

***

За много миль оттуда в своей чёрной-чёрной цитадели Томный Оверлорд Лав-ю-Морд, впервые за долгое время, почувствовал не гнев, а холодное, щемящее беспокойство. Печать на одном из его самых ценных (и самых опасных, конечно) активов ослабла. И ослабила её не сила, а что-то иное. Что-то, чего он боялся больше, чем любого меча или заклятья. Что-то, что он когда-то презирал и пытался уничтожить во всех проявлениях. Что-то, чьё имя было… Любовь?