Обычный школьник!

Они отошли достаточно далеко от места битвы, выбрав узкое, легко обороняемое ущелье с небольшим родником. Ремул, вернувшийся в форму чибика для экономии сил, патрулировал верхние тропы своими чувствами. Гвенивера быстро и эффективно организовала лагерь, а Драгос, к своему удивлению, обнаружил, что неплохо управляется с костром, когда нет нужды делать это «идеально». Хемайони устроилась на плоском камне, её блокнот лежал на коленях, а перо было наготове. Она смотрела не на огонь, а на своих спутников, её взгляд был тем же, что и при изучении сложного заклинания. — Логично начать с обмена базовой информацией, — заявила она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Вы спасли меня. Мои preliminary notes предполагают, что это не было случайностью. Вы искали меня. Вопрос: с какой целью? Все взгляды обратились к Гарри. Он отложил в сторону палочку, которую чистил, отметив про себя, как забавно в новом мире разговаривает Гермиона, добавляя в свою речь не только умные слова, но ещё и какие-то странные термины на… латыни? Древнем языке этого мира? Она была забавной, хотя всё ещё совершенно точно отражала ту Гермиону, с которой Гарри когда-то сражался плечом к плечу. И никакие термины или странности её поведения не могли этого изменить. — Потому что ты — самый умный человек, которого я знаю, — сказал он просто, улыбаясь. — И в этом мире, полном искажённых истин и абсурдных ролей, мне нужен кто-то, кто видит систему, а не просто играет в неё. Мне нужно понять правила, чтобы их сломать. Мне нужна ты, Хемайони. Она слегка приподняла бровь. Его ответ явно отличался от того, что можно было ожидать (возможно, должно было прозвучать что-то вроде благодарности, жажды наживы, религиозного пыла?). Но при этом ни тени сомнения в лице Хемайони не промелькнуло: — «Знаешь»? Интересный выбор слова, учитывая, что мы не знакомы. Но эмпирические данные подтверждают вашу гипотезу о моих когнитивных способностях, так что, пожалуй, я соглашусь принять комплимент. Продолжайте. Что вы хотите знать в первую очередь? — Всё, — сказал Гарри. — Но начни с самого главного. Что ты искала в этих руинах? Что такого важного, что за тобой охотится сам Оверлорд? Хемайони откинулась назад, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь одержимости знанием. — Аномалии. Искажения магического поля мира, — начала она, и её слова полились плавным, лекционным потоком. — Мир Аркадия, согласно всем каноническим текстам и данным, должен быть стабильным. Но он нестабилен. Магия в определённых точках «заболевает», порождает уродливые формы жизни, как те тени, или искажает разум существ, подобных тому волку, с которым вы путешествуете. Официальная версия — это происки Томного Оверлорда. Но мои расчеты показывают, что искажения носят… системный характер. Они похожи на симптомы болезни самого мира, а не на раны, нанесённые кем-то вроде человека. Я ищу источник «болезни». А он, — она кивнула в сторону, откуда пришли, — очевидно, не хочет, чтобы его нашли. — Ты ищешь способ исцелить мир? — спросила Гвенивера, не скрывая уважения в голосе. — Я ищу истину, — поправила её Хемайони. — Исцеление — возможное практическое применение. Но цель — знание. Меня не интересуют битвы добра и зла. Меня интересует, почему эта дуалистическая система, навязанная нам Ками-самой и его «сценариями», даёт такие глобальные сбои. Существует гипотеза, что за границами известной карты, за Чёрными Пиками, могут находиться артефакты или места силы Древних, настоящих создателей этого мира, чьи законы Оверлорд и Ками-сама нарушили. — Ты говоришь о ереси, — мрачно заметил Драгос. — Ками-сама — наш создатель. Его воля — закон. — Закон, который явно не работает, — парировала Хемайони. — Или работает слишком избирательно. Возьмите ваш собственный статус, паладин. Вы верите в честь, свет и благородство крови. Но разве система, где сила и статус даются по праву рождения, а не поступков, является справедливой? Разве ваш отец, знаменитый паладин, не пришёл, склонив голову, к Оверлорду, когда тот победил? Это не похоже на честь и благородство, положенные паладинам. Драгос сжал кулаки, но не стал отрицать. В его памяти всплывали смутные образы: высокомерный мужчина с холодными глазами, требующий безупречности любой ценой… Луций Малефик. — Я… я буду сильнее его, — пробормотал он. — Я докажу, что честь — и в моей крови, и в моих делах. И я сделаю это, сражаясь с величайшим злом. Чтобы никто не мог сказать, что Драгос Малефик достиг чего-либо лишь благодаря своей фамилии, или не достиг ничего! Гвенивера фыркнула, но на этот раз без злобы. — Это глупо, но ясно. А я… я сражаюсь, потому что это правильно. Оверлорд и его приспешники вроде того крысиного короля отравляют леса, убивают души животных и выжигают земли. Они — болезнь. А я — целительница. Я буду защищать свой дом, даже если для этого придётся выйти из леса и водить компанию с людьми, — она бросила быстрый взгляд на Гарри и Драгоса, — которые вечно лезут куда не надо. — Благородные цели, — прошептал Ремул, греясь у огня. — Я воюю за свою стаю. И за того, кто увидел в чудовище страдающее существо и дал ему шанс. В этом есть… истинная сила. Наступила пауза. Огонь потрескивал. Затем Гарри задал самый главный вопрос, глядя на Хемайони. — Ты сказала, что Оверлорд — часть проблемы, но не её источник. Расскажи о нём. О том, что он сделал с миром. Говорят, он победил, осуществил свои тёмные фантазии. Почему же мир не стал… ну, не знаю, «счастливым» для него? Или стал? Хемайони нахмурилась, как будто вспоминая что-то неприятное. — Томный Оверлорд Лав-ю-Морд… Он пришёл к власти, свергнув старые королевства под лозунгами порядка, могущества и «освобождения» магии от предрассудков. Он победил. Установил свою власть. И… ничего не изменилось. Вернее, изменилось к худшему. Страх стал законом. Интриги и доносы — нормой. Магия, вместо того чтобы служить прогрессу, застыла в попытках создать ещё более устрашающих солдат или более изощрённые пытки. Он не построил нового мира. Он просто заморозил старый в состоянии вечной войны со всеми, кто не с ним. Его «счастливое будущее» — это будущее, где он один на троне из костей, взирающий на бескрайнюю, мёртвую от страха империю. Это не триумф. Это патология в масштабе цивилизации. Из темноты за пределами круга огня раздался тихий, горький голос. Говорила Сефиро. Она сидела, обхватив колени, её крылышки были безвольно опущены. — Он боится, — сказала она, и её детский голосок звучал с древней усталостью. — Он всегда боялся. Больше всего на свете — небытия, забвения, обычности. Его идеал — это вечное, застывшее «я» в центре вселенной, где ничто не может угрожать, ничто не может измениться. Он говорил о величии, о чистоте крови, о магии как о высшем праве… но это всё была ложь. Прикрытие для панического, детского страха смерти. Он окружил себя подобострастными слугами, сильными, но ограниченными, которые не могут бросить ему вызов. Он создал систему, где самое большое преступление — это думать иначе. Это не тирания сильного. Это тюрьма, построенная трусом для самого себя. Все смотрели на неё, зачарованные и потрясённые. Гарри поёжился, понимая, что Северус, сам того не помня, говорит не только об Оверлорде. Том Риддлл, в прошлое которого Гарри когда-то пришлось погрузиться по указу Дамблдора… — Как ты… откуда ты это знаешь? — тихо спросил Драгос. Сефиро покачала головой и углубилась в тень, отказываясь говорить дальше. Гарри взмахом руки остановил Драгоса, попытавшегося было последовать за ней, а затем вздохнул: — Она права. И я теперь понимаю, почему Том проиграл… Потому что он не способен выиграть, в каком бы мире мы ни встречались. Гвенивера и Хемайони посмотрели на него с вопросом во взгляде, Драгос растерянно кивнул, но больше ничего объяснять Гарри не стал. Однажды они вспомнят и поймут… Или не поймут. Но это должно случиться не сейчас. Разговор постепенно затих, исчерпавшись. Одна за другой, уставшие от битвы и тяжёлых мыслей, фигуры начали устраиваться на ночлег. Драгос взял первый дозор, гордо встав у выхода из ущелья. Гвенивера, свернувшись калачиком у камня, почти мгновенно уснула с ловкостью лесного жителя. Хемайони ещё некоторое время что-то писала в блокноте при свете магического кристалла, прежде чем и её глаза сомкнулись. Ремул дремал, положив нос на лапы, но его уши не переставали двигаться. Гарри не мог уснуть. Он видел, как маленькая фигурка Сефиро выскользнула из лагеря и исчезла за поворотом тропы. Подождав несколько минут, он бесшумно последовал за ней. Он нашёл её наверху, сидящей на небольшом выступе, с которого открывался вид на долину, погружённую в серебристо-синий свет луны. Она сидела, свесив ноги в пропасть, и казалась не девочкой, а очень старым, очень уставшим существом. — Ты не должен был следовать за мной, — сказала она, не оборачиваясь. — Должен, — возразил Гарри, садясь рядом, но на почтительном расстоянии. — Ты часть команды. Пусть и самая… загадочная. Она горько усмехнулась. — Команда. Смешно. Палантин, ищущий славы, эльфийка, защищающая природу, волк, платящий долг, гений, ищущий истину… и я. Что я делаю здесь, Гарри? Что я могу им дать, кроме неприятностей и воспоминаний о том, кем я должен был быть? — Ты уже дала им больше, чем думаешь. Сегодня ты спасла всех нас своей магией. А раньше… раньше ты спасал меня много раз. Хотя и делал вид, что ненавидишь. Она резко обернулась, её багровые глаза широко раскрылись. — Что… что ты говоришь? — Я говорю о Северусе Снейпе, — тихо сказал Гарри, глядя прямо на неё. — О человеке, который играл двойную игру, рискуя жизнью. Который дал мне Патронуса, когда я отчаялся. Который защищал меня, даже когда каждый мой взгляд был полон ненависти к тебе. Потому что ты дал обет. Потому что ты любил. Потому что в глубине души ты всегда выбирал сторону света, какой бы мрачной ни была твоя маска. Ты этого не помнишь, но я помню, Сефиро. И я ценю. Сефиро-Снейп замерла. По её бледным щекам, впервые за всё время, потекли настоящие, немые слёзы. Не слёзы девочки, а слёзы взрослого мужчины, несущего неподъёмный груз. — Как… как ты можешь это знать? Никто… никто не должен такого помнить. Ками-сама… — Ками-сама — невнимательный творец, — сказал Гарри. — Он перенёс наши души, наши сущности, но не дал нам новые роли в своей идиотской пьесе. Я помню всё. И я вижу вас, профессор. Под этой… новой оболочкой. Наступило долгое молчание, прерываемое лишь сдавленными всхлипами. — Я… я просто пытался стать заметным, — наконец выговорила она, голос сорвался на хрип. — Его идеалы… они были такими ясными, такими заманчивыми для мальчика из трущоб, презираемого за кровь и бедность. Сила, уважение, контроль над собственной судьбой… Он обещал мир, где ум и сила значат больше, чем кровь и предрассудки. Но это была ложь. Он использовал это. Использовал нас. А когда я понял, что потерял единственное настоящее чувство в этой фальшивой жизни… было уже слишком поздно. Я застрял. В долгу, в вине, в роли, которую сам для себя выбрал. Она вытерла лицо рукавом, смотря в пропасть. — И теперь… теперь это. Самая последняя, унизительная шутка судьбы. Я не просто забыл твой мир, Герой, став кем-то иным в этом. Я застрял в таком… в этом теле! — её голос дрогнул от бессильной ярости. — Я пробовал. Клянусь всеми демонами этого ада, я пробовал обратить вспять трансформацию, вернуть себе хоть тень прежнего облика. Но магия мира… она смешала мою сущность с шаблоном «суккуба-цундеры», и теперь это часть меня. Я не могу изменить это. Я — эта плаксивая, нелепая девочка-монстр! А что, если я и правда всегда был лишь этим существом, которое не заслуживает ни внимания, ни уважения, ни любви?! Что, если это правда?! Гарри слушал, и в его сердце, к его собственному удивлению, не было ни злорадства, ни насмешки. Только странная, глубокая жалость и понимание. Он знал, каково это — быть запертым в роли, которая тебе не по душе. И, кажется, теперь он наконец-то до конца понимал Снейпа. — Знаешь, — сказал он наконец. — Может, это и не так уж плохо. — Что? — она снова посмотрела на него, а её глаза полыхнули яростью. Крылья приподнялись, клыки оскалились в злой гримасе… — Ты всю жизнь прятался под маской злодея, циника, человека без эмоций. А теперь… теперь у тебя нет выбора. Ты выглядишь хрупким. Уязвимым. Люди (и не только) хотят тебя защитить, как сегодня Драгос. Они видят не мастера ядов и шпиона, а потерявшегося ребёнка. Это даёт тебе новую перспективу. И, — он позволил себе лёгкую улыбку, — признай, все любят детей. Так что ты вполне можешь пользоваться тем, что твоя нынешняя форма… ну, милая. Может, это именно то, что заставит наконец всех увидеть твою ценность и признать твою силу. Сефиро смотрела на него, её гнев постепенно таял, сменяясь изумлением и чем-то похожим на слабую надежду. — Ты… ты самый невыносимый, безнадёжный, идиотски оптимистичный ученик, которого я когда-либо имел несчастье знать, Поттер. — Спасибо, профессор, — ухмыльнулся Гарри. — Стараюсь. Она снова отвернулась к долине, но теперь её плечи были не так напряжены. — Что мы будем делать? — спросила она тихо. — Будем идти дальше, — сказал Гарри. — Найдём способ починить этот сломанный мир. Вернём всем память. И тогда… тогда посмотрим. Может, Ками-сама даст тебе скидочку на обратную трансформацию. А может, ты обнаружишь, что быть девочкой-суккубом с характером цундеры и силой легендарного волшебника — не такая уж плохая комбинация. Он встал, отряхиваясь. — Иди спать, Сефиро. Или Северус. Как тебе удобнее. Завтра будет долгий день. Нам предстоит добраться до Чёрных Пиков и выяснить, что же там такого нашла Хемайони, чего так боится наш общий старый знакомый в чёрном замке. Он ушёл, оставив её одну под луной. Она сидела ещё долго, глядя на звёзды, которых не было в небе над английским графством. На её лице, наконец, не было ни слёз, ни маски. Было лишь задумчивое, сложное выражение человека, который после долгих лет нашёл кого-то, кто принимает его вместе со всеми его отражениями. И в этой тишине Сефиро прошептала одно-единственное слово, обращённое в никуда: — Спасибо.