Обычный школьник!

Казалось, что двое членов команды просто растворились бесследно. Не было записки, не было магического следа — Керберус знал, как скрываться. На их спальниках лежали только скомканные одеяла. Никто, ни Хемайони с её поисковой магией, ни Сефиро, способный видеть магические потоки, ни даже Гвенивера, имевшая неимоверно тонкий нюх, не смог уловить ни одной ниточки, которая бы вела к беглецам. Паника, навалившаяся на Гарри, была мгновенной и жгучей. Все мысли о вчерашнем вечере и все сомнения выбило из головы, точно ударом молнии, заставляя задохнуться от растерянности и ужаса… Сефиро коснулся его руки, а Хемайони обняла, резко, так же, как делала в этом мире всё. — Я знаю, они не хотят ничего плохого, — её голос звучал успокаивающе, а тёплые ладони и сила, с которой она прижимала его к своей груди, не позволяли сконцентрироваться на панике. Против воли Гарри сосредоточился на чувствах, и это помогало. — Ремул не ребёнок. Он не ушёл бы просто так, — негромкий голос Сефиро тоже действовал успокаивающе, заставляя включить голову и собраться. Тем более, что для Снейпа было удивительным в этот раз встать на сторону тех, кого он ненавидел, и это удивление оказалось сильнее паники. — У них с Керберусом была сильная связь, — с лёгким сомнением произнёс Драгос, тоже подходя к Гарри и глядя на Хемайони с легким отблеском ревности во взгляде. — Я не хочу сказать, что кто-то из них предатель. Только то, что нам следует быть осторожными. Гарри закрыл глаза, пытаясь отогнать вновь накатившую волну страха. Он не боялся предательства, он боялся того, что двое очень важных для него людей могут попасть в ловушку… Из-за него. Из-за того, что в этот раз он слишком долго думал, прежде, чем действовать. «Доверяй своим инстинктам, Гарри», — сказал бы ему Сириус. Настоящий Сириус. — Керберус не предатель, — твёрдо сказал Гарри, открывая глаза. — И Ремул с ним не из-под палки. Они ушли, чтобы… попробовать что-то сделать. Сами. Потому что мы зашли в тупик. Но я боюсь, что их самих могли обмануть, и что вся эта история с Сириусом — одна большая ловушка. — А если нет? — спросила Хемайони, и в её голосе зазвучала научная любознательность, перевешивающая страх. — Если это часть процесса? Если их уход — это и есть катализатор? Два «звериных» аспекта, ушедшие разрешать конфликт «в стае», без нашего человеческого вмешательства? — Они оба — существа инстинкта, — тихо добавила Гвенивера, и в её голосе звучало странное понимание. — Мы пытались решить это логикой и магией. А они… возможно, пытаются решить это иначе. Через действие. Через эмоции. Мы можем отправиться за ними, но давайте дадим им шанс? Это было рискованно. Глупо. По всем канонам — наивно. Но это было их решением. Решением команды, которая предпочла верить в связь, возникшую у костра, а не в логику страха. Гарри кивнул, и, выпутавшись из объятий Хемайони отпустил руку Сефиро, которую всё это время сжимал, инстинктивно ища опору. Решение было принято. Они собрались быстро. И, выходя из ворот Хоггвилля под неодобрительными взглядами стражей, Гарри поймал себя на мысли, что впервые за долгое время он не думает о том, что этот мир искусственный. Кажется, он всё-таки начал его принимать.

***

Они нашли пропажу там же — у заброшенной мельницы. Но на этот раз Керберус не прятался в тени. Он стоял прямо перед серебряной клеткой, в своей истинной, трёхголовой форме Адского Пса. И говорил. Говорил тихо, без злости, почти с мольбой. — …и каждый раз, когда я выбирал легкий путь, когда я смеялся над правилами и убегал от долга, я чувствовал, как ты смотришь на меня. Даже когда тебя не было рядом. Как будто моя собственная совесть носила твое лицо. Сириус внутри клетки стоял, прислонившись к прутьям, его серебряный рог был приглушён. — Потому что ты был мной. Моим желанием бунта, моей надеждой сбежать, моей трусостью, которую я ненавидел! — А я ненавидел тебя за твою упрямую, самоубийственную честь! — голос Керберуса дрогнул. — За то, что ты взял на себя вину за всё: за отца, за мать, за Регулуса… за Джеймса. Имя, как нож, разрезало ночную тишину. Сириус вздрогнул, как от удара. Керберус вскинул голову. — Да, за Джеймса. Мы оба знаем. Мы оба были там. И оба совершили ошибку, которая разрушила наши жизни! Я решил сбежать, ты — выбрал долг, который посчитал более важным. Но мы оба были полными кретинами, которые бросили своего крестника и предали всех, кто нам доверял! Ремул, сидевший между гигантской лапой пса и клеткой, тихо завыл. Это был звук такой острой, мучительной скорби, что у Гарри, наблюдающего из укрытия со всей командой, сжалось сердце. Это был вой одинокого волка по своей стае. — Замолчи, — прошептал Сириус, но это не было приказом. Это была просьба. — Нет, — сказал Ремул, поднимаясь. Он впервые с того момента, как Гарри встретил его, вдруг принял человеческий облик, встав между двумя Сириусами так, чтобы видеть их лица. — Вы будете слушать. Меня, а не друг друга, потому что я единственный, кто любил вас обоих! Всю вашу жизнь! Всю свою жизнь! Даже когда вы не любили сами себя… Сириус и Керберус уставились на него. — Я знал Сириуса, который смеялся до слёз и был готов на безумства ради друзей. И я знал того, кто грыз себя изнутри за каждую ошибку, кто строил из себя циника, чтобы скрыть рану. Я знал тень, которая маячила на краю его души — ту, что хотела всё бросить и сгореть. И я любил вас обоих, — Ремул повернул голову к Керберусу, — Всегда, что бы ты ни совершал. Но я верил тебе… Когда должен был верить в тебя! — Ты не понимаешь, — с трудом выдавил Сириус. — Он — всё самое плохое во мне. Трусость. Гнев, который я не способен сдержать. Низость, заставлявшая меня травить тех, кто слабее, чтобы почувствовать себя на их фоне лучше. Его нельзя любить! — А ты — всё самое мучительное, — тихо ответил Керберус. — Чувство долга, которое душит. Вина, которая съедает заживо. Желание умереть героем, чтобы наконец заткнуть голоса в голове. Разве можно любить тебя? Ремул шагнул вперёд, его золотые глаза горели в темноте, а спокойное обычно лицо исказилось яростью. Гарри никогда прежде не видел его таким злым и… таким прекрасным? — Вы оба — полные кретины, несущие пафосную чушь! И одинаково плюющие на чужие чувства, потому что каждый из вас — эгоист, думающий лишь о себе! Ты помнишь, кто я, Сириус? — Ты… ты оборотень. — Да! — выкрикнул Ремул, и Гарри показалось, что он сейчас ударит Сириуса, стоящего за решёткой. — И я ненавидел себя! Долгие годы, пока не встретил тебя, того, кто принял меня. Кто смотрел на монстра в лунную ночь и видел не чудовище, а друга. Кто смеялся над моей осторожностью и таскал мне шоколад, чтобы прогнать холод после превращения. Ты. Весь ты. Ты научил меня, что моё проклятие — часть меня, но не весь я. Что можно быть и чудовищем, и другом. Можно бояться и всё равно быть любимым. А потом разбил в дребезги эту надежду, когда сбежал, когда заявил, что невозможно любить всего тебя, потому что в тебе есть темная сторона, которую нельзя принимать! Гвенивера закусила кулак и всхлипнула, наблюдая за этим монологом, и Сефиро положил руки ей на плечи, безмолвно поддерживая. Драгос отвернулся, явно переживая что-то глубоко личное, и Гарри сжал его руку, понимая, что этот монолог Ремуса — про всех них сразу. Хемайони обняла себя руками за плечи, едва заметно дрожа… И на её плечо легла рука Драгоса. Они все поняли, что именно скажет сейчас Ремус. И все были на его стороне, потому что у каждого из них была тёмная сторона. — Я поверил тебе, скотина, я принял твои слова за правду! А потом сходил с ума двенадцать лет, потому что разрывался от любви к тебе, и не мог признать, что люблю ВСЕГО тебя! И твой безумный смех, и твоя циничная броня, и твоя ярость, и твоя верность — это всё ты, болван, всё твои части, по-своему прекрасные! Хватит уже бегать от них и есть самого себя, позволь мне любить тебя, наконец, не разрывая мою любовь на части! Слёзы, настоящие, немые, потекли по лицу Сириуса-Единорога. — Луни… — прошептал он. — Да, — сказал Ремул, и его голос дрогнул. — Да, Бродяга. Я люблю тебя. Всё в тебе. И того, кто хочет спасти мир, и того, кто хочет его спалить. Потому что это ты. А пока ты разделён, ты умираешь. Обе половины. И я не позволю этому случиться. Не после того, как уже потерял тебя однажды. Керберус издал странный звук — не рык, а сдавленный стон. Его человеческая форма задрожала, пошла рябью, точно экран телевизора с помехами в сигнале. — Он прав, — прошептал он. — Я устал бежать. Я устал быть тенью. Я хочу… хочу снова быть частью целого. Даже если это будет больно. Сириус смотрел то на Ремула, то на Керберуса. В его глазах бушевала война. Страх перед слиянием, перед тем, что получится. Перед тем, чем он станет. Но там же был и голод. Голод по целостности, по покою, по тому, чтобы наконец перестать разрываться на части. Голод по тому, чтобы быть любимым. — Как? — просто спросил он. — Дай мне руку, — сказал Керберус. — Прими меня. Не как врага. Не как позор. Как часть себя, которую ты всегда отрицал. И протяни мне руку. — И прости себя, — добавил Ремул. — За Регулуса. За Джеймса. За всё. Не чтобы забыть. Чтобы нести это, не разрываясь. Как я ношу в себе зверя. Твои ошибки тоже часть тебя, даже если их не исправить. Сириус закрыл глаза. Ало-оранжевая клетка вокруг него замигала, её свет стал неровным. Она питалась его раздором. А раздор таял. Он сделал шаг вперёд, к самым прутьям, и протянул руку — не наружу, а внутрь, к своему собственному сердцу. А другую — раскрытой ладонью вперёд сквозь прутья, к Керберусу… И к Ремусу. — Прости меня, Лунатик. Я думал, что не имею права любить тебя. Что должен сначала избавиться от своей тьмы, чтобы не утащить за собой тебя… Но я ошибался. На самом деле мы оба всегда принадлежали тебе — и я, и моя тьма. Керберус медленно приблизился. Он снова выглядел Сириусом, молодым Сириусом, вернув себе человеческую форму, и это было правильно. Рука коснулась протянутой руки. И в тот же миг из груди Ремула вырвался серебряный свет — не ослепительный, а тёплый, лунный. Два потока — серебро и тень, охватившая двух Сириусов, — смешались. Не в борьбе, а в танце. Они обвились вокруг фигуры Единорога, и он закричал — не от боли, а от освобождения. Его клетка больше не была его: она осыпалась, таяла, как тает первый снег или брошенное на раскалённую сковороду масло… Когда свет рассеялся, перед ними стоял один человек. Сириус. Не Единорог, не Пёс. Просто Сириус. Его глаза были серыми, как грозовое небо, и в них жили сразу две глубины — вспыльчивая ярость и спокойная, печальная решимость. Он пошатнулся, и Ремул тут же оказался рядом, подставив могучее плечо. Сириус опустил руку на его спину, и это был жест такой древней, такой знакомой близости, что у Гарри перехватило горло. Сириус поднял взгляд на Гарри. И в этот раз в его глазах не было тумана ложной памяти. Было ясное, мучительное, полное узнавание. — Гарри, — сказал он, и в этом одном слове было столько боли, вины, радости и облегчения, что мир вокруг будто сдвинулся. — Сохатик. Я… прости меня. Я предал тебя, погнавшись за Питером, и все эти годы выбирал не тебя. Рем прав — я чёртов эгоист, но… Если ты позволишь… Я бы хотел попробовать ещё раз. Мы. И Гарри не смог сдержаться. Он бросился вперёд и обнял его, как когда-то в хижине на скале. Сириус обнял его в ответ, крепко, по-мужски, хрипло смеясь сквозь слёзы. — Ну вот, — пробормотал он. — Снова влипли. Я, кажется, только что проглотил собственного демонического пса. Надеюсь, это не отразится на аппетите. — С тобой всё будет в порядке, — сказал Ремул, и в его голосе звучало облегчение, которое нельзя было выразить словами. — Теперь у тебя… у вас есть хозяин. Сириус засмеялся хриплым лающим смехом и на миг за его плечами проявилось отражение его тьмы. Оно тоже улыбалось. Они стояли так, среди развалин, — объединённая команда, нашедшая ещё одного потерянного, но теперь уже целого.

***

А где-то далеко, в Чёрной Цитадели, Томный Оверлорд Лав-ю-Морд почувствовал, как одна из самых болезненных и могущественных душ, которую он считал расколотой и подконтрольной, внезапно воссоединилась, обрела покой и силу. И в ярости от того, что план, который он так долго строил, провалился, он закричал, отчего стены его Цитадели пошатнулись. Может быть, это было банально. Но это работало, и приводило Оверлорда в бешенство, потому что самая презираемая им глупая сила работала — и побеждала. О, как же он ненавидел любовь!