Замужняя

Просыпаюсь ближе к полудню. Не понимаю, что меня пронизывает больше — тошнота или головная боль. Всё тело изнывает, особенно крутит ноги после вчерашних продолжительных танцев на каблуках. Во рту отвратительный кислый привкус, а нос заложен. В двух словах, паршивое состояние. Не стоило мне вчера столько пить. Просипев, разлепляю глаза и тут же морщусь из-за разрезающего сетчатку света, пробивающегося через не запахнутые занавески тёмного цвета. Невнятно стону и отворачиваюсь в противоположную сторону. Где найти силы встать? Чонгук уже бодрствует — об этом говорит пустая половина кровати, но судя по звукам из зала, он находится дома. Переворачиваюсь на спину и пытаюсь прийти в чувства. Убью Хёри за её «давайте что-то нахрен бешенное». Тянусь рукой к прикроватной тумбочке, чтобы отыскать телефон для проверки времени, но ничего не нахожу. Где я, чёрт возьми, его бросила прошлой ночью? Я вчера вроде завалилась в постель в том самом платье, но по ощущениям сейчас нахожусь в одних трусах. Лениво приподнимаю край шелкового одеяла и заглядываю. Видимо, супруг раздел меня, когда я спала, но надеть что-то для приличия не удосужился. Вздыхаю и опускаю простынь. Так хреново, что даже не чувствую прохлады от этой мерзкой ткани. Лежу ещё некоторое время, а потом с горем пополам поднимаюсь. Хватаю из шкафа первую попавшуюся футболку Чона и иду в душ. После утренних процедур шествую на кухню. Внутри какая-то пустота. Муж сидит на диване, вальяжно раскинув ноги на журнальном столике, и рубится в приставку, с периодичностью зевая. Кончики волос влажные, из-за чего я делаю вывод, что он тоже недавно был в ванне. Ещё замечаю возле его бедра свой телефон. Неужели, он рыскал в нём что-то? Паролей ведь у меня нет, поэтому труда для него не составит просмотреть смс-ки, звонки и социальные сети. Разумно решаю не докапываться сейчас до него. Думаю, что из-за моей вчерашней выходки он в бешенстве, поэтому подливать масло в огонь не имею ни малейшего желания. Очень тихо подхожу к обеденному столу и вижу на нём наполненную глубокую тарелку супом от похмелья. Помню, что ещё со времен старшей школы Чон умеет превосходно его готовить. Поджимаю губы и ощущаю, как дрожит в грудной клетке измучавшееся сердце. Этот притупленный жест нежности лавиной накрывает моё нутро, погребая в слоях снега. Нос щиплет от разрывающей грудную клетку жалости к самой себе. Не могу с уверенностью сказать, чем руководствовался Чонгук, когда проявлял заботу по отношению ко мне, но действует на меня это сильнее, чем головная боль. Уже совсем не разбираю, что это во мне — он или яд. А кровь, наверное, теперь токсичная ртуть. Такой незначительный поступок, а меня, словно на плахе разрубают пополам. Сморгнув застывшую слезу, тихо отодвигаю стул, чтобы не привлекать внимание супруга, и сажусь за стол. Беру нервно подрагивающими пальцами серебряную ложку и собираюсь осторожно набрать в ёмкость жидкости, но случайно шумно стукаю столовым прибором по посудине. Заметно вздрогнув, Чонгук ставит на паузу игру и оборачивается через плечо. Опускаю голову и рывком стираю сухой ладошкой влагу с щеки и шмыгаю носом. Надо взять себя в руки. Мужчина встает с дивана и идёт ко мне. — Проснулась, пьяница, — сощуривается он, скрещивает руки на уровне груди и буравит меня строгим взглядом. — Позавчера — ты, вчера — я, — пожимаю плечами, найдя где-то в закромах остатки смелости. — У меня был повод. — И у меня. Чон хмыкает. Раздраженно взъерошивает прямую чёлку и подходит к фильтру с водой. Вижу по его резким движениям, что он злится. Глаза потемневшие, брови сведены к переносице, скулы острые и выпирающие, а вены на руках и шее вздуты. Видимо, он прикладывает титанические усилия, чтобы не закатить истерику. Супруг наливает себе воды и двумя глотками осушает стакан. С грохотом ставит стеклянную чашу на поверхность кухонной тумбы, отчего я едва подпрыгиваю на стуле. — Ты считаешь нормальным бухать до поздней ночи, не поставив мужа в известность и к тому же игнорируя его звонки? — цедит каждое слово Чонгук, вдавливая пальцы в ребро столешницы. И почему он видит проблемное поведение только у меня? Неужели, настолько слеп, что не замечает точно такой же заразы со своей стороны? Чёрт, и какого меня это так бесит? В висках пульсирует помимо отходников ещё и кипящая злость. Такая сильная, что в горле пересыхает. — Я хотя бы не исчезла в свой день рождения, когда милый муж, приготовив праздничный ужин, ждёт дома, — повышаю голос, резко соскочив со стула, отчего бульон в тарелке раскачивается подобно неспокойному океану и выливается из краев на стол. Взгляд мужчины на секунду становится растерянным, но он вскоре возвращает самообладание и холодеет. Я буквально обжигаюсь им, как азотом. — Всяко я тебя не игнорил, — пытается сделать себя менее виноватым. — Мы этого никогда не узнаем, я ведь тебе не звонила, — фыркаю, намекая на то, что его заверения не станут правдой. Своими словами дала понять — я ему не доверяю. Но это бессмысленно, потому что я отдала ему сердце, тело и душу, что значит, — моя вера в него непоколебима. Долбанные противоречия. — Помнишь, когда нам было по пятнадцать, ты закрывала глаза и опиралась своей спиной о мою, говоря, что доверяешь мне даже больше, чем себе? Я всегда смеялся в ответ и обещал, что никогда тебя не предам, потому что мы самое дорогое, что есть друг у друга, — переходит на шепот Чонгук, пряча глаза за длинной челкой. Тушуюсь, шумно выдохнув всё раздражение. Негатив сменяется растерянностью. Не понимаю, что слышу в родном голосе, но, кажется, это сожаление? Так, словно он после каждого слова пытается глотнуть побольше слюны, чтобы протолкнуть давящий на горло ком. Зачем он говорит об этом? И столько напряжения в плечах. Сердце просто ухает в желудок, разбиваясь и превращаясь в уродливую красную жижу. Помню ли я? Чёрт, да я живу теми воспоминаниями. Ведь тогда ты, Чон Чонгук, принадлежал ещё полностью мне. — Я не понимаю, как мы до этого дошли, Нора, — добавляет, сглотнув. Ничего не могу ответить, потому что язык прилипает к нёбу, а грудную клетку сдавливает бетонная стена, рожденная из душевной боли и агонии. Так и не дождавшись хоть словечка, Чонгук стряхивает наваждение и возвращает зрительный контакт. На дне чёрных глаз ещё не до конца подавлено разочарование, но всё же меня обдаёт леденящим холодом. Секундная слабость, такого больше не повторится — читаю в них его мысли. И сердце плачет, потому что ему нужно ещё. Как мы до этого дошли? Я могу сказать. До этого довела нас я. Тот Чон, который сейчас делит со мной свою жизнь — лишь отголосок настоящего Чон Чонгука. После того, как я разрушила внутренний мир мужчины, который для меня больше, чем вселенная, от него остались руины. А ведь когда-то его улыбка была искренней, открытой, а теперь её вовсе нет. Когда-то для этого человека я была важна, а теперь… что теперь? Разве совсем ничего? — Ты все ещё самое дорогое, что у меня есть, — признаюсь, зажмурившись. Дышать трудно. Горечь скапливается под языком. Мне хочется поддаться судорожному трепыханию слабого органа, отвечающего за любовь, но металлические цепи сжимают мою плоть, обмотанную спиралью по кругу и лишая возможности двигаться. Не могу ничего с собой сделать. Часть меня тянется к Чонгуку, желая заключить его в объятия, а другая — противится и держит на расстояние. Мужчина переводит на меня нечитаемый взгляд и мучительно долгие минуты три молча смотрит. Будто чего-то ждёт. Будто на что-то надеется. Будто отсутствие каких-либо действий с моей стороны выворачивает его душу наизнанку. Но от этого мне ещё больше страшно. Лимит надежды окончен. Нервно выдохнув, Чон смачивает губы слюной и качает головой, будто говорит: «и чего я ждал?». Но а, действительно, чего он ждал от меня? Если бы я знала, то непременно сделала это. А как сказать ещё громче, что люблю его — понятия не имею. Чонгук устало трёт лицо ладонями, а потом, притворившись безмятежным и расслабленным, словно минуты назад не было той щемящей грудь тональности между нами, прячет руки в карманах штанов и опирается пятой точкой о ребро столешницы. — Я нашел запонки. Это подарок на мой день рождение? — уточняет супруг. — Да, — утвердительно киваю, но тут же осекаюсь: — Стой, ты копошился в моем белье? Если мне не изменяет память, спрятала я ювелирное изделие в ящике с плавками и бюстгальтерами. И что же там мог забыть Чонгук? Настолько удивляюсь данному открытию, что совсем забываю, как менее минуты назад чуть не обнажила душу перед ним. — У тебя привычки не меняются, Нора, ты всегда в трусах всё прячешь, — невозмутимо отвечает Чон, не смотря на меня. Клацает по чайнику и одной рукой снимает с крючка пузатую чёрную кружку. Пока я с откровенным недоумением и изумлением смотрю на его профиль, пытаясь сложить пазл и объяснить самой себе, зачем всё-таки мой супруг заглядывал на полку с моим нижним бельём, Чонгук сыплет молотый кофе на дно чаши и ждёт, когда закипит вода. Меня старательно не замечает. — А что ты искал? — решаюсь поинтересоваться. Самой всё равно не удается сложить хоть одну логическую цепочку в голове. Некоторое время в кухне повисает тишина, нарушаемая шипением чайника. Мужчина не сводит взгляда со дна кружки, наверное, прокручивает в голове то ли мысль, то ли заданный мною вопрос, дожидается щелчка и заливает в чашу воду. Я терпеливо жду, следя за каждым ленивым движением мужа. Он размешивает ложкой молотые зёрна, отпивает глоток и поворачивается ко мне. Взгляд серьёзный, пронизывающий до костей. — Записку, что ты свалила в туман и даже манатки тебе не нужны, — отшучивается Чонгук, не меняя выражения лица. — И как давно ты лазаешь там? — Господи, Нора! Ешь уже свой суп, он остыл, — закатывает глаза Чон, крепче сжимая в руках кружку. На его устах проскальзывает короткая полуулыбка, выдавая его хорошее расположение духа, отчего чувствую расползающуюся в груди тёплую негу. Давно я не видела его в приподнятом настроении. Пусть лучше я всегда буду чувствовать боль, а он разрываться на части от счастья. — Но, Чонгук… — пытаюсь притворно возмутиться. На самом деле я просто не хочу, чтобы супруг возвращался в ту непроглядную тьму в сердце. — Ешь, говорю, — фырчит он, снова улыбнувшись. Не могу сдержать взбудораженный порыв и отвечаю тем же. Думаю, что мы замершие подобно двум античным статуям смотрим друг другу в глаза не больше минуты, но подсознательно время превращается в вечность. Я теряюсь в нём, а он смешивается с воздухом, проникая в мои лёгкие ещё глубже, хотя казалось, куда ещё… — Вечером мы едем на съезд бизнесменов, помнишь? — первый отмирает Чон, вероятно, прочувствовав за бездонной вселенной неловкость. Преданность в моих зрачках отпугивает и окатывает с ног до головы леденящей водой. Уверена, Чонгук сам смутился из-за внезапной вспышки тепла между нами. Испугался обжечься, поэтому ловко затушил и отскочил от разжигающего костра. — Помню, отец вчера сообщение писал, — вяло отзываюсь, позволяя ему вновь ускользнуть. Слабохарактерная, бесхребетная дура. Что я наделала? — единственная мысль, крутившаяся в моей голове последний месяц. Я не могла нормально есть, спать, разговаривать. Чувство вины поглощало и утаскивало на дно. Воздух казался отравленным миазмами, а ком застрявший в горле никак не проглатывался. Некогда процветавшая долина души Чон Чонгука подверглась нападению варвара и была сожжена дотла. Человек, возжелавший украсть право на владение этой долиной, из-за неосторожности, глупости и эгоизма превратил сие чудо в руины. Если содрать с меня кожу, можно обнаружить лишь чернь. Падаль. Столкнув с обрыва Чжиын, я думала, что успокоюсь и возрадуюсь, но боль в моем сердце стала ощутимее и острее. Изо всех сил я пыталась унять тягость на душе, заверяла себя, что она сама виновна в своей слабости, что она не достойна и не любила настолько же сильно Чонгука, насколько его любила и обожала я. Но никакие доводы не возымели эффект. Всё сильнее и яростнее я ненавидела себя. Но даже так — сожалений во мне не было. Ужаснее всего, наверное, именно то, что я поступила бы точно так же, если представился бы шанс исправить ошибку. Именно этот факт определял и определяет растущего во мне монстра. Желание спрятать объект любви в своих уродливых лапах сильнее всего во мне. Даже сильнее меня самой. Поэтому я стоически глотала ненависть к себе и зацикливалась только на любви к Чонгуку. Она всегда больше походила на болезнь, нежели на чувство. Наверное, я раскололась и превратилась в одержимую. Но мне никто не способен был помочь и вытянуть из этого болота, поэтому я грязла в этом дерьме ещё глубже. И утягивала за собой человека, которого любила. Я игнорировала безликость в некогда искрящихся глазах Чонгука, обнадеживая себя мыслью, что со временем всё образуется. Обманывала себя, что его боль утихнет, что в нём вновь зацветут тюльпаны. Но ложь всегда остается ложью. Седьмого октября, через месяц после моего омерзительного поступка, по сердцу Чона полоснули острейшим лезвием, разрубив слабый орган напополам. Клянусь, я не просчитывала ход настолько серьёзно и глубоко. Не предвидела такой исход. Вообще, не думала, что подобное могло произойти. Своей безумной ревностью и больной любовью я сломала жизни троих человек. Откуда мне было известно, что связь Джина и Чжиын окажется с последствиями? Пока Чонгук страдал и выворачивался наизнанку, я пила успокоительные и дежурила, чтобы Чжиын не нашла лазейку заполучить прощение. Эгоистично, мерзко, подло? Я была готова пойти на всё, лишь бы он достался мне. Но мои страхи развеяла беременность Ли. По неосторожности она залетела от Сокджина, разбив последние возможные надежды Чонгука на воссоединение. Не то, чтобы он собирался её прощать, но моя паранойя не давала мне сомкнуть глаз на почве этих размышлений. За всем я наблюдала со стороны и выжидала. Винила себя, умирала с каждой его скрученной в спираль бабочкой, что жила благодаря Чжиын, задыхалась от безысходности и проливала ночами горькие слёзы, но всё равно продолжала надеяться на их окончательный разрыв. И вот этот день настал. Меня впустил в дом Хосок. Он по своему характеру такой человек, что не будет заморачиваться в проблемах даже родного брата, поэтому безмятежно не замечал разбитый вид Чонгука и игнорировал очевидный любовный треугольник. И, наверное, он единственный, не считая родителей, кто не относился ко мне с негативом. Просто ему всегда было плевать на исход этой больной на голову любви. Что выйдет — то выйдет. — Он там не один, — только предупредил старший отпрыск Чонов и скрылся за дверью кухни, предоставляя мне свободный доступ к продвижению по дому. Без лишних объяснений я поняла, о ком шла речь. Испугавшись до чёртиков, мой слух глушило болезненное сердцебиение, в горле пересыхало, а в животе скручивался волнительный узел. Мерзкое ощущение смещения всех органов. Словно они сплетались между собой и превращались в отвратительную кашу. Как чёртов ниндзя, я прокралась по лестнице в верх и замерла у дверей в спальню Чонгука. Затаила дыхание и прислушалась к каждому мелкому шороху. Я не могла допустить, чтобы они помирились, но и что делать – не знала. Поэтому просто стояла и подслушивала. — Я тебе уже всё объяснила, — произнесла Чжиын затравленным голосом. Она сожалела, наверное, даже больше, чем я, хотя виновата в случившемся меньше всего. Ли — жертва. Но Чону плевать — так или иначе, он предан. В ответ я ничего не услышала. Видимо, он не нашёл, что ей сказать. Даже через толщу бетонной стены и двери из красного дерева, я могла ощущать пронизывающую кости боль юноши. Она поглощала его и жрала изнутри, откусывая щедро и резко. — Скажи мне что-нибудь, — молила девушка. Я нервно смочила языком обсохшие из-за изнуряющего волнения губы и наклонилась ниже, чтобы слышать отчетливее. — Что я могу тебе сказать? — прохрипел Чонгук. Меня парализовало от той безысходности, что я услышала за деревянной преградой. Сердце перевернулось в грудной клетке, слетев с петель. Налив в ладонь медленно убивающий яд, я запрокинула голову парня, придерживая свободной рукой за затылок, и заливала в раскрытые уста жидкость. И пальцы даже не тряслись. Он умирал. В моих полуобъятиях. А я просто наблюдала и жалела саму себя. — Смиришься? Ты просто оставишь всё, как есть? — истерично закричала Чжиын, вероятно, такая же надломленная и раздробленная. Но её мне было не жаль. Воровке сочувствовать вверх моих сил. — А что ты предлагаешь мне сделать? Ты, Чжиын, беременна от него. Он собирается жениться на тебе, а я… что я-то, блять? Мне остаётся только отпустить тебя, — голос Чонгука тихий, почти осипший шепот. Но сочившаяся опустошенность давила на виски. Будто бы от него осталась безликая оболочка, растерявшая всю свою наполненность. Любовь, счастье, радость и блаженство затвердели и стали холодным серым камнем. Всё из-за меня. — Уже ничего не исправить? — плачет Ли. Я оперлась спиной о стену, переставая подслушивать. «Нагрянет ли возмездие? Буду ли я страдать ещё больше, чем сейчас? Расплачусь ли я за свои грехи? Станет ли Чонгук моим палачом?» — крутились тогда в моей голове подобного рода вопросы, пока всхлипы Чжиын нарастали и проникали под корку моего мозга. Я настолько заклевала себя, что внутри всё онемело. Я была больше не в силах понять: рада ли я тому, что они больше не будут вместе или же наоборот. Но одно мне было известно точно — если это спасёт Чонгука, я готова отдать себя на растерзание волкам. Когда из спальни юноши вылетела Ли, я вздрогнула. Ушла в свои мысли очень глубоко и не распознала никаких звуков за стеной. Девушка замерла, встретившись со мной взглядом. У меня перехватило дыхание и, кажется, сердце остановилось. Глаза Чжиын припухли и покраснели, а губы мелко дрожали. — Это всё из-за тебя, — прохрипела она и убежала, на ходу вытирая слёзы. Некоторое время я неподвижно стояла на том же месте. Наверное, я хуже, чем мазохистка. Потому что мне лучше умереть от любви, чем переживать расстояние или отдать его другой. Я вошла в комнату Чонгука, обнаружив сокрушенного парня скрученного на кровати. Казалось, он иссыхал и превращался в ничто. Предательство удавкой душило, выкачивало отмершую душу и сдирало кожу. Смогу ли я по крупицам собрать этого человека заново? Почему-то тогда мне казалось, что я способна на это. Неуверенными шажками подошла к краю постели и опустилась, замечая вздрагивающие плечи Чона. Плакал, как маленький мальчик, у которого отобрали нечто важное. Внутри меня всё сжалось. Дышать, откровенно говоря, стало неимоверно тяжело, будто я задыхалась от удушья астмы, а лекарства не было поблизости. Легла позади него, обняла поперек талии и уткнулась носом в юношеский затылок. Зажмурила глаза и молила всем известным богам сдержаться и не расплакаться вместе с ним. — Я всегда буду с тобой, Чонгук. И излечу от любых ран. Уверяю, я защищу ото всех и вся, даже если самой придётся встать под пули, — заговорила, крепче сжимая Чона в своих худых и хрупких руках. Я до сих пор не понимаю, почему он поверил мне и позволил обвиться вокруг него подобно ядовитому плющу. И мне и ему, наверное, тогда показалось, что я спрячу его за перинными необъятными крыльями, но в итоге что? В итоге — ничего. Смотрю в окно и наблюдаю за сменяющимся пейзажем, до боли сжимая пальцы. Почему мою голову посещают именно эти картинки прошлого? Потому что я напоминаю себе каждый раз о том дне, когда предстоит встреча с Чжиын. Не хочу забывать о живущем внутри меня монстре. Когда собираюсь задохнуться из-за казалось бы несправедливого отношения ко мне со стороны Чонгука, вспоминаю о своем поступке. Я всего лишь расплачиваюсь за ошибки. Терпи, Нора, ты это заслужила. Избежать столкновений с ней не удастся. Ведь она уже пять лет в браке с Сокджином, и у них растет очаровательный сын, а Ким является частью нашего мира. Происходит ли у них то же самое, что и у нас? Сломаны ли они? Разбиты ли они? Если верить слухам, то Джина и Чжиын можно назвать относительно счастливой супружеской парой. Несмотря на те обстоятельства, которые я им устроила. Но, по правде, я предпочитаю не думать о том, что у них действительно на сердце. Мне по горло хватает леденящей обители Чона. Чонгук заворачивает на парковку возле трехэтажного особняка одного из руководителей этого вечера, а внутри меня просыпается острозубый нервоз. Вытягиваюсь и ощущаю, как потеют ладошки. Никак не научусь встречать в лоб любимую мужа. Не способна привыкнуть к этому. Просто… не заставляйте меня и не просите! Никогда! Никогда не будет этого! — Дыши, Нора, а то придётся через минуту-другую вызывать тебе скорую, — шутливо разбавляет молчание Чонгук, затормозив. Повернувшись, стеклянным взглядом окидываю его: он умиротворенно облокачивается об спинку кресла и, буднично улыбаясь, взирает на меня в ответ. Но от этого расслабиться не получается. В меня будто воткнули тысячу остроконечных игл. — Мы можем уехать отсюда? — выдыхаю вопрос так обреченно, что можно подумать — эта встреча меня убьёт. — Не мели чепухи. Пошли, — как можно мягче произносит он, наклоняется, запечатывает на моих охладевших губах подобие поцелуя и отстраняется. Это соприкосновение губ не что иное, как формальность. Он прекрасно понимает, почему я вся на нервах. И всё равно собирается пойти туда. Ему плевать, какой душевный сдвиг приносят для меня эти встречи. Потому что для него они — глоток болезненного, но воздуха. А легким ничего другого и не надо. Сглатываю вязкую слюну и выхожу из машины следом за супругом. Он тактично дожидается меня, вытянув локоть. Подойдя, я обхватываю его худой ладошкой и судорожно сжимаю пальцы на ткани пиджака. С виду счастливая пара, но на деле сгнившие люди, потратившие себя на боль. Интересно, о чём думают люди, когда смотрят на нас? Что-то вроде «ух, как они здорово смотрятся вместе» или «у этой девушки взгляд, как у затравленной лани, она портит общую картину»? Подхожу ли я Чонгуку хотя бы визуально? Знаю, что его сердце вблизи со мной теряет свой пыл и огонь становится едва теплым. Так может, это не он айсберг, а от меня веет пронизывающим до костей ветром? В любом случае, мы оба всё делаем неправильно. Чон ведёт меня внутрь не спеша, словно ощущая моё обжигающее гортань нежелание идти туда. Эдакое одолжение, чтобы я не слишком злилась и мешала ему. Уверена, он волнительно трясется изнутри и отсчитывает оглушительные удары сердца. Предстоящая встреча с Чжиын пульсирует у него в висках, и я могу быть для него лишь помехой. Но деться мне некуда. Меня мутит, как только мы переступаем порог особняка. Запахи дорогостоящих и вычурных духов смешиваются с благоуханием цветов, которые, к слову, я терпеть не могу, и превращаются в нечто омерзительное, щекочущее ноздри. Отвращение острыми иглами прошивает позвоночник, заставляя ощутимо вздрогнуть. Супруг, обративший внимание на мою весьма резкую реакцию, вяло улыбается мне и осторожно проходится губами по моей скуле, намереваясь оставить невесомый поцелуй. Но я чувствую лишь сухое прикосновение бесчувствия. Его взгляд судорожно блуждает по помещению. Злость зевает, пробудившись ото сна, и потягивается, сладко причмокивает. Настало её время. Демонстративно передёргиваю плечами, выпрямляю спину и выпячиваю грудь. Окидываю присутствующую свиту нечитаемым взглядом и пытаюсь не дрожать. Какой бы смелой я не выглядела, сердце содрогается, выплевывая кровяные слёзы. Лучше пусть эта огромная люстра из резных подсвечников рухнет мне на голову и размажет мою тощую тушку по полу. Мало, кто будет вспоминать обо мне, как о добром и отзывчивом человеке. Чонгук дёргает меня вперед, двигаясь целенаправленно к голубой китайской вазе, которая привлекает взор с первых секунд. Я даже запинаюсь острым носом туфли о каблук, и только тогда мужчина чуть притормаживает. Укоризненно кошусь, но он не замечает, потому что его чёрные глаза сверкают необычайно ярко. Он взбудоражено смотрит в определённую точку. Моё паршивое настроение падает ещё ниже. И теперь пузатая злость, окончательно пробудившаяся в моем нутре, разминает плечи. Совсем чуть-чуть и её будет не остановить. — Давно не виделись. Как поживаете? — разрезает слух приторный голосочек Чжиын, когда мы останавливаемся у той треклятой вазы. Я знала, что с минуты на минуту мы столкнемся и вступим в диалог, но всё равно была не готова к встречи с ней. Как минимум три раза в год нам приходится лицезреть друг друга на подобных мероприятиях, и каждый раз из меня выкачивают все жизненные силы. Наверное, мне никогда не привыкнуть к этому. Меня выворачивает наизнанку, сплющивает и ломает, потому что атмосфера вокруг Чонгука меняется на сто восемьдесят градусов. Больше не веет пугающим холодом, а наоборот — ладошки согреваются, потому что костер разгорается с новой силой. И даже задевает меня. Не специально, просто из-за того, что я под боком притихшая стою. Тошнит от него. — Прекрасно! — выпаливаю, прежде чем понимаю, что собираюсь извергать из своего рта. Принарядившись, злость уже встаёт в боевую позицию и метится для броска. Какой бы сильной и ослепляющей не была любовь к Чонгуку, я не могу контролировать свою ненависть к этой женщине. — Вы как? Как малыш? На моих губах расцветает отвратительная улыбка, настоящей которую язык ни у кого не повернётся назвать. В глазах полыхает, щеки краснеют от удушающего негатива, скопившегося в легких, а дыхание становится неровным. Моё помутневшее состояние замечает Чон, слишком заметно отдёргивая меня, но я игнорирую. — Растет, — кивает Чжиын, старательно изображая дружелюбие. Она двусмысленно бросает короткий взгляд на моего мужа, а потом подобно послушной кошке жмётся к молчаливому Джину. — Что насчёт тебя? Уже планируешь становиться мамой? Её вопрос бьёт по затылку, как чугунная посудина. Внутри всё просто стремительно ухает вниз. Что же я могу планировать, если на завтрак, обед и ужин мне подают горькое равнодушие с щепоткой боли? Слова глотаю и смотрю на своего врага пронзительно, так, если бы я хотела поглотить её душу, искусать и выплюнуть после ободранное безобразие. Ненавижу. — Мы только пару месяцев назад расписались, поэтому пока не было времени подумать об этом, — приходит на помощь Чонгук, неровно поглаживая моё запястье большим шершавым пальцем. Пытается унять мои взбунтовавшиеся эмоции? Мне остаётся только догадываться, как взбешен он внутри. Чон всегда был мастером скрывать свои негативные ощущения, показывая окружающим людям лишь свои положительные стороны. С самого детства его взрослые обожали за подвешенный язык, а наши ровесники мечтали дружить с ним. Мне всегда приходилось тяжко, ведь я была похожа на сгусток чёрной материи с колючими наконечниками на его фоне. Люди боялись уколоться и всячески избегали меня, но только Чон Чонгуку было по силам затупить остриё одной лишь своей улыбкой. Но даже такого светлого и тёплого человека поглотила моя чернь, превратив его в опустошенный сосуд, сохранивший только боль. — Вы ведь не молодеете, Чонгук, пора уже браться за дело, а то будешь, как дурачок в тридцатку, как Хосок, — смеется Джин, поддавшись обманчивому веселью. Думает, что мой муж расслаблен и спокоен, но мне известно больше других — сейчас Чон тлеет и скручивается в болезненный узел. А я замолкаю, потому что остатки здравомыслия тычут мне в нос отворенный замок клетки монстра, поглотившего меня. Снова поддалась ему. — Ну, как мой братишка я точно не буду, можешь не переживать об этом, — отмахивается супруг. На недолгие полминуты между нами повисает неловкая тишина. Джин крутит в пальцах бокал шампанского и тактично улыбается своей жене, неумело имитирующей радость. А я опускаю взгляд и опустошенно смотрю на туфли, потому что мне совсем не хочется видеть, как смотрит на них Чонгук, туша в себе ревность. — Милая! Иди ко мне! — не сразу узнаю суровый и резкий голос матери. Две секунды мне понадобились для осознания, что «милая» — это я? Да, около того. — Мама? — удивленно округляю глаза, подняв голову. Чонгук тут же вежливо кланяется и лучезарно улыбается моей родительнице, но та стоически игнорирует мужчину, смотря точно мне в лоб. Когда она видит, что я смотрю на неё, то головой дёргает в немом требование следовать за ней. Она всегда так делает, я могу понимать её с полуслова. Убираю свою руку от супруга, услышав его разочарованный выдох, и мелкими шажками иду за презентабельной на вид женщиной. Моя мама всегда была поглощена своей гордыней и единственное, что видели люди вокруг — это её высокомерие. Но меня никогда не отпугивал её характер, потому что в душе она поистине мягкосердечная и хрупкая. — Что стряслось? — спрашиваю, когда она останавливается за широкой белой лестницей, обложенной мрамором. Хозяин этого дома явно думает о себе, как о царе. — Ты со своим бестолковым мужем видишься каждый день, ничего не случится, если ты уделишь матери немного времени, — недовольно бурчит она, замечая мои нервные подергивания ногой. Нет, дело совершенно не в том, что я не могу уделить минутку маме, а дело в Чжиын, которая поглощает все мысли и чувства Чона. Я должна быть там и предотвратить это. — Не нужно утрировать, — закатываю глаза, старательно мягко улыбнувшись ей. Не хочу её тревожить. — Тут один молодой человек о тебе спрашивал, — говорит и озирается, словно мы обсуждаем какую-то страшную тайну и кто-то может нас подслушать. Скорее на интуитивном уровне делаю то же самое, хотя и не понимаю для чего. — Какой? И в смысле спрашивал? Женщина пронзительно смотрит мне в глаза, как бы пытаясь отыскать какой-то ответ на моём лице. Но я лишь недоуменно кривляюсь. — Я так понимаю, вы знакомы. Мне очень любопытно, что это за мужчина, — сдержанно отвечает матушка, но я-то внимательная, вижу тень проскользнувшей улыбки. Она сейчас что, довольствуется тем, что обо мне спрашивает какой-то потенциальный, по её мнению, ухажер? Похоже, она, действительно, не переносит Чонгука и мечтает аннулировать наш брак. — Где он? — уточняю, оглядываясь по сторонам, в поисках знакомого лица. Но вокруг одни старики и мужчины за сорок. Нет никого, кто мог бы мной интересоваться. — Вон тот, — тихо проговаривает она и поворачивает меня совершенно в другое направление. Брови удивлённо ползут вверх, а сердце пропускает удар. — Мин Юнги? — шепотом выдыхаю. Мой начальник стоит в кругу четырех женщин в возрасте и что-то им с мягкой полуулыбкой рассказывает. Светские львицы слушают молодого мужчину с упоением, вычурно хихикая и прикрывая ладошкой, увешанной различными ювелирными изделиями, рот. Непроизвольно взгляд скользит по молодому человеку, как бы запечатлевая его незнакомый для меня образ. Конечно, на нём всё так же идеально сидит дорогой костюм чёрного цвета, подчёркивающий аристократическую бледность, но всё же что-то не то. Обычно Юнги более естественный и простой. Сейчас же я вижу некоторую изысканность. Тёмные волосы аккуратно уложены воском, на среднем пальце левой руки красуется массивный перстень с каким-то изображением, но увидеть из-за расстояния не получается, а ещё от моего взгляда не ускользает не свойственная ему доброжелательная улыбка. Симпатичный. — Всё-таки знаешь его. Откуда? — вздрагиваю, услышав над ухом голос мамы. Сглотнув, стараюсь выглядеть расслабленной и невозмутимой. — Это мой босс. — Но ты зовёшь его по имени, верно? — хмыкает женщина, оценивая взглядом Юнги. Раздраженно выдыхаю и закатываю глаза. Она не меняется. — Что за намёки, мама? Я Чонгуку не изменяю, — фыркаю, небрежно разглаживая длинную юбку платья ладошками. — Очень жаль, милая, может, тогда на твоих щеках был хотя бы легкий румянец. По твоему лицу видно, что ты изнурена. Мне больно смотреть на тебя такую, — взволнованно говорит она, укладывая свою тёплую ладонь на мою щеку и нежно поглаживая. Тут же смягчаюсь, потому что попросту не имею права злиться, — она обо мне искренне переживает, а я тут устраиваю ей выступление под названием «жуткий темперамент». — У меня всё хорошо, серьёзно, — миролюбиво заверяю, накрыв её родную ладошку рукой и сжав. Она вздыхает и медленно прекращает прикосновение, вернув себе привычный гордый вид. Женщина распрямляет плечи и недовольно косится в сторону моего супруга. Игнорирую злобные искры в её глазах, а сама не оборачиваюсь, чтобы не расстроиться перед ней. Уверена, что рядом с Чжиын мой муж сверкает, как начищенный лакированный ботинок. — Этот человек, Мин Юнги, спрашивал о тебе и Чонгуке, — говорит мама. — Что спрашивал? Любопытство прорывается через толщу показушного равнодушия. Странные ощущения, но во мне пробуждается интерес к этому человеку. Не могу сказать, что это симпатия или что-то даже похожее на неё, но мой начальник помогает мне чувствовать себя не такой ущербной в своём обществе. Сложно объяснить словами, но разговаривая с ним, мне моя любовь к Чонгуку не кажется такой давящей на плечи. То есть, у меня получается освободить мысли. Почти то же самое происходит со мной во время общения с Хёри. Могу ли я назвать их двоих своим лекарством? — Задай этот вопрос напрямую ему.

***

И отчего-то я решаю быть послушным ребенком. Киваю матери и подхожу к Юнги со спины. Сама не понимаю, что чувствую. Неприятно щемит в груди от захлестнувшего волнения. Всегда мои эмоции такие яркие. Буквально каждый раз застревают комом в горле. И сколько бы ни пыталась убежать от них — бесполезно. Нагоняют, кусают за икры и толкают, отчего я падаю и раздираю коленки в кровь. Бесшумно выдохнув, тяну руку и замечаю, как мелко и беспокойно дрожат пальцы. Какая же я идиотка! И всё же я легонько касаюсь мужчины за локоть. — Привет, — неловко бурчу, после того, как он поворачивается в мою сторону. Его лицо не выглядит удивлённым, когда он окидывает меня изучающим взглядом. — И ты тут, — просто констатирует факт. Извиняется перед собеседницами и отходит со мной чуть в сторону. Надеюсь, что Чонгук не увидит нас разговаривающими. Он настолько увлечен своей бывшей девушкой, что, наверное, и забыл о моём присутствии на светском вечере. — Моя мама сказала, что ты задаешь вопросы обо мне и моем муже, — стараюсь прозвучать строго, чтобы до моего босса дошел совсем не тот смысл моего любопытства. То бишь, мне не хочется недоразумений. Да, я интересуюсь им и хочу узнать, почему он расспрашивал обо мне. И это совершенно не желание отпугнуть Юнги. Но всё равно желаю скрыть это. Замаскировать. Вот только почему он смотрит так, будто прекрасно это понимает? — Ничего особенного, просто проявил вежливость, когда родители заговорили о вас, — пожимает плечами молодой человек и незаметно улыбается, когда я, отреагировав, хмурюсь. — Так ли это? — дерзко хмыкаю, пытаясь перетянуть одеяло на себя. Но, кажется, с Мин Юнги такая тактика не работает. А ведь я зачастую именно ей и пользуюсь. Даже Чонгук, прекрасно зная мои провокации, ведётся. Так почему же малознакомый человек принимает мою грубость, как детский лепет? — Хочешь услышать, что я терроризирую всех в надежде узнать побольше о тебе и твоём браке? Поверь, если мне будет любопытно, то спрошу напрямую у тебя, — хрипло смеётся босс. Замираю, когда он с нечитаемым выражением протягивает к моим волосам руку и аккуратно, почти невесомо перекидывает завитую прядь через плечо. Кровь в венах стынет, а в животе сворачивается всё так, будто какую-то жижу месит блендером. Внешне стараюсь не показать своё волнение. — Такой ли ты прямолинейный и честный, коим показываешь себя? Юнги отдёргивает руку и сощуривается. — Ты ужасно мнительная, знаешь. По кому ты судишь людей? По себе? По своему ненаглядному? Его слова, как удар под дых. Сужу ли я людей по себе? Кажется, именно это я всегда и делала. Но что я должна понять, если каждое движение и поступок Мина отзывается очень двусмысленно в моём подсознании. Опасно признавать, но мне льстит его внимание. Нельзя соглашаться, но меня тянет к нашему общению. Именно к общению, потому что на большее я не способна относительно этого мужчины. — Хочешь сказать, что моя мама накручивает и себя и меня? — Ну женщины ведь всегда делают из мухи слона. — Не обобщал бы… — собираюсь прочитать ему лекцию на тему «все мы разные», но перестаю дышать и слова проскальзывают в горло обратно, подобно проглоченной еде или воде. Мои глаза меня не обманывают? Страхи, которые грызут меня вот уже пять лет победно хлопают в ладоши и наотмашь ударяют по лицу. Чонгук и Чжиын спешно идут к определенно пустой комнате между кухней и столовой, оглядываясь и проверяя, не видит ли их кто-то. Как два вора. — Мне пора, — говорю сухо, подхватываю юбку, чуть задрав её для свободного передвижения, и спешно шагаю вслед за супругом и его бывшей. Сердце барабанит настолько сильно, что мне кажется, будто все на этот звук оборачиваются. Меня за те несколько минут трижды бросило поочередно в жар и холод. Моё ужасное воображение рисует омерзительные картинки, в которых Чонгук с Чжиын придаются старым чувствам, и меня тошнит. Настолько, что я чуть замедляюсь и пытаюсь поглубже вдохнуть. Боковым зрением фиксирую плывущую возле меня фигуру, облаченную в чёрный костюм. — Зачем ты идёшь за мной? — фыркаю я, коротко взглянув на Юнги. Злюсь. Злюсь не на того человека, на которого стоило бы. — Сейчас мне, действительно, любопытно. Что у вас за отношения такие? Меня ведь не обманывают глаза, — он с какой-то девушкой ушел в укромное место, — равномерно выговаривает каждое слово босс, рукой беззастенчиво тыкнув в сторону той двери, за которой скрылись Чон и Ли. Меня передёргивает. Я даже спотыкаюсь на ровном месте, опешив, потому что паника захватывает моё сознание. Больше всего, мне бы не хотелось, чтобы Юнги увидел мой брак именно в этом своём безобразном свете. Не хочу выглядеть перед ним жалкой. — Мои проблемы тебя не касаются, — огрызаюсь подобно маленькой бесявой собачонке. Но как и всегда на Мина это не действует. — Он изменяет тебе? Мы останавливаемся одновременно. Я выпучиваю глаза и безмолвно хватаю ртом воздух. С его вопросом что-то во мне обрывается, отчего я даже забываю, насколько торопилась остановить уединение мужа и Чжиын. Моё сердце не вынесет, если он и правда связан с другими женщинами. Всегда убивала в себе эту мысль, стоило ей только пустить почку. Единственной проблемой в наших отношениях была Чжиын и все те чувства, которые Чон испытывает к ней. Но изменяет? — Нет, Чонгук не такой! — вскрикиваю, из-за чего люди, находившиеся поблизости, оборачиваются и странно косятся на меня. Кажется, гневный пар струится из моих ушей и ноздрей. Он мне не изменяет! Не изменяет! Даже этот выпад Юнги переносит стойко и спокойно, смотря в мои глаза… с пониманием? — А какой же он? По твоему лицу скажу одно: ты чертовски напугана, — говорит он и делает шаг навстречу ко мне. А меня, будто бьёт током, — слишком резко отскакиваю назад и до боли в пальцах сжимаю платье в кулаках, медленно и рвано выдохнув. Сильно опускаю плечи, ощутив напряжение во всей грудной клетке, и закрываю глаза. Отсчитываю до пяти, прихожу в себя, унимаю бешеный стук сердца, поднимаю веки и несколько секунд смотрю на мужчину с искренней злостью. Наверное, именно это его и останавливает. И всё же, когда я возобновляю движение к супругу, Юнги семенит за мной. Решаю оставить всё как есть. У меня нет времени спорить с ним и упрашивать отстать. Распахнув дверь той самой комнатки, Чонгука и Чжиын не вижу. Видимо, это место своеобразные узкий коридорчик, куда вывозят тарелки с блюдами перед подачей на стол. И ещё отсюда есть прямой выход на веранду. Наверное, они там. Спешно подхожу и замираю возле двери, потому что слышу раздраженный голос Ли: — Ты сам не захотел ничего исправлять, поэтому оставь меня сейчас в покое! Заглушаю удивлённый вздох ладонью. — А что я мог исправить? Стать отцом чужому спиногрызу? — рычит в ответ Чонгук. Моё сердце тикает, оглушительно ударяясь о хрупкие рёбра. Ещё чуть-чуть и на них будет трещина. Мне хочется встать между ними, взмолиться, чтобы они прекратили, но ноги прирастают к полу. Не могу шевельнуться. Жадно глотаю ртом воздух и содрогаюсь от душевных рыданий. — Сам ведь знаешь, что тогда произошло! Если бы ты настолько сильно любил, то не отпустил бы меня! — у неё хватает смелости и совести заявлять такое Чонгуку. Ох, конечно, виновата в том, что она переспала с Джином, безусловно, я, но спустя пять лет, чёрт возьми, я заслужила быть с ним. Пусть коварным путём, но своими собственными силами! Настолько сужается весь мой мир и спектр эмоций вокруг их разговора, что не замечаю, как хмурится Юнги, мирно стоящий возле меня. — Если бы ты настолько сильно любила, то не допустила бы этого! Около минуты между ними повисает тишина. Как они смотрят друг на друга? Есть ли боль в их глазах? Или только безграничная досада? Просто разочарование того, что получилось у них в итоге. Оба по разные стороны берега. Они лишь смотрят через текущую реку друг на друга и скучают, а после оборачиваются и помещаются в чужие объятия. Чонгук — в мои, Чжиын — в Джиновы. Почему он не может любить меня так же? — Я не собираюсь больше оправдываться, Чонгук! Прошло уже пять лет. Я люблю своего мужа и своего сына, поэтому прекрати каждый раз хвататься за эти встречи, — устало вздыхает Ли. Из-за её слов передёргивает даже меня. О, нет, Нора, не думай о том, что сейчас чувствует он. Ведь больнее, чем тебе сейчас ему не будет. Сосредоточься на себе! — Любишь его? Так ли это? А я? — последний раз я слышала такое бессилие в голосе Чонгука в тот самый день, когда он узнал о том, что Чжиын беременна от Джина. Именно это действует на меня, как спусковой крючок. Он всё это время надеялся, что у неё сохранились к нему чувства. Он, мать его, всё ещё хочет, чтобы она испытывала к нему это. Не я, а она. На мою любовь ему плевать. Как же мерзко. Сама не замечаю, как начинаю тихо плакать, сильнее зажимая рот ладонью и вымазывая кожу красной помадой. И дергаюсь в сторону, больно ударившись лопаткой о стену, когда ощущаю тёплое прикосновение к оголённому плечу. Растерянно смотрю на Юнги. Забыла о том, что он здесь. В его глазах потерянность и что-то ещё, мне не понятно. Да и плевать сейчас. Молча мужчина подходит ко мне максимально близко и убирает мою руку от лица. Осторожными движениями стирает размазанную помаду и соленные слёзы. Позволяю ему это сделать. Сил нет. Хочу раствориться или исчезнуть. Прекратить страдания свои и Чонгука. Но пока моё сердце бьётся и в легкие поступает воздух — не могу этого сделать. Какая же я жалкая. — Ты — прошлое, — доносится с той стороны женский голос, и почему-то я совсем не сочувствую. Не думаю, насколько острыми могут быть эти слова для Чонгука. Как резво они вспарывают его вены. Потому что самой бы остановить свои кровотечения. — Уверена в своих словах? — шипит он в ответ. Почему я продолжаю слушать? — Самое омерзительное во всем этом, Чонгук, что ты спустил ей это с рук! — громко упрекает мужчину Чжиын. Кровь в венах стынет. Перестаю ощущать вообще хоть что-то, кроме ядовитого страха. Кожа горит, а в горле пересыхает. Спустил ей это с рук? Почему она так сказала? Что и кому он спустил с рук? Неужели, речь обо мне? Господи, только не говорите мне, что он знает о совершенном мной поступке? В ужасе смотрю на Юнги и хватаюсь за рукава его пиджака, боясь рухнуть на пол, ибо ноги меня совсем не держат. Мой босс совсем растерян, судорожно блуждает по моему лицу недоуменным взглядом. — Не лезь, куда тебя не просят! — слишком резко отзывается Чонгук. Слышу какую-то возню за дверью, а потом гневный короткий визг Ли. — Иди к чёрту! Просто отвали от меня! Понял? Я больше не люблю тебя! — и сразу же громкий шлепок. Пощечина? Но не успеваю обдумать окончание их разговора детально, как дверь распахивается и в комнату влетает взбудораженный с покрасневшей щекой Чон. Всё-таки пощечина. Мой супруг замирает, ошеломленно смотря на заплаканную меня в объятиях Юнги. Тушуюсь и пугаюсь пуще прежнего, — тут же отскакиваю от босса и стираю следы от слёз. Нельзя, чтобы он видел меня сломленную. Только не он. — Что… — непонятливо выдыхает Чонгук, озадаченно моргая. Но не проходит и минуты, как эти эмоции сменяются гневом. Он ведь велел мне держаться от Юнги подальше. Цитирую: «иначе я за себя не отвечаю». Одним ловким движением Чон наклоняется ко мне, грубо обхватывает моё запястье, смыкая свои пальцы подобно наручникам, и тянет меня к выходу в зал. Но всё протекает не так, как он задумал. Я пораженно охаю, когда на второй руке ощущаю мягкое и даже нежное прикосновение чужой руки. Останавливаюсь, потому что идти дальше мне не позволяет мой начальник. Одновременно с Чонгуком поворачиваюсь к Мину. Я гляжу на него широко распахнутыми глазами, а муж — грозно. — Отпусти! — цедит, надавив пальцами, отчего на моей руке точно останутся покраснения и мелкие синяки. В противовес ему, Юнги держит меня аккуратно, будто боясь причинить дискомфорт. — Похоже, девушка за этой дверью тебе интереснее, чем твоя жена, — спокойно констатирует босс. Откуда в нём эта непоколебимая ровность? Какие бы внешние воздействия не пытались на него надавить — остаётся равномерным и спокойным. Мне бы его выдержку. — Тебя наши проблемы не касаются, — щетинится Чонгук, дёрнув меня на себя. Звучно ойкнув, почти теряю равновесие. Я вообще не понимаю, что происходит. Все мои чувства и эмоции погружены в разговор супруга и Чжиын, поэтому я не могу нормально соображать. Но определенно данная ситуация обнажает повреждённые нервы Чона. Он на исходе и скоро просто взорвётся, как самый опасный и убийственный вулкан. Попадём ли мы с Юнги под его гнёт? — Может и так, но я не собираюсь быть сторонним наблюдателем, когда вижу, что Нора нуждается в помощи, — с нажимом отвечает Мин и крепче обхватывает запястье. Его слова странным образом эхом отскакивают от стен и проникают внутрь меня. Каждый орган, отвечающий за чувства, реагирует и обламывается. А давление, пришедшее на грудную клетку, заставляет сдавленно выдохнуть. Смотрю во все глаза на Юнги и понимаю одну непростую истину — он переживает обо мне даже больше чем я сама. Откуда взялись в нём эти эмоции? Кто-нибудь спасите его! — Ты нуждаешься в его помощи? — язвительно фыркает Чонгук и опаляет меня пронзительным взглядом. Что я могу ответить? Нуждаюсь ли? Чёрт, я и сама не в курсе, в чём на самом деле нуждаюсь. В хорошей встряске, в любви или в помощи? Сейчас всё моё нутро сосредоточенно на пульсации на обоих запястьях. Холодные пальцы Чонгука и тёплые — Юнги. Оба меня выводят из равновесия. Всё это начинает дробить меня изнутри. И я сама не замечаю, как трясусь, будто продрогла на морозе. — Тебе самому не тошно от того, какой ты козёл? — фыркает Мин, прекрасно уловив мои судороги. Он замечает во мне всё, когда я замечаю всё в Чонгуке. Какой-то замкнутый круг. Чжиын, Чонгук, я, а теперь ещё и Юнги. Вот только ему в этом кругу боли не место. Пока не поздно, Мин Юнги, беги. — Да что ты знаешь, чёрт возьми? В этом дерьме ты только утонешь, поэтому пусти! — терпение Чонгука на исходе. Он держит меня так сильно, что я пугаюсь, вдруг он хочет раскрошить мои кости. Но я понимаю, почему он так зол. И в этот раз дело совершенно не в том, что его безропотную куклу хотят отобрать. Чонгук разбит, подавлен и разрушен. Снова по остаткам его руин взрываются бомбы. И, похоже, что ни я, ни Чжиын не успокоимся, пока на месте возвышенностей его души не останется ровная поверхность. Её ещё называют пустотой. Сейчас, хапнув лопатой по лицу, он нуждается в защите. Ему нужна я. Чтобы залечить полученные пять минут назад раны. А Юнги мешает. — Может, я этого и хочу, — уверено заверяет Мин, отчего я вздрагиваю и удивлённо распахиваю глаза. Сил говорить нет. Язык онемевший, но каждое заявление босса приводит меня в смятение и шок. Он говорил, что я ему нравлюсь, но мне казалось, что его чувства куда слабее тех, что он сейчас демонстрирует. Или я себя накручиваю? Вот она. Последняя капля Чонгука. Пальцы мужа деревенеют от злобы, я чувствую, глаза темнеют и становятся, как безмерная ночь без луны, — чёрная и пугающая. А скулы опасливо выпирают. Если его гнев можно измерить по десятибалльной шкале, то сейчас — десять. — Не знаю, на что ты надеешься, но Нора моя жена и полностью принадлежит мне. — В первую очередь, Нора… — Завались, — кричит и замахивается кулаком Чон, но я успеваю его остановить. Вскрикиваю и льну к мужу, утыкаясь лбом в его мужественное плечо. Замирает, но дышит так громко и тяжело, что меня глушит. — Прости, Юнги, но, пожалуйста, отпусти, — шепчу я, не смотря на начальника. Чонгук важнее. — Глупая ты. — Прошу… — слезливо молю. Чувствую, что Чон напряжен. Его мышцы, словно камень. А сердце трепыхается в грудной клетке так сильно, что я ощущаю его через толщу рубашки, пиджака и платья. Как мне его успокоить? Как заверить, что я никуда не денусь, даже если Чжиын захочет вернуться? Он думает, что у кого хватит сил отобрать меня у него? Или, что я способна уйти? Нет, я не смогу. А если попытаюсь, сама себе сломаю ноги, чтобы никуда не деться. Больная и уродливая моя душа. И всё же тёплые пальцы пропадают. Почему мне становится вмиг так тоскливо?

***

Куда мы едем? Понятия не имею. Ужас весь в том, что я позволила сесть ему за руль, а ведь от него несет на весь салон спиртным. Сколько же он выпил? Но в глазах не видно помутнений. Взор чёткий, целенаправленный. Так куда мы едем? Не понимаю. Свернул в противоположную сторону от дома и проехал дюжину кварталов. Теперь машина двигается по шоссе. Убивать меня везёт? Нет, серьёзно. Всю дорогу между нами царствует гнетущая тишина. В моей голове пустота, нет никаких определенных мыслей. Я даже не знаю, что сказать ему. А он, видимо, настолько зол, что не в состоянии отыскать в себе силы выдавить хоть словечко. Думаю, мы достойны друг другу. Оба прожжённые и искусственные. Он уже стал точно таким же, как и я. Монстром. Если раньше Чон Чонгук был раздающим тепло лучиком солнца, то теперь он зыбучая чёрная дыра, утягивающая в себя всё и вся. Дёргаюсь вперед, потому что автомобиль резко тормозит. Медленно осматриваюсь. Пляж. Он привёз меня за город на пляж? Для чего? Не проще было бы поехать домой? Напряжение разрастается. В салоне витает электрический воздух, задевая кожу и принося массу неприятных ощущений. Телом чувствую, какой ненавистный поток исходит от супруга. Я и Чжиын сегодня довели его. Думаю, он кое-как держится, чтобы не закричать во всю глотку. Предыдущие встречи с ней проходили менее кровопролитно. — Ненавидишь меня? — вдруг разрезает тишину Чонгук, повернувшись ко мне. Растерянно смотрю на мужчину, чувствуя, как болезненно сжимается в груди сердце. Да как же я могу? — Люблю тебя, — хриплю я и тут же прочищаю горло. — Блять, — ударяет по рулю, отчего я дёргаюсь и зажмуриваюсь, вжимаясь в спинку кресла. — Ты когда-нибудь перестанешь это делать? — Что делать? — голос предательски дрожит. — Идиотка! Идиотка, Ким Нора! Конченная идиотка! Не успеваю понять, что происходит. Он говорит непонятно. Ну, я не знаю, что я делаю опять не так. Что мне необходимо перестать? Забиваюсь в угол и немею от страха, когда Чон с психом отстегивает свой ремень безопасности и вылетает из машины, оглушительно хлопнув дверцей. Если бы я была менее обескуражена, то позаботилась о том, чтобы запереть авто, пока он бесчинствует. Но эта мысль приходит в голову поздно. Чонгук быстрее обходит средство передвижения и открывает мою дверцу. Пучу глаза и боязливо вцепляюсь пальцами в свой ремень безопасности. Как будто он может меня спасти. Мужчина, сведя брови у переносицы, нагибается и рывком отстёгивает меня. Я же продолжаю сжимать пальцы на тканевой полоске, хлопая глазами и содрогаясь от страха. Нижняя губа дрожит, особенно, когда с рычанием Чон вырывает из моих рук ремень. Вскрикиваю, стоит ему только насильно вытащить меня из салона. Мои ноги подворачиваются на каблуках в песке, но из-за того, что меня больно держат за плечи, не падаю. Чонгук захлопывает дверь и пихает меня вперед, отчего я ощутимо ударяюсь копчиком об машину. Морщусь и снова пищу, потому что мужчина вжимается в меня бедрами с такой силой, что мне на секунду мерещится, будто он собирается меня раздавить. — Я не понимаю, чего ты от меня хочешь! Просто скажи мне! Я совсем не понимаю… — не скрывая страх, судорожно выговариваю каждое слово и пытаюсь сглотнуть вязкую слюну. Слова даются с нестерпимой болью — горло сухое и шершавое. Кажется, сердце в груди отмерло или онемело, ибо я совсем не чувствую сердцебиения. Но кожа горит и чешется. — Сколько можно издеваться над собой? Почему ты, как засохший пергамент? Прояви хоть что-нибудь! Покажи мне хоть немножко! Я до ужаса заебался держать в доме пустую куклу! — он говорит оглушительно, хоть и не кричит. Его ненависть в глазах не соответствует поступкам. И я схожу с ума, теряю рассудок, не могу состыковать ничего. Чонгук вжимается в меня сильнее, опускает леденящие ладони на мои голые из-за дизайна платья плечи и слабо хватает зубами кожу шеи. Меня просто долбят эмоции. Их столько, и они смешиваются в густую кашу, затвердевая и ухая камнем на дно. И так каждые полсекунды. Такой муж меня пугает, но в то же время вводит в ступор. — Да что я могу сделать, если ты хочешь получать эти эмоции не от меня! — возмущаюсь, пытаясь оттолкнуть его, но он словно статуя. Даже на миллиметр не сдвигается. — Откуда тебе знать, чего я хочу? Ты хоть раз спросила? — и смотрит обвинительно. Теряюсь. Одну руку он опускает на моё бедро и чуть приподнимает платье, но это мало что меняет, ведь оно длинное по щиколотку. — А ты бы хоть раз ответил мне? Я всегда натыкаюсь на твою отчуждённость, — отвечаю, непроизвольно скользнув ладошкой по шее Чона к затылку, путая пальцы с немного отросшими волосами. Хочу его обнять. Несмотря на русло нашего разговора, прикосновения и горячее дыхание друг на друге заставляют думать совершенно о другом. Вся угнетающая тень вопросов и ответов блёкнет на фоне желанных губ на моей шее. Глаза непроизвольно закатываются, а рот приоткрывается, хватая обрывками воздух. От него пахнет алкоголем и любимым одеколоном, поэтому своему рассудку я могу лишь помахать на прощание. — Перестань это терпеть, — говорит он, скользя языком по ключице. В том месте пылает огнём. И я готова плакать от переполняющей меня любви к нему. — Не могу. Иначе тебя потеряю. Мужчина вздрагивает и напрягается. Поднимает на меня взгляд и обдает чернотой своих глаз. Пальцы вжимаются в меня, словно вталкивают мою душу в самое дно сосуда. — Мне нужны эмоции, Нора. Но ты их не даешь. Вообще ничего! — снова просыпается внутри него гнев. Снова его голос приобретает сталь. Снова я сделала что-то не так. — Поэтому ты меня всячески провоцируешь, чтобы я, в конечном счете, сорвалась и начала бесчинствовать? — недоуменно ахаю от своих предположений. — А что мне ещё остаётся? — Почему ты не спровоцируешь другие эмоции? Противоположные этим? Я искренне не понимаю, почему. Если ему просто нужны мои эмоции, то почему негативные? Чёрт возьми! — А ты способна проявлять что-нибудь кроме ядовитой ревности? — выплевывает в моё лицо Чонгук и сдавливает пальцы настолько сильно, что я морщусь от боли. На моём лице отражается гримаса ужаса, после того, как он ощутимо кусает меня за плечо. Там завтра точно распустится синяк. Понимаю, что мужу срывает крышу ровно в тот момент, когда он дёргает тазом и вжимается в моё бедро возбужденным пахом. Мне становится жарко и страшно. — Пусти, — прошу, упираясь руками в его грудь. Но бесполезно. Он наклоняется ниже, и мои руки сгибаются под давлением. — Способна, Нора? — с нажимом переспрашивает. Растеряно смотрю на его лицо и боюсь пикнуть. Но внутри разрастается паника. Он не останавливается. Пытается задрать платье ещё выше, тем самым через не слишком плотную ткань оцарапывает мою кожу. — Мне больно, Чонгук! — вскрикиваю и начинаю сопротивляться активнее. Муж отходит на шаг, выпуская из душащих объятий. Я ощущаю невероятное облегчение. Чего я боюсь? Дикости, которая плещется в эту минуту в любимых глазах. Но не успеваю я расслабиться, как мужчина дёргает меня за руку и старательно пихает в салон на заднее сидение, предварительно раскрыв дверцу. — Чёрт! Прекрати, я не хочу! Чонгук! — напугано кричу, брыкаюсь, царапаюсь и почти плачу. Смотрю с ужасным страхом, но, кажется, это только раззадоривает его. Он наслаждается этим моментом. Когда я подобно загнанному в угол хищником зверьку бьюсь в агонии. — Наконец, хоть что-то, — подтверждает моё сравнение своим волнительным от возбуждения шепотом он. И паника накрывает меня с головой. Ему всё-таки удаётся уложить меня на кожаные сидения. Ловко сгибает мои ноги в коленях, скользнув между ними, и задирает одной рукой платье до поясницы, а второй — надавливает на шею, не позволяя двинуться. — Чонгук! Ты пьян! Пусти! Прошу… — молю, отбиваясь, но мои силы ничтожны по сравнению с его. Что у него в башке, чёрт возьми? Слышу хруст ткани — порвал сбоку трусы. Мне больше некуда бежать. Я совершенно обессилена. Супруг опускается к моему лицу и осторожно целует. Медленно, смакуя губы. А я сдаюсь. Поддаюсь его зверю внутри и позволяю взять ему то, чего он хочет. Прикрываю глаза, замечая, что он затравленно смотрит на меня, но продолжает сводить с ума прикосновениями и поцелуями. Сосредотачиваюсь на ощущениях, а не чувствах. Потому что последние болезненные и скребущиеся. Чонгук проскальзывает между моих губ языком и углубляет поцелуй. Превращает его в ненасытный и жаркий. Словно он нуждается в нём, как в кислороде, как в воде или еде. И я отвечаю. Со всей страстью, что у меня есть. Хоть я и не хочу сейчас, потому что внутри смешалось много плохих эмоций, отказать ему невозможно. Даже потому что иначе он возьмёт силой. Громко стону, прогибаясь в спине, когда мужчина разрывает поцелуй и пальцем нажимает на пульсирующую точку внизу. Слышу звяк металлического ремня, недолгую возню, а после ощущаю пылающий и жаждущий разрядки член бедром. Он сводит меня с ума немного резковатыми движениями пальцев, а потом убирает их и подставляет к входу головку. Смотрит на меня проникновенным взглядом и одним точным движением входит до основания. Вскрикиваю от блаженства и цепляюсь пальцами за плечи мужчины. Впервые мы подобно двум грязным зверям собираемся трахнуться в машине, практически не сняв одежду. А я так нуждаюсь в его голой коже. Но не могу вымолвить ни слова, потому что он тут же толкается в меня, не собираясь жалеть или быть нежным. Кожа сидения под моей задницей противно скрипит, стоны оглушают и меня и его, капли пота с лица Чонгука скатываются и капают на мои плечи, щеки. Сжимаю его бедра сильнее коленками, боясь потерять. Даже в такой ситуации в висках пульсирует страх, что он исчезнет. Но разливающаяся нега по солнечному сплетению глушит весь тот негатив, что за сегодня пришлось испытать. На какую-то секунду Чонгук замедляется и отвлеченно целует меня в шею. Я глубоко дышу и ерзаю под ним, призывая продолжить в том же духе, но темп почти сходит на нет. Открываю глаза и затуманено смотрю на возлюбленного. В груди горит, как и между ног, а любовь распускает тюльпаны в душе. Надолго ли я буду чувствовать себя так безмятежно? В уголок губ капает капля с лица Чона. Я не вижу его глаз, потому что они скрыты за чёлкой, поэтому не сразу соображаю, почему пот такой солёный и холодный на вкус. Почему мне кажется, что это слеза? — Больше не убегай от меня, — вырывается хрипло из его рта. Только собираюсь спросить, о чём он, но громко ахаю, — Чон начинает вдалбливаться в меня с новой силой. Я совсем теряю рассудок и закрываю глаза.