Замужняя

Тик-так. Тик-так. Тик-так. С каждым звуком часов, когда секундная стрелка достигает следующей цифры, изнутри вздрагиваю и съёживаюсь, ощущая щипающий кожу холодок. Напряжение, заполненное до краев молчанием, сгущается и электризуется, ударяя током губы и кончики пальцев. Моё сердце громыхает и застревает где-то в горле, не пропуская в легкие кислород, отчего у меня складывается впечатление, что я бледнею и медленно теряю сознание. Хочу сбежать отсюда и облить лицо холодной водой, чтобы отогнать от себя душащие чувства, но будто приклеилась к стулу из-за тяжелого взгляда мужа. Даже болезненная пульсация в висках и лёгкая тошнота притупляются под нервозом и страхом, вызванным нескрываемым гневом Чонгука. Он сидит за столом, равномерно стучит большим пальцем по поверхности стола и шумно дышит, показывая всем нам жгучее негодование, опаляющее нутро. Конечно, застукать свою жену в одной постели с другом не самое лучшее зрелище, которое так или иначе вытолкнет из зоны спокойствия. Но трещит по швам не только он. К тому же, у него больше нет прав осуждать меня за что-то, когда сам своими поступками хлещет меня по спине розгами. Невольно нахожу глазами взъерошенного и опухшего Чимина, скрестившего руки над пупком и плотно сжавшего губы. Он стоит позади Чона, а его мышцы, кажется, совсем окаменели. Не уверена, но думаю, что Пак недоволен сложившейся ситуацией. Сомневаюсь, что ему хотелось ругаться с другом из-за меня. А вот мой супруг его напрочь игнорирует, неизменно проделывая в моей плоти кровавые дыры взглядом. Почти подпрыгиваю на стуле, когда неожиданно Хёри клацает по кнопке чайника, чтобы вскипятить воду. Тут же отворачиваюсь от Чимина и кристально взираю на худую спину подруги, по которой беспорядочно раскиданы спутанные белокурые пряди. Её движения почти ленивые, сонные и неуклюжие. Проснувшись так внезапно из-за визита Чонгука, Нам всё ещё не может прийти в себя. Она ставит перед собой зелёную кружку с какими-то надписями на неизвестном мне языке и засыпает на дно кофе. Я отвожу взгляд, нервно массируя запястье одной руки, и сглатываю. Кожу уже печёт из-за пристального наблюдения мужем. Хочется скрыться от его глаз под плотной толщей воды, чтобы только не чувствовать этой злости и… ненависти? — Дружище… — вдруг раздается скомкано Чимином, отчего внутри меня всё затвердевает, даже сердце замирает и кровь в венах стынет. Сосредотачиваю слух и смаргиваю колючие эфемерные слёзы. Как бы мне хотелось сейчас освободить себя от боли плачем, но вся вода внутри высохла. Кому-то просто нельзя спасаться. — Заглохни, Чимин, пока я могу держать себя в руках, — резко отвечает Чонгук низким рычанием. Из-за его тона я выворачиваюсь наизнанку и почти прогибаюсь в отвратительных чувствах, сжав пальцы в кулаки. Ногти больно впиваются в ладони, отрезвляя, а сердце медленно оживает, приглушенно отстукивая бесцветный ритм. Мне совершенно не хочется находиться так близко к супругу на данный момент. Раны на душе всё ещё свежие после вчерашнего и кровоточат. Не все занозы и щепки успела достать. — Сам виноват ведь. Надо было вчера торопиться за ней, а не ждать до утра, — фыркает Хёри, придя на помощь Паку. — Не помню, чтобы что-то спрашивал у тебя, — тут же щетинится Чон. Такая дерзость злит хозяйку квартиры — об этом говорит её хмурое выражение лица. — Ты в моём царстве, поэтому я здесь главная. Супруг игнорирует сказанное и встаёт, не отнимая от меня колкого взгляда. Его тень словно нависает надо мной, оседая на плечах и вдавливая в стул. Кожей чувствую ярость, которая разрезает плоть притупленным лезвием, отчего хочется выть. Просто оставь меня в покое! — Нора, хватит делать вид, будто тебя это не касается. Собирайся и поехали домой, — говорит он, спрятав ладони в карманах брюк. Но я не двигаюсь. Всё так же смотрю сквозь пространство и удивляюсь, как до сих пор не сошла с ума из-за настолько сильной душевной боли. Разве человек способен чувствовать такой спектр негативных эмоций на протяжении всей жизни? Если бытие можно сравнить с напитком, то моё — это чёрный кофе без сахара. Горький, кисловатый и насыщенный. Но от чрезмерного его употребления пострадает печень, верно? — Ты меня слышишь? — раздраженно повышает голос. Стискиваю кулаки сильнее, почти шипя из-за саднящих царапин на ладонях, оставленных острыми ногтями, ибо в груди постепенно разгорается огонь. Я не слышу. И не хочу слышать. Не хочу больше погружаться на дно отчаяния. Молчание затягивается. И нетерпение Чонгука выходит наружу, показываясь чужим глазам в виде искаженных губ и напряженных плеч. Я начинаю искренне переживать за масштабы возможной ссоры между нами — если так же продолжу демонстративно игнорировать и отворачиваться. Краем глаза замечаю, как Чон достаёт одну руку из кармана и тянется ею ко мне, чем заставляет меня заволноваться, но замирает в нескольких сантиметрах, когда воздух вновь разрезает голос Чимина: — На её месте любая бы не захотела возвращаться. И меня эти слова ранят даже больше, чем кого-либо другого в этой комнате. Больше, чем его. Они максимально глубоко острыми иглами проникают в душу и не оставляют на ней живого места. Любая бы не захотела возвращаться. Потому что быть с Чонгуком — это агония, унижение и мерзлота. Люди друг в друге ищут не этого. Все мы существуем не для того, чтобы предаваться бесконечному круговороту боли и быть поглощёнными человеком, чьи чувства изувечены и извращены. Несмотря на то, что от него остались лишь осколки из-за меня — нести наказание за совершенные поступки сложнее, чем безвозмездно любить. Поэтому наша связь с каждым днём всё меньше и меньше имеет смысл. — Любая может быть, — фыркает муж, отдёрнув от меня руку и развернувшись к другу. Что?.. Что-то, что всегда плотно лежит на своём месте подпрыгивает и переворачивается, рассеивая внутри пустой оболочки пыль. Слышать ответ Чонгука смешно. Настолько, что не могу сдержаться и наигранно громко хохочу, привлекая взгляды всех присутствующих. В районе пупка пронизывают до костей болезненные спазмы, а горло царапает непрекращающийся сухой смех. Не могу остановиться. Грудь разрывает на части, а кухня продолжает заполняться рваным и местами истеричными «ха-ха», но в какую-то секунду голос просто исчезает, а между ребер вакуумом раздувается глухая пустота. Я поднимаю глаза и упираюсь в растерянный взгляд Чона. — Давай начнём обсуждать, какая я особенная для тебя? — срывается с моих уст желчь. Руки подрагивают, а по спине выступает испарина. Как он смеет говорить такие вещи! Меня тошнит уже от всего этого дерьма. — Может, хватит? — внезапно заговаривает Тэхён, всё это время умело делая вид, что его здесь нет. Никак не отвлекаясь на Кима, продолжаем с мужем смотреть в глаза друг друга и сталкиваться лбами эмоциями, испытываемыми в данную секунду. Щеки горят и с ужасом я осознаю, что нестерпимо жажду, чтобы вечно холодные пальцы Чонгука обожгли кожу хотя бы невесомым прикосновением. Кажется, я действительно схожу с ума, раз одна моя половина яростно хочет оттолкнуть его, но, противореча себе, вторая половина до невозможности желает потонуть в его объятиях. Как вообще возможно отучиться любить человека, который всю жизнь является смыслом твоей жизни? Я очень заблуждаюсь, если считаю, что готова вот сейчас окончательно разрушить весь тот замок из костей, который сама же построила на лжи, боли и предательстве. Я не смогу. Уже собираюсь потянуться к нему, чтобы убедить — всё, что было минутами ранее — ошибка. Я вернусь домой. Я хочу вернуться домой. Я… я… — Почему же хватит, Тэхён? — обрывает поток моих несдержанных и лихорадочных мыслей мягкий голос Чимина, пропитанный усмешкой. Тут же разрываю зрительный контакт с Чоном, потому что уже даже глазное яблоко чертовски печёт и режет. — Нас так или иначе сам Чонгук вмешал в их отношения, когда допустил нам стать свидетелями его измен. Шах и мат! Сердце срывается с петель, а внутри всё затвердевает. Сознание полностью отключается, я просто сижу и слушаю, но ничего не чувствую, ничего не понимаю. Эмоции зашкаливают и в конечном результате ломаются пополам из-за перенапряжения. Это уже слишком. — Эй! — шокировано восклицает Тэхён, ошеломлённо смотря на Чимина. — Что ты несёшь? — шепотом выдыхает Чонгук, наверное, тоже изумлённый выпадом друга. Он делает стремительный и угрожающий шаг к Паку, словно пытаясь показать, что способен напасть на него, если тому придёт в голову выкинуть ещё что-нибудь провокационное. А у меня в висках звенит пустота и зверски зудит под ребрами, отчего хочется разодрать до крови кожу в надежде собственными руками вырвать сердце, бросить его под ноги любимому мужу и уйти с дырой в груди. Пусть оно любит отдельно от меня. — Хочешь сказать, я лгу? — ехидно облизывается Чимин и, кажется, окончательно смелеет, потому что… видит что-то эдакое на лице Чонгука, отчего ощущает своё главенство над ситуацией, но перед моими глазами только чужой затылок и напряжённая спина. Складывается впечатление, если ткнуть пальцем в его мышцы, можно ощутить боль. Мне холодно. Настолько, что начинают стучать зубы и ныть скулы. Обхватываю себя ладонями за плечи и низко опускаю голову, чтобы волосы спрятали лицо от посторонних взглядов. Чтобы никто не мешал моему дыханию срываться. Всё становится лишь хуже. — Ты не имел права говорить это, — очень тихо выплёвывает Тэхён, рассчитывая на то, что я не разберу его бормотания, но тишина настолько глубокая, что я слышу, как его ресницы рассекают воздух при взмахе. Должна ли я разложить по полочкам в своей голове полученную информацию? Найти Чонгуку оправдания или же наоборот лишний раз убедить себя, что мы не созданы друг для друга и пора бы каждому уже пойти своей дорогой. Всё ясно и без подробностей. Принуждая своё сердце продолжать биться подле меня, он нашёл убежище в чужих ласках. Я слишком противна? Слишком нелюбимая? Кончики моих пальцев, подобно гравию, оцарапывают нежную плоть и оставляют свербящие ссадины? Всё больше и больше моя мечта быть любимой Чонгуком напоминает миф. Окончательно ослабнув, встаю со стула и опустошенно гляжу на супруга, глуша в груди тоску. Он оборачивается и беспокойно облизывает высохшие губы. — Изо дня в день бежим по одному и тому же кругу, в одном и том же темпе, поэтому мы не можем нагнать друг друга. Ну и ладно. Кто-то всё равно в итоге выдохнется, — осипшим голосом проговариваю, несколько секунд смотрю в бесконечно любимые глаза и медленно шагом направляюсь вон из кухни. — Куда ты? — спохватившись, дёргается в мою сторону Чон, но сразу же замирает, будто чего-то испугавшись. — Домой. Ты ведь за этим приехал.

***

В машине даже радио не играет. Снова давящее на виски молчание погружает в черноту наших душ, отражая всё своё уродство невидимыми пятнами на бледных щеках. Воздух в салоне кажется спёртым, несмотря на приоткрытое на два-три сантиметра окно с водительской стороны. Сквозняк пугающе завывает, отскакивая от стекол и глухо ударяясь в солнечное сплетение, отчего с каждой секундой дышать становится всё тяжелее. Надсадно сжимаю пальцами свои же локти, желая увернуться от навязчивых и недолгих поглядываний Чонгука, но я прикована к сидению ремнём безопасности. Мне некуда бежать. Ощущаю скованность во всём теле и безудержно хочу провалиться в дрёму, но после обескураживающей беседы в квартире Хёри сознание всё тщательнее и тщательнее пережёвывает полученную информацию и подкидывает для размышления неутешительные мысли. Теперь бессонница захватит окончательно разум и доведёт меня равномерными ударами капель о макушку. Я всегда убеждала саму себя, что Чон старается изо всех сил, что тоже многим жертвует ради этих призрачных отношений. Мне было страшно предположить, что он способен на измену. Единственная и мельтешащая проблема перед глазами — это Ли Чжиын. Кроме неё нет других преград. Нет ничего больше, что могло бы надломить безупречность нашего брака. Я опорочила его болью, невыносимой жаждой взаимности и снова болью, но в то же мгновение возвысила до прозрачной чистоты и невинности, идеализируя его верность и мою преданность чувствам. Вот только на деле десять минут назад Чимин швырнул меня в мою же грязь лицом, прочищая ею глаза. С самого начала всё было прескверно. Наивно я полагала, что за мои страдания воздастся. И даже так… дай мне, Чонгук, повод простить тебя, и я поддамся. У меня нет воли. Я не способна саморучно оторвать себя от него. Ведь сейчас я еду с ним домой. Молчу, не спрашиваю ни о чём, боюсь и позволяю уводить меня вглубь тёмной пещеры. — Те слова… — прочистив горло, отвлекает от мысленных гонений супруг, — что ты хотела этим сказать? — Я больше не хочу ни о чём разговаривать, поэтому, пожалуйста… — изнеможенно скулю, охлаждая полыхающий лоб прикосновением с прохладной поверхностью оконного стекла. Не спасает. Хоть прыгай в ледяные воды океана. — Если ты будешь избегать… — Не я всё это время металась туда-сюда, потому что сама не знала, чего хочу, — обрываю Чонгука на полуслове, не желая выслушивать упреки. Медленно выдыхаю и поворачиваюсь к водителю. — В отличие от тебя мне всегда было ясно, что мне нужно. У тебя нет права меня попрекать в этом, ладно? Усталость пролегает под моими глазами страшными почти чёрными кругами, а твёрдый и, наверное, каменный взгляд упирается в лицо собеседника, заставляя того виновато поджать губы. Я выжата. Мне нужно хотя бы немного времени, чтобы восстановиться и выветриться, но, чёрт возьми, Чон мне не даёт этих мгновений. Продолжает и продолжает давить. И снова. И снова. И снова. И снова. И снова, мать его! Просто заткни свой рот! Не хочу слышать твой голос! Не хочу ощущать твоё присутствие! Не хочу! — И опять ты заблуждаешься. Я тоже всегда знал, чего хочу, но… — словно не слышит моих душевных стенаний и продолжает говорить. А меня выворачивает наизнанку, кожу живьём сдирает его тембр, но… — Но? — шепчу и моргаю, потому что глаза щипают от колючих, подобно шипам на стебле роз, слёз. Озноб яростно пробивает тело, отчего я заметно подрагиваю и съёживаюсь, что не ускользает от замыленного взгляда Чонгука какими-то своими думами. Сейчас мне неинтересно, что за хаос творится в его голове. Со своим бы управиться. — Но мои чувства шли вразрез с желанием, — оправдывается он и плотно закрывает окно, включив печку. Думает, что я замёрзла из-за прохлады в салоне, но меня прошибает мороз из-за него. — Знаешь, может, тебе кажется, что ты доходчиво объясняешь свою позицию, но смею огорчить — это не так. Ты изворачиваешься, не говоришь прямо, ведёшь себя неоднозначно и загоняешь меня каждый раз в угол. Чон притормаживает у светофора, который горит красным, и смотрит на меня. Каким-то чудесным образом я вижу своё затравленное отражение в его глазах. Вздрагиваю, будто от удара током. Напоминаю сама себе страшное, потрескавшееся чудовище. — Ты такая же. Говоришь одно, а делаешь другое, — огорошивает меня супруг, и хоть в его тоне не слышится упрёк — меня задевает. Сердце напоминает о том, что живо строптивым и оглушительным ударом о тугие ребра. — Серьёзно? — издав истошный смешок, вскидываю брови. — Свои чувства я не скрываю, но также пытаюсь уважать твоё личное пространство, потому что знаю — неприятно, когда к тебе липнет человек, которого ты не любишь. Я всего лишь хочу, чтобы мы оба были счастливы, — сама не успеваю заметить, как повышаю голос, но в этот раз Чонгук спускает мне с рук всякую дерзость. Терпеливо дослушивает и пытается улыбнуться, только не выходит. Уголки губ хоть и дёргаются вверх, но тут же опускаются, словно нет сил фальшиво искажаться. — Нет, Нора, ты ошибаешься. Для счастливых возлюбленных, мы слишком упрямые, — качает головой и трогается, уперев пристальный и нечитаемый взгляд в дорогу. Он прав. Я ошибаюсь. С самого своего детства всё время ошибаюсь. Насчёт всего. Начало моего пути было неверным. Мне необходимо было идти в одну сторону, а мчалась упрямо в другую. Я должна была трезво признать сразу — он никогда не будет моим. Поэтому вместо преследований нужно было остановиться, перетерпеть, когда ещё у меня хватало на это силы, а потом двигаться в своём темпе и в своём направлении. Сейчас же я ничего не смогу изменить или сделать, пока наши отношения сами по себе не сгорят в синем пламени. — Я не… — Ты ещё упрямее, чем я, — перебивает Чонгук, будто не хочет слышать тех слов, которые так и не удаётся озвучить. — Мне бы хотелось, чтобы ты перестала самостоятельно решать, что мне приятно, а что — нет. Я хочу чувствовать твоё тепло, но ты лишаешь меня этого, потому что нашу историю ты пишешь одна по собственной инициативе. И снова виновата только я. Ладно. Пусть так. Я сдаюсь. Принимаю любую правду и ложь, смешивая её в глубине души в однородную массу и раскрашивая её безликостью стены вокруг. Если вся наша проблема заключается только в отсутствии тепла с моей стороны, то… то я снова ошибаюсь. — Объясни мне: почему ты продолжаешь тянуться к Чжиын, если тебе нужно моё тепло? — игнорируя скребущееся чувство из-за упоминания ядовитого и ненавистного имени, спрашиваю. Наверное, мы уже никогда не поставим эту точку. Чонгук не поворачивается в мою сторону. Продолжает беспристрастно наблюдать за движением на дороге и плотнее поджимать губы. Вот и всё. Вернулись на круги своя. Больше не имеет смысла продолжать спорить и доказывать друг другу что-то. Покуда в нём полыхают чувства к Чжиын — я буду сталью на их узах. — Видишь. Снова ты отмалчиваешься. Снова загоняешь в угол и травишь, — оставляю за собой последнее слово и отворачиваюсь, считая, что разговор окончен. Минута-вторая проходят в гробовом молчании, оседая на лёгких невесомым и горьким пеплом, пока в сердце кто-то эфемерный забивает затупленные на концах гвозди. — Я откажусь от неё, — раздаётся невнятное, отчего на долю секунды мне кажется, что почудилось, но настойчивый взгляд сбоку заставляет подумать обратное. — Что? — хмурюсь, судорожно соображая, что он пытается мне сказать. Очевидное же ускользает сквозь пальцы, потому что кажется совсем нереальным и невозможным. Враки. Не может быть. Это совсем звучит безумно… — Ради тебя я окончательно откажусь от Чжиын, — твёрдо уверяет Чон, а я окончательно выпадаю из реальности. Волшебство.

***

Первое время я всё ещё отчаянно думаю, что бредила тогда в машине, когда услышала нечто настолько несбыточное, но минуют дни и приходит понимание, что всё я расслышала правильно. Неужели он сделал свой выбор… да ещё и в пользу меня! Немыслимо! И хоть моё сердце учащённо бьётся лишь от одного воспоминания тех уверенных слов, я не перестаю искать везде подвохи. Оказывается чертовски сложно взять и разом перестроиться. Когда твой жалкий корабль еле держится на плаву всё время в шторм, страшно от безмятежной глади и липнущих к лицу тёплых солнечных лучей. Порой привычка хуже наркотика. Но я стараюсь не выпускать наружу сомнения и хоронить их пробивающиеся зачатки. Всё испортить я не могу. К тому же осадок после всех тех событий за последние месяцы никак не хочет растворяться в этой внезапной нежности Чонгука. Мне только нужно закрыть на всё глаза, но не получается. Призрак боли, который за столько лет приобрёл чёткие очертания, продолжает дышать в затылок и ехидно ухмыляться, ожидая своего часа. И пусть я буду вечность убеждать себя, что теперь всё иначе, что-то внутри меня свербит и продолжает пискляво повторять: «снова об тебя вытрут ноги». Снова. Снова. Снова. Всегда это снова становится камнем, об который я спотыкаюсь. И да, споткнусь ещё не раз. Чонгук сказал, что выбирает меня. Но я не ощущаю сердцем, что он и впрямь выбирает меня. Неделя проходит, как в тумане. Я теряю себя в том неудержимом счастье, которое дарит мне супруг неистовыми поцелуями — от них горят губы. И всё глубже погружаюсь на дно, стиснутая каждую ночь его крепкими и жаркими объятиями. Мне кажется, что я сплю, раз Чон улыбается и целует, целует, целует. Несомненно, моё состояние можно назвать одурманенным, потому что никогда в своей жизни я не ощущала себя набитой опилками дурой только из-за того, что моя ладонь в его ладони. И вечная мерзлота чужих пальцев уже не кажется такой обжигающей. Сознание притупляется, а моё нутро становится более жадным. Мне хочется ещё и ещё. Но что-то в Чонгуке всё равно остаётся отстранённым, что-то, что продолжает держать маломальскую дистанцию между нами. И я не спорю, потому что впервые мы, заказав после работы пиццу, вспоминаем то время, когда её ещё не существовало в нашей жизни, и улыбаемся. Впервые наши души по-настоящему раскрываются навстречу друг другу. Вот только так сразу невозможно научиться быть искренними друг с другом. Нам нужно больше времени. Намного больше.

***

Моя мама периодически устраивает семейные ужины, на которых регулярно морщит нос из-за присутствия Чонгука, но тарахтит так воодушевлённо, будто за то время, что мы не виделись, в её жизни происходили невероятные вещи. А ведь обычно она сдержанная и хладнокровная женщина, изредка позволяющая показывать эмоции. Именно в эти дни её щёки мило розовеют, а в глазах появляется несвойственный блеск, и мне безумно радостно видеть маму такой. Потому что мне кажется, что тогда она по-настоящему счастлива. И поэтому я никогда не пропускаю семейные вечера. Сегодня мы приехали чуть раньше, потому что Чонгук освободился в шесть, а не в девять или десять как обычно, и застали матушку ещё за готовкой. Супруг отправился вместе с моим отцом в зал обсуждать дела насущные в компании, а я осталась в кухне помогать родительнице. Пока я нарезаю овощи для салата, мама рассказывает о некой Чхве, у которой хватило смелости нести в прессе всякую околесицу относительно моего отца — я не совсем поняла, но кажется, это важно — а потом устало выдыхает, кладёт нож в раковину и на пару секунд замолкает. — У нас сегодня особенный гость, — перескакивает на другую тему, вероятно, утомившись из-за негодования. Почему-то не придаю никакого значения её словам. — Я думала у нас семейный ужин. Или ты пригласила кого-то из Чонов? — сухо уточняю, поджимая пальцы ног из-за прохлады. Пока мама стоит за спиной и, кажется, разглядывает меня, я замечаю открытую форточку и спешу, шлёпая босыми ногами по паркету, закрыть её. Когда морозный воздух перестаёт проникать в помещение, возвращаюсь к кухонному столу и, вопросительно взглянув на родительницу, продолжаю измельчать овощи. — Вот именно, что семейный, а ты пришла с этим поганцем, — переводит стрелки, видимо, разочаровавшись, что не добилась своей репликой моего интереса. — Он мой муж, мам, а значит, часть твоей семьи, — закатываю глаза, но по какой-то причине уголки губ всё равно дёргаются в полуулыбке. Возможно, когда-нибудь её неприязнь к Чонгуку испарится, ведь он, действительно, может стать для неё сыном, которого у неё никогда не было. — Ну так кого ты позвала? — переспрашиваю, закинув в рот кусочек помидора. Опираюсь бедром о ребро стола и с добротой смотрю на маму. Она моргает и заметно волнуется — я обращаю внимание, как грациозно и в то же время рвано поправляет она роскошные волосы, переливающиеся золотом под желтоватой лампой. Женщина как бы невзначай отвлекается на приготовление неизвестного мне блюда, скрывающегося под крышкой сковороды, и беспристрастно рассказывает: — По правде, когда я увидела его, то сама не узнала, а потом встретилась с одним старинным партнёром твоего отца и с ним тогда был его младший сын, — пробует варево, причмокивает и бросает косой взгляд в мою сторону. — И когда мне представили этого юношу, я вспомнила, что ты в детстве часто проводила с ним время. Поэтому подумала, что было бы прекрасно вспомнить прошлое, — пожимает матушка плечами и поворачивается ко мне спиной, словно боясь увидеть мою реакцию. Я же некоторое время не совсем понимаю, о чём она, но в голове воспоминанием вдруг проносится до боли знакомое лицо и странные слова, которые он мне говорил в мой день рождения. Сердце пропускает удар. — Только не говори мне… Обрывает меня на полуслове верещание звонка. Сжимаю губы и с упрёком смотрю на засуетившуюся маму. Волнение когтистой лапой сжимает горло, а в районе пупка противно стягивается узел. Неужели, она решила испортить нам вечер? Ну почему, когда всё стало налаживаться, кто-то вставляет палки в колёса! Чонгук будет в бешенстве. Я уже ощущаю его разжижающий нервы гнев. — Я открою, — оповещает родительница, избегая зрительного контакта, и выбегает из кухни. Чувствую, как закипает кровь в венах и раздраженно выдыхаю, зажмурившись до цветных пятен. Настроение сразу же падает ниже плинтуса, а желание плюнуть и свалить домой становится чрезвычайно сильным, но набираю полную грудь воздуха и шустро следую в прихожую. — Прекрасно выглядите, миссис Ким, — вежливо произносит молодой мужчина, скромно улыбнувшись. Без лишнего шороха замираю в проёме и оглядываю гостя: чёрные волосы зачёсаны назад, демонстрируя взору чистый лоб и правильной формы брови; отутюженный серый костюм идеально облепляет худощавое, но всё-таки мужественное тело; а крупные часы на запястье придают лоска и роскоши. Мин Юнги выглядит великолепно и привлекательно, и именно это больше всего выведет из себя Чонгука, когда он столкнётся с моим боссом нос к носу. Повернувшись в мою сторону и встретившись со мной взглядами, начальник удивлённо округляет глаза, а я непроизвольно вытягиваюсь, ощутив странное, но приятное волнение. — Нора? — Привет, Юнги. Мужчина взглядом скользит по моему лицу, кое-как отгоняет от себя растерянность и поворачивается к улыбающейся матушке. — Я думал, что мы будем втроём. — Кто там пришёл? — слышу за спиной голос отца и по инерции оборачиваюсь. Глава семейства гордо шествует в нашем направление, а рядом с ним, держа в руках одну из его любимых деревянных статуэток идёт Чонгук. С каждым шагом супруга ко мне в районе солнечного сплетения что-то подпрыгивает и обрывисто ухает вниз, будто это я виновата, что семейный ужин вот-вот превратится в кошмар. Потому что Чон точно не станет терпеть присутствие моего босса. — О, Мин Юнги! — грохочет радостный голос папы из прихожей, а мой муж резко замирает, вероятно, не веря своим ушам. — Рад тебя видеть! Так, я схожу за вином. И с матерью под руку вылетает, о чём-то весело переговариваясь. Проходя мимо, родительница бросает на меня короткий взгляд, но замечает лишь недовольство, поэтому досадно поджимает губы и отворачивается. А чего она ожидала? Что я буду прыгать от восторга до потолка? Да с чего бы! Следом выходит Юнги, спрятав руки в карманах брюк, и смотрит сначала на меня, заставив неловко спиной вжаться в косяк и чаще заморгать, чтобы избежать зрительного контакта, а потом на Чонгука. Даже боюсь представить, какие эмоции сейчас отражаются на его лице. — Здравствуй, — сдержанно приветствует Мин. — Ну привет, — хмыкает в ответ Чон. Чувствую кожей невероятную злость, исходящую от супруга, и боюсь встать между ними, чтобы прекратить на корню возможную ссору. Вместо этого прилепляю взгляд к статуэтке лошади в руках Чонгука и пальцами играюсь с длинными серьгами в ушах. Надеюсь, Юнги будет умнее и не станет вестись на будущие провокации моего мужа. — Я удивлён, не рассчитывал вас встретить, — говорит Мин для того, чтобы немного унять раздражение собеседника, но не выходит. Мужчина до хруста сжимает в ладонях деревянную игрушку и делает большой шаг вперед, а я громко выдыхаю, потому что мне чудится, будто это меня до боли стискивают. Закрываю глаза и сглатываю. — Посчитал, что двум старикам будет интересно с тобой пообщаться, поэтому они и пригласили тебя? — наступает Чонгук. — Не называй моих родителей стариками, — ворчливо подаю голос, но остаюсь полностью проигнорирована. — На что ты намекаешь, Чон? — теперь и Юнги звучит угрожающе. Открываю глаза и смотрю на них. Как так вышло, что между ними появилось столько неприязни? Во всём и правда виновата я? Неужели, я настолько вела себя провокационно, что Чонгук смог увидеть с моей стороны возможную неверность? Никто здесь, кроме него… Сердце отскакивает и почти разбивается, неудержимо шлёпнувшись о твёрдые рёбра. Что я только что хотела произнести в своих мыслях? Нет, Нора, не смей! Глубоко дышу, чувствуя тяжесть в груди, и кое-как сдерживаю порыв со всей дури долбануть кулаком по солнечному сплетению, чтобы оглушить ту боль, что жаждет разрастись вновь. — Только на то, что ты здесь не к месту, — тем временем продолжают переговариваться соперники. — Не будь придурком, Чонгук. Не знаю, чего ты там навыдумывал в своей мутной голове, но не все такие, как ты. — Это я какой же? — сощуривается. Отчётливо вижу ярость и отголоски обиды на дне его чёрных глаз. — Паршивый, — не стесняется в выражениях гость и окидывает моего мужа надменным взглядом. В этот раз Юнги выглядит твёрже и увереннее Чонгука. — Я здесь не для того, чтобы клеить твою жену, ибо мне не позволит самоуважение. А теперь сдвинься, нас ждут за столом родители Норы, — демонстративно пихает недруга в плечо и проходит между нами, оставляя после себя шлейф сладковатого парфюма и судорожно сжимающееся сердце под рёбрами. Несильно ударяюсь затылком о косяк, в надежде избавиться от неясных эмоций, которые мне приносят лишь дискомфорт, и замечаю пристальный взгляд Чонгука, направленный точно на меня. — Не смотри на меня так, — бурчу и, толкаясь корпусом вперед, протягиваю руку к супругу, в жесте поддержки глажу его по плечу и тоже направляюсь в кухню. Ужин ещё не начался, а я уже чувствую дикую тошноту.