Замужняя

— Чай или кофе? — делано равнодушно спрашивает Чжиын, не смотря в мою сторону, и достаёт две белоснежные кружки, будто заведомо знает мой ответ. Чувствую себя опустошенной. То время, что у меня ушло на проезд от кафе до её дома, оказалось эмоционально сложным. Кажется, этих минут хватило, чтобы распять и выпотрошить душу — осталась только свербящая пробоина. И, честно говоря, я уже не совсем понимаю, что здесь делаю. Я пришла к ней, чтобы разложить всё по полочкам или раздавить её, подобно мерзкому таракану? Мою уверенность сдуло ветром, стоило мне только переступить порог квартиры и увидеть за спиной Ли взъерошенного мальчишку, глядящего на меня наивным детским взглядом. Не знаю почему, но надорванные петли, что ещё держали сердце на своем законном месте, оборвались. Я побоялась его напугать своей болью. Чжиын отправила сына в зал смотреть мультики и прошла со мной в кухню. Разговор предстоял не из лёгких. Не только для неё, но и для меня. Вздрагиваю, когда затяжную тишину нарушает щелчок холодильника, и поднимаю голову — девушка вопросительно взирает на меня, дожидаясь ответа. Что-то я задумалась. Прочищаю горло, напустив на лицо театральное высокомерие, и красноречиво заправляю прядь коротких волос за ухо, — изо всех сил пытаюсь показать свою уверенность, хотя той, откровенно говоря, вообще нет. Боюсь, что зря сюда пришла. — Если ты не хочешь, чтобы я плеснула кипяток тебе в лицо, то не давай его мне, — огрызаюсь и тут же морщусь, потому что мой ответ прозвучал убого. Чжиын изумлённо вскидывает брови, видимо, удивлённая моей попыткой вывести её из себя, несколько секунд неподвижно смотрит на меня, а потом, качая головой, полушепотом смеётся и отворачивается. Я же неловко отвожу взгляд и пытаюсь зацепиться им хоть за что-нибудь интересное в кухне, но всё кажется однотипным и блёклым, поэтому я снова кошусь на Ли. Она заливает в кружку с заваркой кипяток, ставит чайник на место, а потом достаёт с полки высокий стакан и заполняет его водой из графина. Я же молчаливо наблюдаю за её манипуляциями, в какой уже раз за шесть лет задаваясь вопросом — почему она? Что в ней такого особенного? Внешность самая обычная, невысокая, в этом домашнем платье в цветочек выглядит как школьница, а забранные в пучок волосы вкупе с чистым без макияжа лицом придают ей незрелый вид. Снова ловлю себя на мысли, что на её фоне я выгляжу как никогда выигрышно, но даже если не брать в расчёт обёртку, что есть в ней такого, чего нет во мне? — Думаю, что этим ты мне не навредишь, — говорит Чжиын, протягивая мне стакан с водой. Издевается? Прошиваю соперницу взглядом, но предложенное принимаю. Она указывает мне на стул, а сама оборачивается, чтобы взять чай. Пальцами сжимаю стеклянную чашу, чувствуя, как разгорается пламя в солнечном сплетении, и кое-как сдерживаю себя, чтобы не брызнуть содержимым ей в лицо. Всё-таки меня тошнит от неё. — Мне не нужна твоя гостеприимность, — фыркаю, со звуком поставив стакан на стол, отчего вода тревожно колышется и несколько капель таки вылетают, приземляясь на мои пальцы. На мой выпад Ли невозмутимо опускает взгляд на мою шею и тут же возвращает зрительный контакт. — Я смотрю, ты сняла кулон. Рука автоматически дёргается к яремной впадинке, но подушечки пальцев ничего не нащупывают. Сейчас подарок Чонгука находится где-то в мусорном баке или уже давно переработан, ну или что там делают с отходами. От этой мысли становится нестерпимо больно, аж хочется зашипеть и подуть на рану, но она внутри, под кожей, туда не пробраться. Вместо попытки унять чувства, раздраженно поджимаю губы и вдавливаю в Чжиын озлобленный взгляд. Пытается задеть за живое? Что же, у неё выходит даже лучше, чем у Чонгука. — В тот день, когда я вернулась домой, у нас была ты. Что ты там делала? — в лоб спрашиваю. Больше не желаю юлить. Пусть ответы на мои вопросы разрушат меня, пусть спалят к чертям или проткнут насквозь, но я должна знать. Хватит ходить вокруг да около. Пора принять правду, иначе адский круговорот испепеления наших с Чоном жизней не прекратится никогда. — Что я там делала? — игриво переспрашивает Ли, откровенно потешаясь надо мной. — Кто знает. Нервы трещат по швам. Я слышу, как они опасно хрустят, подобно натянутой до предела хлопковой ткани. — Если ты не перестанешь, клянусь, я выбью тебе пару зубов, — почти рычу, сжимая руки в кулаки настолько сильно, что ногти болезненно впиваются в ладони, явно оставляя там глубокие следы. — Осторожнее, в моих руках ведь кипяток. — Угрожаешь мне? — кривлю губы в усмешке. Честно говоря, моё сердце громыхает так сильно, что я вообще не понимаю ничего. Оно буквально глушит все мысли и эмоции, отдавая меня в лапы ярости. — Что ты, просто прошу быть повежливее, — фыркает Чжиын, отставив чашку с чаем в сторону. Мне есть, что ей сказать, много чего! За все годы безмолвия и переглядываний я скопила достаточно, чтобы похоронить и её, и его заживо под лавиной моей боли. Но раздражённо выпалить какую-нибудь ерунду попросту не успеваю, потому что Ли добавляет: — Честно, Нора, я никогда в жизни никого так ненавидела, как тебя. Взаимно. Но, если быть откровенной до конца, я понимаю, почему она ненавидит меня. У нас есть причины давить как клопов друг друга. В погоне за собственным счастьем, за любовью, мы обе отнимали кислород у другого. Сцепившись, подобно двум кошкам, отстаивающим свою территорию, рвали, кусали, калечили и в итоге превратили эти чувства в ходячее зомби. Она изодрала до уродливых клочьев мою душу, а я уничтожила её и сломила волю Чонгука. Теперь же, когда мы трое кажемся мстительными куклами, погрязшими в пучине ненависти и агонии, продолжаем дальше кидаться ножами. Вся соль в том, что это я люблю не того. Всё будет хорошо, когда нас вместе не станет. — Но пора остановиться, — вдруг выдыхает Чжиын, вводя меня в ступор. Воздух встаёт поперёк горла, а сердце на несколько секунд замирает в груди, такое же ошеломлённое, как и я. — И как это сделать? Покуда мы любим одного человека и искренне ненавидим друг друга, это не закончится, — заверяю. Не представляю, как возможно перестать изживать её. Чонгук всегда смотрит только на неё. Расцветает, когда она нарушает наше молчание, и дышит полной грудью, наслаждаясь этими секундами, ведь рано или поздно ему придётся возвращаться ко мне и кашлять от удушья. Его горло становится сухим подле меня, а оттого и слова с чувствами застревают поперёк. Как мне прекратить? Оставить Чона в покое? — Ты ошибаешься, — отрезает Чжиын, из-за чего я вздрагиваю. — Мы не любим одного человека. Кажется, я только что услышала самую невероятную ложь за всю свою жизнь. Ли бесстыдно смотрит на меня, упираясь бедром о ребро столешницы, и не шевелится, — на долю секунды мне чудится, будто она вообще не дышит, а лишь ждёт хоть какой-то реакции с моей стороны, но её слова, честно говоря, шокируют. Слишком поздно примиряться, поэтому любые оправдания и факты теперь не имеют никакого веса. Любит она Чонгука или нет — отравление неизлечимо. — Я не верю тебе, — деланно равнодушно отзываюсь, прислушиваясь к задорному смеху мальчишки, который смотрит по наставлению своей матери мультики в зале. Ребёнок меня отвлекает от эмоций, что затапливают, подобно цунами. Если бы не он, маленький спасательный круг, то я бы захлебнулась и вцепилась в волосы Чжиын. Понятие не имею, почему я так реагирую на сына Сокджина, возможно, потому что я и сама хотела бы создать более полноценную семью, а возможно, потому что этот мальчик мог бы быть отпрыском Чонгука, и тогда… а что было бы тогда? — Это твои проблемы. И то правда. Обессиленно выдыхаю, ощутив внезапно нахлынувшую усталость, — изначально хотела поставить точки между пробелами и ещё раз убедить себя, что пора остановиться, но в итоге лишь утомилась и растерялась пуще прежнего. Придя к Ли, я хотела услышать, что между ней и Чоном всё ещё сохранены чувства и тайные отношения, ведь так было бы проще разорвать нашу недолюбовь, но получила я совершенно иной ответ. Знаю, что искать ещё одну причину для расставания ужасно глупо и бессмысленно — Чонгук скопил в своём арсенале и без того уйму непростительных косяков, — но моему сердцу этого мало. Оно всё ещё отчаянно сражается с здравым смыслом и даже оттесняет его. Сделать тот самый рывок, чтобы попробовать перепрыгнуть через пропасть до боли в животе страшно, ибо есть огромный шанс свалиться и расшибить голову. В горле таки пересыхает, поэтому я возвращаю в руки стакан с водой и делаю небольшой глоток, только чтобы избавиться от сухости. Язык неприятно липнет к нёбу и зубам. Чжиын ничего больше не добавляет, тихо стоит, наглаживая прядь волос, словно пытается унять нервоз. — Объясни мне, что ты в тот день делала у нас дома, — нетерпеливо напоминаю о вопросе, который занозой сидит в душе, раззадоривающий расчесать и выковырять его ногтями. Бывшая девушка Чонгука поднимает на меня задумчивый взгляд, облизав сухие губы, и трёт ступню ноги об коленку. — Искала поддержки, — отвечает она, дернув плечами, и, скользя ладонями по предплечьям, обнимает себя, словно кожу колит от озноба. — У нас с Джином сложный период в отношениях, потому что он, как и ты, думает, что Чонгук всё ещё мой любимый, но он ошибается. Последнее время мы часто ссоримся, а в тот день он собрал свои вещи и съехал, поэтому я в панике прибежала за помощью к Чонгуку. Мне хочется расхохотаться, ведь её оправдания звучат, как… как чушь собачья. Кто вообще идёт плакаться к камню преткновения? А у него что, нет гордости — выслушивать вой возлюбленной о другом? Хотя о чём это я. Единственный человек, кто лишен в этом треугольнике самоуважения — это я. Насколько жалкой я вообще могу быть? Позволяю Чонгуку и Чжиын плясать эротический танец на костях моей безумной любви, которая сгнила, но всё ещё жива, и даже не пытаюсь спастись. Мне чертовски хочется прекратить эти изощрённые пытки, только порой мне кажется, что я получаю от них удовольствие. Просто я люблю его любить и сгорать от его огня… Всё-таки я сама виновата в том, что происходит между мной и Чоном. Будь я решительнее или увереннее в себе, всё было бы иначе. Наверное. — Кое-что не сходится, — подчеркиваю я, притворяясь невозмутимой, хотя на деле под ложечкой сосёт. — Во-первых, если ты любишь своего мужа, то зачем всё время уделяла внимание Чонгуку? Во-вторых, мне Чимин рассказал о том, что ты была… с ним. Спала, не знаю, целовалась… — передёргиваю плечами, тряхнув головой, и строю беспечное выражение лица, словно мне нет до всего дела. Как только представлю или подумаю о том, что Чонгук касался её тела, её губ, впитывал, а потом отпечатывал её следы на мне — воротит. Так и хочется сцепить до хруста пальцы вокруг лебединой шеи Чжиын и сломать. — Чимин? — искренне удивляется Ли. — Ты лжешь, так ведь? — пытаюсь уличить в фальши соперницу, внимательно прослеживая каждую эмоцию, но вижу только изумлённо вытянутое лицо. Последнее, что я сейчас хочу обсуждать — это предательство Пака. — В отличие от тебя, я всегда говорю правду, — фыркает, вздёрнув подбородок вверх. Её, вероятно, раздражает даже малейшая схожесть со мной. Что же, это взаимно. Даже не хочу зацикливаться на попытках Чжиын укусить, и без того внутри как будто бы все органы смещаются. Лишь уверенность в решении развестись отмирает и отслаивается от меня самой. Это состояние называется бессилием. Я бессильна бороться с ней, с Чонгуком, с собой. — Тогда, зачем ты идёшь всё время к Чонгуку, если любишь Сокджина? — задаю очень волнующий меня вопрос. Девушка дёргается так, словно я плеснула в неё ядом, а не просто озвучила мысли. Её реакцию распознаю как страх, перемешанный в густую бесцветную жижу с болью. Мне хочется пронзительно посмотреть ей в глаза, чтобы насквозь прочесть душу, чтобы, наконец, понять её кавардак, но она разворачивается ко мне спиной и упирается ладонями о столешницу. Будто я давлю ей на плечи. На одно мгновение мне чудится оглушительный и в какой-то мере отчаянный стук её сердца, разгоняя по моей коже колючие мураши, отчего передёргиваю плечами и шмыгаю носом, в надежде отогнать от себя странные ощущения. Больше всего на свете не желаю сочувствовать или сопереживать своему заклятому врагу! — Потому что Сокджин не любит меня, — шепчет она так, словно боится, что кто-то сможет нас услышать. Словно эта правда до невозможности унизительная и болезненная. И я понимаю, потому что сама испытываю на своей шкуре те же эмоции. Больше не знаю, говорит Чжиын правду или нет, но мне хочется, чтобы она любила Джина, а не Чонгука. Живущий в недрах моей тёмной души монстр радуется и почти задыхается от счастья осознавать, что чувства Чона не взаимны. Пусть меня осуждают хоть миллион лет, хоть миллион людей, но я нереально рада, что этот подонок тоже получает пинки в сердце. Но в одну секунду упоение загибается, когда виски пронзает мысль, что в поисках утешения Ли подкрадывается к моему мужу. Как однажды я задумалась о спасательном круге в лице Юнги, так она может относится и к Чонгуку. Тогда… всё начинает сходиться и стыковаться. — И поэтому ты хочешь отнять у меня Чонгука? — хмыкаю, подавившись разочарованием. Чжиын раздраженно выдыхает, нахмурившись. Впервые вижу столько негодующий гримас на её лице за раз. — Это неважно, потому что он не оставит тебя. Воздух резко встаёт поперёк горла от изумления, отчего не могу сдержать кашель. Кривлюсь и стучу себя по груди, чтобы перестало так першить, но не выходит, поэтому беру со стола воду и делаю три больших глотка, почти осушив стакан. Вернув сосуд на место, облизываю мокрые губы и некоторое время неподвижно смотрю в пол. Не оставит меня? Естественно. Он не оставит меня, потому что я вцепилась в него, как клещ и, потому что, если я исчезну, жизнь без измывательств над чужой душой станет очень скучной. По-моему, Чонгук просто получает удовольствие, раз за разом сдирая с меня слой. От собственных мыслей становится нестерпимо смешно, и я смеюсь. Так громко и хрипло, что уши скручиваются в трубочку. На этот диковинный зов откликается сердце, уныло вытанцовывая под рёбрами. — У вас отвратительные методы демонстрации своих чувств, знаешь, — прерывает моё театральное выступление Чжиын, не оборачиваясь. — В этом вы идеальная пара. Возвращайся к своему мужу, Нора, — её голос дрожит. — Давай больше никогда не пересекаться в этой жизни? И глаза в глаза. Не знаю, что не так, но я вообще больше ничего не чувствую. Бессилие сковывает мышцы и мысли, — в голове витает полнейшая пустота. — С удовольствием.

***

Вернувшись домой, меня посещает настолько сильная усталость, что я бросаю туфли и сумку поперёк коридора, а сама заваливаюсь в зале на диван, даже не удосужившись стянуть пальто. Не хочу шевелиться, чувствовать, дышать. Вообще ничего не хочу. Осесть бы пылью на мебель, чтобы при следующей уборке меня стёрли с лица земли мокрой тряпкой, не оставив ни следа. Слишком глубокая рана внутри, чтобы пытаться избавиться от подавляющей всю тягу к борьбе боли. Пусть кровь уже выльется из меня полностью и опустеет сосуд, чтобы я смогла, ничего не почувствовав, встать и уйти. Навсегда. Но я не могу. Не могу пересилить себя. Знаю, что всё между нами превратилось в «слишком», что сейчас мои чувства — это не любовь, а болезнь, но не все недуги возможно вылечить. Чонгука вытравить из меня невозможно. Я вросла в него, а он в меня, как ноги в пол. Нам необходимо что-то сделать, чтобы прийти в себя, понять, что прошло уже шесть лет и задерживать дыхание на такой долгий срок чревато, но что? Как это сделать? Слёзы текут сами собой, будто так и должно быть, будто иначе никак, поэтому я не противлюсь, не пытаюсь успокоиться. Пусть капают, если вместе с ними уйдёт скопленная горечь. Несмотря на то, что я нахожусь в верхней одежде и в квартире топит не хило так, меня знобит. От передозировки эмоций выворачиваются кости, пронзает холодом кожу, а по спине бежит пот, отчего блуза мерзко липнет к телу. Не могу пошевелиться. В груди сердце перестаёт биться, когда пиликает домофон, оповестив о возвращении домой хозяина апартаментов. По привычке ловко стираю ладонью слёзы и притворяюсь задумчивой куклой. Не хочу, чтобы он видел меня такой подавленной и разбитой, подобно китайской коллекционной вазе — такая красивая и притягательная, когда за стеклом цельная, и такая непримечательная и ненужная, когда испорченная. Слышу звяканье ключей, копошение одежды, невнятный мужской бубнёж, а потом размеренные шаги. Напрягаюсь всем телом, когда, буквально, чувствую его присутствие затылком. — Привет, — вымученно говорит он, не скрывая усталости. Ощущаю, что эти эмоции направлены не конкретно на меня, а скорее они в нём из-за тяжелого трудового дня. — Привет, — почти неслышно отзываюсь. Чонгук останавливается и смотрит на меня. Не знаю, что он видит перед собой, но краем глаза замечаю, как сдвигаются к переносице его брови. Ничего не говорит, разглядывая меня, а я продолжая беспристрастно моргать, не поворачиваясь к нему. Изнутри вздрагиваю, стоит супругу двинуться в мою сторону. Перестаю дышать и жду его действий, дрожа всем телом, потому что сердце начинает беспорядочно трепыхаться, невольно проигрывая сумасшедший ритм, отчего вся грудная клетка дребезжит. Хочется скрутиться в позу эмбриона. Мужчина преспокойно просовывает ладонь между диваном и моей спиной, несильно отталкивая меня, и, когда я поддаюсь, второй рукой стягивает с моих плеч пальто. Позволяю ему проявить заботу, не ощущая ровным счётом ничего, и всячески избегаю зрительного контакта с ним. Боюсь, что тогда весь дух будет из меня выбит. После того, как предмет верхней одежды оказывается у Чонгука, он уходит в прихожую, чтобы повесить пальто на крючок, и после возвращается. Садится рядом. Меня пугает отсутствие трепета. Нутро переполнено промозглой пустотой. Но я уверена, оно распалится и сгорит к чертям, мужу только необходимо коснуться. — Я опять сделал что-то не так? — нарушает молчание Чонгук, внезапно запустив ладонь в мои волосы, чтобы убрать мешающие пряди от лица, и заглядывает в глаза. Вздрагиваю, изумлённо приоткрыв рот, и на несколько секунд застываю. Снова он это делает. Когда я уже приняла решение двигаться дальше, Чон разрушает мою волю одним почти незначительным действием. Сердце в груди тревожно трепыхается и шлёпается о рёбра, оставляя кровавый след. Разве я могу ему сопротивляться? Всё моё естество противится нашему расставанию, реагируя на каждое касание, взгляд. Воздух в лёгких затвердевает и тянет меня на дно, стоит супругу вот так приблизиться. Между нашими лицами всего сантиметров десять, а мне кажется, будто целая вселенная, такая необъятная, бесконечная, но завораживающая. Мне надо сделать вдох, иначе умру от удушья. Смаргиваю наваждение, вяло улыбаюсь и обхватываю пальцами его запястье, обжигаясь об холодную кожу. Ненавижу себя за нездоровое желание сгореть в его руках. Почему я не могу, наконец, оборвать в себе эти чувства? Что он сделал со мной? — Тяжелый день просто, — лгу. Ты всё сделал не так, Чонгук. — Ты всё делаешь так, — заверяю и вдавливаю подушечки пальцев в его кожу, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не брызнуть кровью ему прямо в лицо, которая сочится из души. От него ничего не укрывается — я как на ладони. Мужчина разглядывает моё лицо — в его глазах лихорадка, в моих — целая трагедия, которой при сильном желании «не слиться с толпой». Чему я очень благодарна, так это тому, что Чонгук не пытается докопаться и узнать, в чём причина моего такого странного душевного состояния. Протяжно выдохнув носом, отчего воздух, охлаждённый расстоянием, соприкасается с моей кожей, Чон прикрывает веки и внезапно укладывается головой мне на колени. — Что… — вырывается изумлённое. — Раньше я ведь всегда лежал на твоих коленях, помнишь? Помню. Я всё помню. До мельчайших подробностей. Помню трогающую уста полуулыбку; помню вздрагивающие пушистые ресницы; помню тепло и бесконечные разговоры ни о чём и обо всём одновременно. Вот только всё это в прошлом. — Я много чего помню, — двусмысленно отвечаю, не желая скрывать упрёки и обиды. Защитный слой давно лопнул, сейчас из меня вытекает слишком многое. — Знаешь, может быть тебе покажется, что я прозвучу смешно или глупо, да и вообще вряд ли ты посчитаешь это правдой, потому что я столько раз не сдерживал своё слово, но доверься мне, — произносит Чонгук, выбивая своей речью меня из реальности, и добавляет: — В последний раз. Молчу. Мне нечего ему ответить, потому что довериться я не смогу в любом случае. У меня просто не получится. Даже если я буду принуждать себя и приводить множество доводов, чтобы выполнить его просьбу — не смогу. Да и для чего весь этот фарс? Я уверена, он так растерян и взволнован, потому что чувствует… чувствует нарастающую пропасть, над которой мы висим. И ему страшно окончательно перестать ощущать почву под ногами. Поэтому он такой. Чонгук всё-таки не хочет оставаться один. Но есть ли в этом смысл? Я считаю, что нет. Одиночество так или иначе пожирает нас, проткнув поясницу острыми когтями. Какой ужас, я всё чётче и чётче понимаю, что мы безнадёжны. — Нора, я стараюсь, — вдруг надрывно выдыхает, спрятав лицо ладонью, и остервенело кусает нижнюю губу. Я чувствую коленками, как он трясётся, и мне становится поистине страшно. Сердце колотится где-то в глотке, а живот болезненно крутит — хочу попытаться отнять у него эту боль и спрятать его от внешнего мира, который изощрённо пытает сначала меня, потом его, но внутри меня не осталось места — всё занято моими собственными страданиями. Внутренний порыв заставляет меня наклониться и запечатлеть на губах Чонгука целомудренный поцелуй. Возможно, это небольшая компенсация или попытка утешить — не знаю. Почувствовав его тепло, хочу сразу же отпрянуть, чтобы не увлекаться, но на затылок укладывается большая ладонь супруга, надавливая. По сердцу полоснуло его отчаянием. Он настырно проталкивает в мой рот язык и целует несдержанно, почти агрессивно, на одно мгновение мне даже хочется дать отпор, но я быстро сдаюсь, ибо Чон утягивает меня в какую-то непроглядную глушь — оттуда не выбраться. Поджимаю пальцы на ногах, потому что низ живота щекочет от противоречивых чувств: не пойму нравится мне этот дикий поцелуй или нет, и попросту перестаю отвечать. Пусть это прекратится. Чонгук ощущает моё нежелание, поэтому прерывает поцелуй и отпускает. Я выпрямляюсь, замечая, как ловко мужчина стирает с уголка глаз едва заметную влагу. — Я могу быть честным? — хрипло выдыхает он, усаживаясь и придвигаясь ко мне почти вплотную. В горле пересыхает. Мне безумно хочется близости — душевной и физической, — но сейчас, кажется, важнее выслушать и высказать всё, что скопилось. — Мне бы этого хотелось. Сердце, кажется, отталкивается о рёбра и сигает в умалишённом прыжке к лопаткам. Откуда в этом слабом органе вообще столько сил и стараний? — Понятия не имею, почему ты сегодня выглядишь такой разбитой, но кожей ощущаю, что это из-за меня, поэтому, Нора, я собираюсь сказать всё, как есть, — предупреждает Чонгук, вперив в меня глубокий и встревоженный взгляд. Я лишь киваю. — Внутри меня каша. Я совершенно точно знаю, что именно мне надо спасти наш брак, если мы хотим… — кривит губы, отчего меня посещает мысль, что он недоволен своими словами и исправляется: — Если я хочу быть с тобой, но что мне делать? Я в полнейшей растерянности. К тому же мне очень сложно разлепить этот ком неясных чувств и разобраться, что к чему. Проблема в том, что ты отталкиваешься и прячешься, а мне сейчас очень нужно, чтобы ты меня направила. Сказав всё это, он думает, что утешит меня? Думает, что, рассказав о своих метаниях и неопределенности, я попытаюсь его понять? Но что насчёт отсутствия баланса внутри меня? Я в точно таком же положении, что и он. Мне тоже необходимо, чтобы он меня направлял. Чтобы я понимала, куда мы движемся, зачем идём рука об руку. Похоже, в нашем ужаснейшем тандеме нет маяка — лишь мрак. Сейчас лучше всего было бы либо сложить руки, либо вслух полюбить меня, пусть даже это будет ложь. Тогда я бы на ничтожное мгновение знала, почему я его люблю. Я просто не могу дать ему сейчас то, чего он хочет. — То есть, тебе понадобилось шесть лет, чтобы, наконец, решить что-то делать, так? — мой голос звучит строго и холодно. Откуда во мне этот лёд? Чонгук виновато опускает взгляд и переплетает наши пальцы, сглотнув. Волнуется. — Я виноват… — Чонгук, перестань нести эту чушь, — фыркаю, резко отдёрнув руку, лишаясь такого трепетного прикосновения. — Знаешь, почему я до сих пор здесь? Он боится посмотреть мне в глаза, но я всё равно вижу на его лице гримасу ужаса. Такое чувство, что он начинает паниковать. Очень медленно Чон таки поднимает голову. — Без тебя мне будет хуже. Я здесь, ради себя, а не тебя. Разве ты заслуживаешь того, чтобы тебя направляли? — не замечаю, как повышаю голос. Самое удивительное, что он позволяет мне выплескивать гнев. И знаете, мне становится легче. Настолько, что я хочу безмятежно улыбнуться. — Тогда просто будь здесь и дальше, а я сам найду дорогу к тебе. Какие самоуверенные слова. И как же бесят они! — И не лень тебе так заморачиваться? — едко хмыкаю, поддаваясь своей натуре. Я всегда такой была. Вот она я настоящая — редкостная стерва, давящая на раны. Нельзя, Чонгук, нельзя показывать таким людям свои слабости, потому что мы их используем против тебя. А знаешь почему? Потому что даже самое дорогое сокровище люди подобные мне способны зашвырнуть в стену, если нутро переполняется. Этот яд к самому себе в чаше моего терпения скопил ты сам, Чон Чонгук. Пожинай плоды. — Что?.. — растерянно выдыхает супруг, округлив глаза. — Может быть, нам стоит поменяться местами, как ты думаешь? — выгибаю бровь, не понимая, откуда такой резкий скачок в настроении и отношении. Сейчас мне не больно. Но в заднице чертовски свербит, поэтому мне хочется удавить его. В один щелчок я перегораю и просто хочу шибануть в отместку, да так, чтобы от него ничего не осталось. Кажется, Чонгук сокрушается: кусает губы, сжимает в пальцах воздух и бегает взглядом по моему лицу. Его коробит, что видит он не тот преданный взгляд, а океан ненависти. Но эта ненависть не к нему, а к тем чувствам, что он вызывает во мне. Ненавижу его любить и в то же время обожаю. Давай сгорим вместе, Чонгук. — Ты ведь хочешь всё исправить, верно? Что, если я скажу, что тебе нужно окунуться в мой чан с кипятком для этого? Ты готов это сделать? Он шокировано моргает, но ничего не успевает ответить, потому что мой телефон надрывно орёт, оповещая о входящем. Не дожидаясь никакого ответа, — не думаю, что он способен сейчас хоть что-то понять — отвечаю на звонок. — Нора, его избили из-за меня, — раздаётся в трубке срывающийся голос Хёри. Хмурюсь, ничего не понимая, и почему-то встаю с дивана, отворачиваясь от Чонгука. Какое-то волнение захватывает, отчего под рёбрами сердце ускоряется. — Что? Кого избили? — Тэхёна, — скулит. — Приезжай, умоляю.