Замужняя

В конечном счете, это наши поступки выходят нам боком. Мы тщательно всё не обдумываем, действуем либо по наитию, либо по настроению. Импульсивно рубим с плеча и не задумываемся о том, какой окрас приобретет картина в конце. Когда-то я решила любыми путями взять своё, как казалось мне тогда, и без чувства меры, без каких-либо принципов пошла на крайние меры. И теперь расплачиваюсь: шинкую душу и раскидываю её ошмётки под ноги Чонгуку, чтобы тот безжалостно топтался на них, добивая. Хёри такая же. События прошлых лет подкосили её и сейчас она доканывает себя окончательно. Больше не верит в настоящую любовь, не верит, что её могут принять с дефектом полноценно. Считает, что она не достойна быть рядом с хорошим человеком. Но почему Нам решает за других? Почему она сделала выбор за Тэхёна? Когда мы приехали с Чонгуком в ближайшую от дома Хёри больницу, то встретились с Чимином, который нам и поведал о случившейся истории. Дело в том, что Ким был в гостях у моей коллеги, когда к ней заявился один из бывших ухажёров. Сначала она пыталась вежливо распрощаться с пьяным незваным гостем, но тщетно. Тогда и подключился Тэхён. В конечном счёте, двое мужчин подрались и в потасовке Ким умудрился разбить затылок, поэтому сейчас ему зашивают рану. Точнее, к нашему приезду процедура почти завершилась. Остались некоторые формальности и можно будет покидать больницу. Подругу я нахожу у палаты, в которой находится Тэхён. На ней лица нет, хотя оно и понятно. Впервые вижу эту светящуюся радостью и весельем девушку с размазанной под глазами тушью и красным носом от продолжительного рыдания. Кажется, одевалась она в спешке: на ней голубая со снеговиком футболка от пижамы и спортивные зелёные штаны, а на ногах коричневые ботинки, которые она обычно носит с красивейшей клёпаной кожанкой. От её вида под рёбрами болезненно сжимается сердце. Мне безумно хочется ей чем-нибудь помочь, но в таких делах я полный профан. Даже не знаю, как лучше всего поддержать человека. Услышав наши шаги, Хёри поднимает голову и окидывает нас замыленным от слёз взглядом. За мной стоят ещё притихшие Чимин и Чонгук, которые и сейчас не хотят примиряться, ворочая друг от друга носы. Ну что же, у них есть свои причины так себя вести. — Как ты? — единственное, что приходит на ум. Коллега лишь кивает, отворачиваясь. Я оглядываюсь на мрачно молчавших мужчин за спиной, в поисках какой-никакой помощи, ибо от неловкости начинает першить в горле, но те продолжают играть в обиженок, театрально игнорируя друг друга. Обречённо выдыхаю и вновь поворачиваюсь к подруге. Что мне сказать или сделать, чтобы она не печалилась так сильно? — Снова из-за меня одни проблемы, — хрипло произносит Хёри, усаживаясь на железный стул с облупившейся краской по бокам. Я спешно присаживаюсь рядом и кладу вспотевшую от волнения ладонь подруге на плечо. — Не вини себя, — шепчу. — Тэхён взрослый мальчик и принимает решения самостоятельно. Хёри не отвечает. Наверное, не согласна с моими словами. Мне хочется сказать что-нибудь ещё, но в животе неприятно тянет, поэтому я плотнее поджимаю губы и смотрю на мужчин. Мне, наверное, просто хочется, чтобы хоть кто-нибудь из них попытался разбавить гнетущую атмосферу, но их мрачные лица лишь сгущают над нами тучи. Чимин, опираясь плечом о стену, крутит в пальцах оранжевую зажигалку и пристально, на секунде мне чудится, что он даже не моргает, наблюдает за мной. На нём всё тот же костюм, выгодно подчеркивающий довольно-таки хорошую фигуру, а волосы уложены на одну сторону, открывая небольшой лоб. Встретившись с ним взглядом, я вопросительно выгибаю бровь. На что получаю только усталый вздох. Ощущаю себя провинившимся перед хозяином щенком. Откуда это? Почему я читаю в глазах Чимина упрёк? А важнее всего, почему мне стыдно? Нахмурившись, поворачиваюсь к Чонгуку, чтобы убедиться в том, что он не заметил мои переглядывания с Паком, и, к счастью, вижу, как он что-то клацает по сенсору мобильника. — Я должна была раньше расстаться с ним, — снова подаёт голос Хёри. Вздрагиваю, округлив глаза. Что я должна сейчас ей сказать? Честно говоря, о том, в какую сторону разовьются их отношения, меня мало интересует. Возможно, это эгоистичные мысли и некоторые умники скажут, что я плохая подруга, раз мне плевать на личную жизнь Хёри, но всё не так. Я буду рада, если Нам перестанет выпендриваться и примет Тэхёна, как своего парня, а не продолжит врать, будто он всего лишь способ разнообразить скуку. Но мне как-то параллельно, если вместо Кима будет кто-то другой. — Чепуха какая-то. Думаешь, что Тэхён после сегодняшней драки как-то иначе будет к тебе относиться? — вдруг подаёт голос Чимин. Хёри поднимает голову и удивлённо смотрит на мужчину. — Будь с ним рядом, когда он выйдет из кабинета. Опускаю взгляд на свои руки, огорчившись, что не смогла найти подходящих слов для Нам. А Чимин, который и не является другом для неё, сказал то, что вызвало на её губах, пусть слабую, но улыбку. В моей голове последние дни полнейшая каша. Если до того дня, когда я обнаружила Чжиын в квартире супруга, внутри меня был хоть какой-то расклад, то сейчас там сплошной сумбур. Я больше не понимаю, зачем нахожусь рядом с Чонгуком. Мне как будто содрали верхний слой с век, и я увидела то, что было скрыто прежде. Люблю ли я Чонгука так, как раньше? Пережив столько боли, сварившись в котле агонии из-за него, могут ли мои чувства оставаться всё такими же светлыми и чистыми? Однозначно, нет. Они исказились. Переполненный сосуд полностью выпотрошен. То, что я испытываю к Чонгуку сейчас — это болезнь. Он как неизлечимая зараза сидит под кожей и отравляет организм. Можно принимать лекарства и попытаться вылечиться, но исход один — смерть. Что с ним, что без него. Моя душа истерзана и измучена, поэтому стать прежней никак не выйдет. Но вечно так продолжаться тоже не может. Что-то необходимо изменить. Либо принять окончательное решение и перестать обстреливать друг друга в закономерном порядке, либо бросить затею построить на руинах новое царство, которое в итоге тоже будет разрушено нами же. Заполнив себя до краёв этими думами, я упустила возможность найти то, что могло бы ослабить боль Хёри, пронзившую сердце насквозь остриём. Я поднимаю голову, когда дверь кабинета открывается и на пороге показывается Тэхён с перебинтованной головой. Впервые вижу его таким: побитым, взлохмаченным и покорёженным. Я привыкла, что он, несмотря на свой инфантильный характер, выглядит всегда презентабельно и стильно. Никогда прежде не было ни единого изъяна в его внешнем виде, а сейчас волосы торчат в разные стороны, на губе запечённая кровь, а на скуле багровеет уродливый след от удара, не говоря уже порванной и грязной одежде. Так себе зрелище. Боюсь представить, что за побоище два мужика устроили на пороге у Хёри. — Сильно болит? — подскакивает к Киму девушка, дрожащими пальцами касаясь ранки в уголке губы. Тэхён обхватывает запястья Нам и ласково гладит, всем своим видом показывая, что не злится. Следом за пострадавшим выходит доктор. — В следующий раз, старайтесь аккуратнее выяснять отношения, — без излишних проявлений эмоций рекомендуют врач и добавляет: — Пройдёмте, решим вопрос оплаты. — Ох, ребята, заплатите? Мы все деньги дома оставили, — обращается к нам светловолосая. Видимо, испытав шок во время потасовки, Хёри и не подумала, что помощь будет платной, поэтому кошелёк запамятовала бросить в карман. — Конечно, — отзывается Чонгук, отмирая, и подходит к доктору, своему другу и моей коллеге. Я же, словно приросла к стулу, сижу неподвижно и только смотрю, как сторонний наблюдатель. Хотя я такая не одна. Сбоку замечаю движение, посему и поворачиваюсь: до этого подпирающий стену Чимин выпрямляется и, развернувшись на пятках, уходит на выход. Не прощается и никому ничего говорит, поэтому делаю вывод, что он идёт на улицу, чтобы покурить. И когда Хёри, Тэхён и Чонгук проходят к регистратуре, я решаю последовать не за ними, а за Паком. Не знаю для чего, но мне хочется побыть в его компании. Так я чувствую себя лучше. Оказавшись на крыльце больницы, кутаюсь теплее в дутую куртку, ибо вечерний ветер пронизывает до костей, и неуверенным шагом подхожу к Чимину. Мужчина тем временем делает первую затяжку, держа одну руку в кармане брюк, и смотрит на укрытое покрывалом звёзд небо. Невольно устремляю взор туда же, ощущая неприятное давление в области груди. Последний разговор с Паком был крайне паршивым — осадок на дне всё ещё придаёт горький привкус. — Зачем пошла за мной? — почти неслышно произносит он. — Чонгук будет зол. — Что бы я ни делала, он всегда зол. Чимин хмыкает. — Ты снова простила ему всё? — спрашивает, повернув голову ко мне. Моё сердце в груди ускоряется, при каждом ударе сжимаясь до крохотных размеров, отчего болезненное давление импульсами разносится до пупка. Я была бы рада выплюнуть этот злосчастный кровеносный мешочек из себя, но увы. — Простила — не подходящее слово, — отвечаю осипшим голосом. — Ну и дура, — фыркает. — Зачем ты мучаешь саму себя? Разве он стоит того, чтобы ты живьём каждый раз сдирала с себя кожу ради него? Поднимаю голову и устремляю в мужчину пристальный, почти опустошённый, взгляд. — Скажи, это ты так обо мне беспокоишься или что? — не скрываю своего недовольства. Меня раздражает, что он пытается «раскрыть» мне глаза на всё. Как будто я без него не знаю, в какие углы загнала себя ещё шесть лет назад. Он пытается спасти меня? Но больше некого спасать! Всё, что построилось когда-то в моей душе, было истоптано, разрушено и уничтожено. Если заглянуть вглубь меня, то можно увидеть лишь чёрный песок и рыхлые руины. Поздно пытаться взрастить на мёртвой земле цветы. — Да плевать я хотел на тебя, — вдруг взрывается Чимин, отчего я шокировано округляю глаза. Он шумно выдыхает и эмоционально швыряет окурок, отворачиваясь. Сердце на мгновенье замирает в груди, дожидаясь объяснений. Но следует только промозглое молчание. — Чего ты добиваешься? — предпринимаю очередную попытку понять, что за черти бунтуют в нём. Но раздражение на его лице очень быстро сменяется на равнодушие. Мужчина пальцами поправляет чёлку и языком смачивает уголки губ. Мне кажется, что он всё ещё негодует, но мне пока неясно — почему? — Ты прости, — смягчается Чимин. Я снова в полнейшей растерянности. — Я надеюсь, что, в конечном счёте, ты не станешь винить во всём меня. — О чём ты, чёрт возьми? — хмурюсь, но ответа уже услышать, по крайней мере сегодня, не смогу, потому что из больницы выходят Чонгук, Тэхён и Хёри. Первый, к слову, как только замечает меня рядом со своим бывшим другом, сразу же сжимает до скрежета зубы и упирает в меня тяжёлый взгляд. Хочется отмахнуться от него, ибо дышать тут же становится тяжело, но вместо этого я отталкиваюсь пятками от земли и быстро подхожу к мужу. — Всё нормально? — уточняю, делаясь невозмутимой. — Жить буду, — отвечает мне Тэхён и вздёргивает большой палец левой руки вверх. — Рада слышать.

***

Утром ничего не происходит. Чонгук, что странно, послушный и тихий, выполняет все мои мелкие просьбы типа подать салфетку или стакан воды. В обычном случае он отвечает, чтобы я сама встала и взяла, что мне надо, а сегодня прямо-таки белый и пушистый. Всё дело в моём вчерашнем подавленном состоянии? Но ведь такое не впервые. В этот раз, видимо, всё иначе, если он заволновался. По лицу вижу, что он боится коснуться этой темы, поэтому не пытаюсь в чём-то попрекнуть — у самой сил уже не осталось на выяснение этих отношений. Но обещанное воплотить в жизнь планирую. Я помещу его в вакуум той непроходимой агонии, в которой тонула долгие шесть лет. Чонгуку пора понять, что, когда в чьё-то сердце забивают гвоздь, брызжет кровь и пронизывает от адской боли, а в конце оно умирает. После завтрака, во время которого супруг не переставал о чём-то всё время мне рассказывать — я же всё глубже и глубже погружалась в свои думы, поэтому упустила почти всё сказанное, — я поехала на работу. Почему-то мне меньше всего хотелось видеться с Хёри, ведь меня мучила неизвестность — что стоит сказать, как стоит поддержать и какой совет дать, — и больше всего — встретиться с Юнги. Этот человек вселяет в мою душу спокойствие, поэтому непроизвольно мой росток будущей жизни тянется к нему. Знаю, что это неправильно и подло — не чувствовать того же, но давать повод на что-то надеяться, — но меня давно перестала беспокоить справедливость. Если есть в этом мире хоть что-то, что способно разбавить яд в крови, то я готова пойти на очередную подлость, но взять это себе. Потому что я устала страдать в одиночестве. Но, к сожалению, на работе босс не появляется. Узнаю позже, что у него с самого утра какая-то очень важная встреча с акционерами. Ещё одним удивлением становится поступок мужа: он приезжает за мной на обеденный перерыв, чтобы вместе перекусить и поговорить. Конечно, моё сердце, стоит мне только увидеть любимейшее лицо Чонгука, подпрыгивает под рёбрами и ухает вниз, норовя расшибиться, но внешне я остаюсь спокойной. В этот раз я не намерена быть размазнёй. Хватит. Мы приезжаем в один из лучших ресторанов поблизости, а я с тоской вспоминаю о той замечательной лапшичной, в которую меня водила Хёри. Не очень хочу кушать в этом помпезном месте, но мой супруг из тех типов людей, которые будут давиться безвкусной, но дорогущей едой, чем есть что-то вкусное, но дешевое. Занимаем местечко у окна и без лишних размышлений заказываем две пасты с телятиной. Я обвожу незаинтересованным взглядом помещение: всё слишком белое, что аж сетчатку режет. — Давно мы никуда не ходили вместе, — нарушает молчание Чонгук, сложив руки на столе. Лениво перевожу взгляд на него. Обычно его глаза напоминают огромный ледник, способный заморозить меня от одного касания, но сейчас они встревоженные и взволнованные. Всё ещё не понимает, как нужно себя вести со мной. — Почти вечность прошла, — отвечаю, а когда замечаю вздёрнутые уголки, отчего-то раздражаюсь. — Видимо, всё это время ты был очень занят, раз игнорировал моё существование. Улыбка с его лица стирается, как слабый карандаш новеньким ластиком. — В чём дело, Нора? — угрюмо спрашивает. — Я ведь сделал свой выбор, как ты и хотела. Ох. Так, значит, как я хотела? Как же подло, Чон Чонгук. Противно и, чёрт, так больно под рёбрами, что хочется с размаху шибануть кулаком, чтобы выбить из груди этот предательский орган. Получается, я заставила его порвать с Чжиын? Он хочет сказать, что выполнил мою «просьбу», поэтому я должна перестать быть такой сукой? Теперь мне высунуть язык и потереться об его ногу, как послушной собачонке? — Ты женился на мне, Чонгук, ещё тогда ты должен был лишиться выбора, — фыркаю, начиная изнутри дрожать от колкой злости, истощающейся из моего нутра. Так бесит, что пересыхает в горле. Почти рассыпаюсь из-за желания закричать и разбить что-нибудь, выплеснуть гнев, в конце концов. Но всё, что я могу — это испепелять Чона взглядом. Он же, в свою очередь, недовольно поджимает губы и отстукивает пальцем по поверхности стола рваный ритм. Думаю, что он, как и я, еле держит в себе дерьмо, рвущееся наружу. — Знаешь, сейчас ты как никогда та самая Ким Нора, которая готова разбить, как нелюбимую вазу, даже самого важного для себя человека, — переходит на шепот муж, пронзая своими словами мою душу. Воздух в лёгкие больше не поступает, а на грудь давит бетонная стена, построенная годами Чонгуком. Мне очень сложно сдерживать жгучие слёзы, поэтому я старательно отвлекаюсь от сильнейших за последнее время чувств: рывком толкаюсь назад, упираясь спиной о резной из дерева стул, отчего выпуклые узоры болезненно впиваются в кожу под блузой, и поправляю волосы. Сглатываю скопившуюся слюну, сморщив нос, ибо в горле ком царапается и оставляет глубокие раны. Как хочется просто взять и исчезнуть. К нашему столику подходит официант, благодаря которому у меня появляется время, чтобы взять себя в руки и прогнать подальше острое желание разреветься. Бросаю короткий взгляд на Чонгука и с облегчением понимаю, что он не следит за моими реакциями, уткнувшись чуть ли не носом в мобильник. Когда обслуживающий персонал оставляет нас наедине, я неслышно и медленно выдыхаю, а после набираю полную грудь воздуха, смешанного с осколками боли, что ранее осыпались с моего сердца. — Я уже не уверена, есть ли у меня вообще этот самый важный человек, — холодно произношу, с удовольствием замечая, как вздрагивает Чон и поднимает на меня ошеломлённый взгляд. Не уверена, насколько дискомфортно для него слышать такое, но я очень надеюсь, что сейчас его поганая душонка выворачивается, как и все прошедшие шесть лет — моя. Теперь-то я прекрасно понимаю, что то время, которое я растратила на самобичевания и поглощения боли, бесследно не пройдут — моя мстительная натура возжелает взять своё, — но ещё больше я понимаю, что всё ещё живу им. Вот сейчас смотрю на его растерянное лицо и хочу расцеловать каждый миллиметр, хочу раствориться в его руках и в очередной раз сгореть под поцелуями. Хочу всё равно быть с ним. — Мне очень… — договорить у Чонгука не выходит, потому что возле стола вырастает чья-то мужская фигура. — Привет, голубки, — раздается над нашими головами. Мне не нужно лишнее время, чтобы узнать, кому принадлежит голос. Мин Юнги. Поднимаю голову и вижу своего начальника с беспристрастным выражением лица и спрятанными руками в карманах брюк. Мужчина лениво оглядывает моего мужа, а после поворачивается ко мне. Только внутри меня сейчас столько горького яда, что я не ощущаю ровным счётом ничего от внезапного появления спасательного круга. В данную секунду я в таком состоянии, что готова даже его потопить в чёрном зыбучем океане. — Я думала, что ты сегодня на каких-то очень важных переговорах, — выходит слишком резко. Юнги выгибает бровь, глядя на меня, и едва заметно усмехается. Он непробиваемый и вряд ли мои выпады смогут хоть когда-нибудь его тронуть. То ли настолько понимающий, то ли толстокожий. — Только что закончились, они проходили в этом ресторане, — отвечает и вновь косится на притихшего Чонгука. Непроизвольно перевожу взгляд на мужа, чувствуя, как скручивается в животе узел. Чон вообще никак не реагирует на присутствие моего начальника, хотя обычно он не упускает возможности съязвить или сказать что-то неприятное. Сейчас он тоскливо смотрит на пасту и всё плотнее сжимает губы, словно пытается раздавить воздух между ними. Ему вообще как будто нет дела до меня и Юнги. — Тогда, встретимся после обеда? — уточняю, намекая на то, чтобы он поспешил и оставил нас наедине. Я мало сказала Чонгуку гадостей… — Это вряд ли. Я сейчас еду по делам и не знаю, когда закончу, — говорит босс, затем смотрит на наручные часы и облизывает сухие губы. — Ладно, я поехал. Хорошего дня. Киваю и слабо улыбаюсь. Когда Юнги уходит, я смотрю на Чонгука. Он всё так же молчит и, кажется, дрожит. Его глаза остаются сухими, но на их дне пугающе глубокое отчаяние. Такое же острое, горькое и леденящее, как и моё. Ощущаю острую необходимость притронуться к нему, потому что от его ярко выраженной боли меня начинает подташнивать. Укладываю руки на поверхности стола и очень медленно, почти незаметно, тянусь к его пальцам. И когда кончики касаются его подушечек, он и я вздрагиваем. Мужчина поднимает голову и упирается пронзительным взглядом в мои глаза. — Что ты хотел сказать? — напоминаю о том, что его прервали. Некоторое время он продолжает мучительно молчать, но потом выдыхает и ёрзает на стуле. — Я не прощу тебе, если после всего того, что мне пришлось пережить из-за тебя, ты меня бросишь, — ядовито выплёвывает Чон, чем выбивает из моей груди весь воздух. Оторопело выпучиваю глаза и не знаю, что ещё могу сказать. А как же то, что пришлось мне пережить из-за него? Что делать с этим временем? Отдёргиваю руку, слыша гулкое сердцебиение в ушах, и кое-как с третьей попытки беру в дрожащие пальцы столовые приборы. Кровь в венах, кажется, выжигает под кожей кислотные слёзы, а живот крутит, из-за чего меня не покидает чувство острой тошноты. Мы не сможем найти спасение друг в друге. Мы так и продолжим топить наши сердца в агонии и отчаяние. Всё прекратится только тогда, когда мы либо бросим затею сохранить наши отношения, либо смиримся с тем, что случилось в прошлом. Но я не знаю, как принять тот факт, что он всегда выбирал эту ненавистную мне Чжиын.

***

Честно говоря, я думала, что разговор в ресторане будет для Чонгука спусковым крючком для того, чтобы уничтожить меня окончательно. Выпотрошить душу, разрубить её на тысячу кусочков и бросить эти ошмётки на съедение волкам. Но, переступив порог квартиры, я слышу из зала лиричную музыку, а из кухни доносятся запахи готовки. Быстро сняв верхнюю одежду, я прохожу вглубь и замечаю Чонгука у барной стойки, расставляющего тарелки и бокалы. Он коротко поворачивается ко мне, лучезарно улыбается и вновь возвращает внимание к своему занятию. — Как прошёл день? — спрашивает так, будто днём мы не брызгали друг в друга желчью. Решаю подыграть ему, потому что я ужасно устала от всего происходящего. Подхожу к уже выключенной плите и заглядываю в сковородку: жаренный рис с овощами. На большее, в принципе, не было смысла рассчитывать, ведь из Чонгука повар так себе. Он делает вкусный суп от похмелья и всё. — Сносно, а твой? — Тоже. Киваю, облизав губы. Рот наполняется слюной из-за приятного запаха, а живот урчит — хочу есть. Беру деревянную ложку и зачерпываю немного риса, тут же отправляя варево в рот. Неплохо. Издав невнятные звуки, прикрываю веки и думаю, что вечер должен пройти в спокойствии и умиротворении. Хватит на сегодня с нас кислотного сарказма. — Вкусно? — Ага. Откладываю ложку и поворачиваюсь к Чонгуку. Он смотрит на меня проникновенным взглядом, крутя на запястье часы. На нём синяя рубашка с двумя расстёгнутыми пуговицами, выгодно подчеркивающая широкие плечи и гордый стан; чёрные зауженные брюки, плотно облегающие накаченные бёдра и длинные ноги; и мощные золотые часы, акцентирующие внимание на сексуальных запястьях Чона. Всё в нём, как и всегда, вызывает в моей груди трепет и волнение. Я почти выворачиваюсь наизнанку, борясь с желанием сорвать чувственный поцелуй вместе с одеждой. Мне хочется умирать, ощущая его прикосновения и поцелуи. Я мечтаю ломаться и разрываться на кусочки, прижимаясь кожа к коже. Всё в Чонгуке делает мне одновременно больно и хорошо: его глубокие чёрные глаза; пухлые розоватые губы; подрагивающие пушистые ресницы; ярко очерченные скулы; длинные пальцы; сладкая кожа; и густые непослушные волосы. Абсолютно всё. — Я тебя так люблю, — вырывается из меня, когда я чувствую, что сердце, подобно шоколаду, тает под рёбрами и заполняет нутро горячей жижей. Он мне ничего не отвечает, но смотрит так, словно пытается что-то достать из самых тайных закутков моей души. Чонгук непроизвольно смачивает губы слюной, проведя по ним кончиком языка, а у меня от такого незамысловатого действия тянет внизу живота. Несмотря на то, что в последнее время меня сильно подкосили негативные эмоции, я всё равно скучаю по нему и его близости. Очень медленно, словно подкрадывающийся к жертве хищник, Чон подходит ко мне. А я дрожу изнутри от предвкушения и переминаюсь с ноги на ногу. У меня почти едет крыша от резких скачков настроения за последние пару дней, но я всё равно готова захлебнуться в нём. Чонгук подходит вплотную, смотрит прямо в глаза и глубоко дышит, отчего я глотаю его воздух и почти плавлюсь от исходящего от него тепла. Впервые за всё время я не чувствую ледяных пальцев на коже, не чувствую колкого взгляда и губы не царапают. Он опускает голову и невесомо целует в щеку, ведёт носом, обхватывает пальцами шею и судорожно выдыхает. А моё сердце, кажется, вспыхивает и сгорает в груди. От него остаётся только серый пепел. Он расстегивает верхнюю пуговицу моей рубашки, плотнее прижавшись бёдрами, отчего я невольно вжимаюсь пятой точкой в столешницу. Сердце колотится где-то в горле, а низ живота тянет. Я играю в недотрогу, ворочу нос от Чонгука, но таким поведением делаю хуже только самой себе. Как-то неубедительно я пытаюсь вырвать его душу из солнечного сплетения, учитывая, как горит кожа от невесомого прикосновения его пальцев к моей груди, аппетитно выглядывающей из бюстгальтера. Всё моё нутро тянется ему навстречу, ликуя и постанывая от желания слиться, переплестись, но мне необходимо взять себя в руки. Иначе он снова выиграет. Иначе он снова станет безжалостным палачом, получающим дикое наслаждение от изувечивания моего слабого и постылого органа под рёбрами. Стараясь выровнять дыхание, упираюсь влажной ладошкой в мужской крепкий живот, почти обжигаясь от полыхающего тепла, и в протесте едва ли пытаюсь оттолкнуть от себя мужа. Ярчайшее желание поддаться Чонгуку прошивает позвоночник, заставляя выгнуться, из-за чего связь с реальностью обрывается окончательно. Его дыхание плавно ложится на моё лицо, вызывая в груди обезумевшее сердцебиение, а томный взгляд, направленный на мои губы, сводит с ума. Как я должна сопротивляться? Сейчас я даже не в состоянии бороться за выживание, если он начнёт топить меня в ледяном океане. — Остановись, — шепчу, зажмурившись. — Хватит выёбываться, — хрипло выдыхает Чонгук и безвозвратно выбивает из меня весь дух, влажно целуя в шею. Сама не замечаю, как протяжно стону и откидываю голову, подставляясь под короткие, но развязные поцелуи. Мужчина плотно водит по моим бёдрам руками, сдирая с меня самообладание через ткань, и почти рычит, когда я невольно запускаю пятерню в волосы на затылке и оттягиваю пряди. Моё действие становится для Чонгука что-то вроде срыва всех запретов: он резво дёргается вперед, отчего я шумно охаю, и впивается в губы грубым, неистовым поцелуем. Почти сразу распахиваю уста, впуская в рот горячий и мокрый язык мужа, дрожащими пальцами вцепляюсь в ремень на брюках и пытаюсь его расстегнуть, но выходит прескверно, поэтому одной рукой Чон начинает помогать мне и стаскивает, наконец, с себя аксессуар. Продолжая углублять поцелуй, погружаемся в безумие и поддаемся нарастающему возбуждению в каждой клеточке тела. Я сжимаю плотнее бёдра, ёрзаю на месте, ощущая, как взмокло моё бельё, и кусаю нижнюю губу мужчины. Не слышу ни биение сердца, ни писка рассудка — я полностью утопаю в близости. Чонгук пахнет чем-то родным, не имеющим чёткого очертания, но сводящим с ума. Его крепкие руки, касающиеся меня горячо, нетерпеливо, оставляют под кожей метки, дотрагиваются до самой души и оттого я выгораю изнутри. От меня и моего сопротивления больше ничего не остаётся — хочу его без остатка. Супруг целует так, словно хочет разодрать мои губы в кровь. Трогает так, словно хочет сломать мои кости. Прижимается так, словно хочет впечатать меня в столешницу. Дышит так, словно воздух в помещение весь выкачали. А мне хочется ещё и ещё, поэтому я хватаюсь руками за его плечи, спину, шею и тяну ближе, теснее. Низ моего живота горит, а волоски на теле встают дыбом. Больше не могу терпеть, поэтому рывками стаскиваю с Чонгука брюки и протестующе мычу, когда он убирает от меня свои руки и отходит на шаг. Его взгляд затуманен, но мой, кажется, ещё больше. Я держусь за столешницу, боясь упасть, ибо ноги подкашивает, как после продолжительного бега, а сердце заходится в сумасшедшем ритме. Притупленно наблюдаю за тем, как Чон судорожно сдирает со своих плеч рубашку, а потом, не заботясь о сохранности моей блузки, расстёгивает пуговицы, некоторые срывает и, когда верхняя часть гардероба летит в небытие, обхватывает меня за талию и резко разворачивает к себе спиной. — Чёрт, — шиплю, потому что больно ударяюсь тазовой косточкой о кухонный стол, и упираюсь локтями о его поверхность. Чувствую, как Чонгук опускает собачку на замке юбки и стаскивает с меня теперь нижний предмет одежды. Он грубо стискивает пальцами ягодицу, впиваясь в нежную кожу холодными часами, которые носит на правой руке. Завтра там будут следы, но мне всё равно, потому что сердце тарабанит ещё болезненнее, чем его сильные касания. В следующее мгновение несдержанно стону, ибо ощущаю, как Чон языком ведёт от поясницы к лопаткам по позвоночнику, словно пробуя меня на вкус. Невольно выгибаюсь в спине, упираясь задницей о его возбуждение. Я больше не могу терпеть и изнемогать. Мне хочется поцеловать его, хочется утонуть в объятиях. А Чонгук, будто расслышав мои беззвучные мольбы, разворачивает меня, как тряпичную куклу, и, согнувшись, ловким движением закидывает мою тушку к себе на плечо. Я даже не успеваю отсчитать до десяти, как спина соприкасается с прохладной тканью шелкового постельного белья, а спереди на меня наваливается Чонгук, вжимая в кровать. Обычно он мягок и терпелив со мной во время секса, но сейчас в него как будто что-то вселилось. Что-то несдержанное, грубое и ненасытное. — Больно, — тихо произношу, когда на моём плече он оставляет укус. Сжимаю его бёдра коленками и жмурюсь, потому что зубы слишком ощутимо впиваются мне в кожу, что даже в какое-то мгновение отрезвляет. Но он не слышит меня. Ведёт языком по ключицам, снова выбивая здравый рассудок из моего тела, заставляет горячим дыханием возбуждаться ещё сильнее и таять в руках. Замираю, когда одним движением его руки с меня слетает бюстгальтер и на грудь ложится пылающая ладонь, тут же стискивающая её. Зажмуриваюсь и кусаю губы, боясь стонать ещё громче. Впервые мне так хорошо во время нашей близости. Хорошо и больно одновременно. До этого момента наши постельные утехи холодили душу и обдавали морозом, несмотря на то, что мы голые жались друг к другу. Сейчас всё по-другому. От моих ощущений до его дикости. Теперь я думаю, что все предыдущие разы он сдерживал себя. Как сумасшедшие, мы срываем бельё, и я окончательно осознаю, что абсолютно не знакома с таким Чонгуком, когда он порывисто и властно врывается в моё тело. Вскрикиваю и хватаюсь до хруста пальцами в простыни, крепко зажмурившись. — Расслабься, — на ухо выдыхает он, проведя костяшками по скуле, словно успокаивая. И этот жест незамедлительно действует. Я перестаю с напряжением давить коленками на его бёдра и разжимаю пальцы, выпуская ткань. Когда он чувствует некоторую свободу для себя, то грубо целует меня, из-за чего не успеваю поддаться, и резво толкается. Провожу ладошками по его влажным от пота бокам и выгибаюсь навстречу, изо всех сил пытаясь следовать его животному ритму. В одно мгновение, будто ему мало меня, поэтому он с таким рвением и такой жаждой пытается взять больше. Хочет заполнить до краев себя мной, а меня — собой. И я даже не знаю, хочу ли. Ведь я и так переполнена им и физически, и морально. Буквально захлёбываюсь в поцелуе, выгорая от жара его тела, и отчаянно впечатываю в его кожу пальцы, словно желаю оставить на белоснежном полотне глубокие пятна. Он, наконец, разрывает поцелуй и на секунду замедляется, глубоко дыша мне в лицо. Кажется, мои легкие заполняются его запахом. Кружится голова, но он не даёт мне передохнуть, вновь спешно и нетерпеливо толкаясь. Хрипло выдыхаю и зажмуриваюсь, пытаясь сконцентрироваться на приятных чувствах, а не диком желании раствориться в нём. Я и так тону, хуже уже некуда, поэтому нельзя. Нельзя, Нора, забывать, сколько боли и мучений он принёс тебе. Но сейчас я готова всё простить и принять. Сейчас, когда он смотрит на меня так, будто я нужна ему больше всего на свете. Когда он шепчет что-то невнятное, что-то, что не доходит до слуха, но доходит до сердца. Внизу живота дико пульсирует, и я протяжно стону, содрогаясь от оргазма. Над ухом раздаётся мужское рычание, а после Чонгук делает несколько особенно глубоких толчков и замирает. Я не успеваю ничего понять, потому что у меня пылает каждая частичка тела. Когда супруг, широко улыбаясь, выходит и заваливается рядом со мной, хочу шутливо съязвить, но он меня опережает: — Это был лучший наш секс. Хмыкаю. — Да, до этого ты как-то не слишком старался. Он весело смеётся, отчего я чувствую странное покалывание в области сердца. Облизываю губы и вздрагиваю — они пульсируют и зудят после долгих и яростных поцелуев, но эти ощущения настолько приятны, что я безмятежно улыбаюсь и придвигаюсь к Чонгуку ближе. Так непривычно получать нежность. В какое-то мгновение мне даже чудится, что я в какой-то параллельной вселенной, где я — не Ким Нора, а он — не Чон Чонгук. Где мы живем не ради того, чтобы уничтожить друг друга, а ради того, чтобы любить друг друга. Но скоро этот трепет улетучится, я уверена. У нас не может быть всё хорошо. — Ты ведь голодна? — спрашивает муж, но ответить я не успеваю, потому что в дверь кто-то начинает настойчиво звонить. — Я открою. Слежу за тем, как Чон встаёт с постели, хватает с полки спортивные штаны, небрежно напяливает их на себя, а потом выходит из спальни. Я решаю тоже накинуть на себя что-нибудь, поэтому прохожу в ванную комнату за халатом. Хочу посмотреть, кто пришёл, но замираю у двери комнаты, услышав очень громкий и эмоциональный голос своей матери: — Мерзавец, — а следом звук шлепка, будто бы она оставила на щеке Чонгука обжигающий след от своей ладони. Сердце ухает вниз живота.