Замужняя

Нажимаю на переключатель чайника и расставляю по столешнице кружки. Поджилки трясутся, сердце ходит под рёбрами ходуном, а воздух, перелетая легкие, камнем опускается на дно желудка. Квартиру заполняет тяжелая тишина, электризующаяся и кусающая кожу, отчего я каждую секунду содрогаюсь изнутри. Живот крутит, я кое-как сдерживаю сильнейший порыв вывернуться прямо здесь — нервоз колючий и пронзительный. Что-то происходит. Что-то, что заставляет меня ужасаться и давить нарастающее чувство всепоглощающей паники. Моё сердце понимает, что незваные гости пришли, чтобы отнять у него самое ценное. Нагло в его обитель заявились расхитители. И оно, бедное и измученное, не находит больше в закромах силы бороться, там есть только грамм, который, возможно, поможет пережить эту кражу. Мои родители, нацепившие на свои лица маски ненавидящих убийц, его родители и брат, исказившие лица в сожалениях, сидят напротив него, такого маленького и подавленного, и чуть ли не тычут его в свою же грязь. На журнальном столике лежит бумажная папка, из которой торчат фотографии. Фотографии, способные затопить Титаник быстрее и беспощаднее, чем какой-то там Айсберг. И я понимаю, что поздно их бросать в раскалённый костёр, чтобы спасти человека, который, собственно, никогда не собирался спасать меня. Поэтому я, засунув язык поглубже в глотку, пытаюсь налить всем выпить кофе. — Сын, как до этого дошло? — не скрывая горечи, спрашивает Чонгука его отец. Мой супруг роняет в руки голову и отмалчивается. Ему нечего сказать, потому что до этого ничего не доходило, всё это было с самого начала, просто никто вокруг, никто, кроме моей матери, не хотел замечать, что чувства между нами искажённые и неправильные. Чайник громко щелкает, и я спешу залить кружки кипятком. То же самое пришли сделать наши родные — сжечь кожу кипятком правды. Беру две ёмкости за ушки и твёрдым шагом направляюсь в зал, чуть пошатываясь из-за сильного эмоционального дисбаланса внутри. Подойдя к столику, взгляд непроизвольно цепляется за картинку, на которой изображён пьяный Чонгук в день своего рождения в том самом клубе с брюнеткой. Его губы покоятся на её шее, а руки на талии. Я отчётливо помню тот день. Помню, как он, увидев меня, подскочил ко мне, представил той сучке, а потом ночью назвал меня Чжиын. Всё помню, чтоб его. Специально ставлю на злосчастное фото кружку и бросаю опустошенный взгляд на супруга. Значит, тогда он не моего тепла хотел, а в очередной раз вонзить в мою спину острый нож. — Ты знала? — вдруг обращается ко мне мать, отчего я заметно дёргаю рукой, чуть не опрокинув одну из чашек с кофе. Поднимаю на неё напуганный взгляд, будто это я сделала что-то плохое, а не он. Снова смотрю на торчащий кусочек фотографии и облизываю сухие губы. Язык всё ещё противно липнет к нёбу. — Мам… — замолкаю, потому что голос скрипучий и пугающий. Я не хочу признаваться в том, что съела всё то дерьмо, которым с ложечки кормил меня Чонгук. Мне стыдно. За себя, за него, за нас. Стыдно, что я тряпка. Но если начать всё с начала, то я… я сделала бы всё точно так же. Потому что это я. Потому что я по-другому не умею. Я, а не он. — Что? — красноречиво выгибает бровь женщина, напрягаясь. Она прекрасно понимает, что я сейчас готова сама искать оправдания вместо Чона, и её это очень беспокоит. Вижу по встревоженным глазам. — Откуда эти снимки? — осторожно уточняю, пытаясь увести разговор немножко в другое русло. Не хочу потрошить свою душу собственными руками на глазах у всех. Матушка раздраженно цыкает и демонстративно отворачивается от меня, всем своим видом показывая разочарование. Я понимаю её, вероятно, сейчас её душа терпит ядовитую боль за меня. Ужаснее всего, что я собираюсь избавить от этих пуль не её. — Их прислал некий аноним, — вмешивается Хосок. Из всех он выглядит более спокойно. Мужчина, развалившись в кресле, смотрит на меня беспристрастно, поглаживая костяшками указательного и среднего пальцев подбородок. — Нет идей, кто это? — спрашивает у меня. На ум приходит только Чжиын, но… Мне не хочется думать, что это она. Поэтому я отрицательно качаю головой, косясь на Чонгука, и нервно наматываю на запястье ремень от халата, а после разматываю и обратно. — Какая уже разница, кто это! — возмущённо вскрикивает мой отец. — Нам угрожают, что эти фото попадут в СМИ, а тогда конец нашей репутации! — Причем здесь репутация? — повышает голос матушка, толкнув мужа в плечо, отчего тот чуть отшатывается. — Моя единственная дочь терпит этого… — шипит, подобно озлобленной змеюке, ненавистно смотря на Чонгука. — Я настаиваю на разводе, — твёрдо добавляет она. Реакция моментальная. Моё сердце, истошно запищав под рёбрами, ухает вниз, а воздух встаёт поперёк горла. Чон тоже пугается этого слова — поднимает голову, шокировано округлив глаза, и отрицательно качает головой, но всё равно продолжает молчать. Развод? Как ей вообще пришло в голову что-то подобное? Кто, кроме меня и Чонгука имеет право решать, разводиться нам или терпеть друг друга и дальше? В каждых отношениях есть своя брешь. В наших — это чувства, но даже с кривой любовью, истощённым взаимопониманием и ничтожной каплей взаимности можно быть вместе. Я могу продолжать давить его душу, закалывать её и сдирать слой за слоем, а он — добивать меня и топтать, топтать, топтать. Мы можем всё это делать друг с другом, но… но ни за что нельзя прекращать. Меня настолько сильно поглощает негодование вперемешку со злостью. Со злостью на маму за то, что с чего-то она вдруг решила вмешаться. На себя за то, что позволяла всё это время относится к себе по-свински. На Чонгука за то, что лупит свои глазёнки, но молчит и не пытается даже хоть как-нибудь оправдаться! Мне кажется, что стенки синих вен прожгутся от той ужасающей ярости, что вскипает во мне. — Мы в состоянии сами решить, что нам делать, — дёргаюсь чуть вперед, пытаясь выглядеть очень решительной, но моя мама лишь презрительно фыркает. — Если бы ты была в состоянии что-то решать, то не допустила, чтобы об тебя так феерично вытирали ноги, — выплёвывает мне в лицо она, и тут я понимаю одну неутешительную вещь: она права. Эта правда настолько омерзительная, что меня моментально начинает тошнить. Я поворачиваюсь к Чонгуку и требовательно на него смотрю, безмолвно умоляя вмешаться, но он ладонью прикрывает рот и кривится, словно что-то сдерживает внутри себя. Интересно, его душу сейчас так же потрошит, как и мою? Его так же колотит, будто в сердце дюжину гвоздей забивают одновременно? Его хоть трогает то, что он разоблачен перед всеми? Ведь теперь жертва здесь одна я. Теперь он не только меня должен умолять, чтобы я никуда не исчезла. Но нужно смотреть правде в глаза. Исчезать я и сама не хочу. Более того, моё желание намного сильнее, чем его. После тех поцелуев, под которыми крылья бабочки таки сгорели, невозможно вернуть собственную волю назад. Моя мама пришла протянуть мне руку, чтобы достать из затягивающей бездны, но не учла того, что эта бездна создана моими собственными усилиями и стараниями. Как можно отодрать от человека его же сущность? Никак, можно только убить, чтобы избавиться от гниющего запаха. У неё ничего не выйдет. Никто и ничто не сможет заставить меня оставить его. Так я думала. Ровно до той секунды, пока Чонгук резко не встаёт. Тогда моё сердце почему-то сжимается, сжимается и сжимается, отправляя от груди до пяток импульсами боль. Я смотрю на него с огромной надеждой, потому что эта падла имеет самое сильное влияние на меня, и почему-то качаю головой. Вижу на его лице отчаяние. Оно главное сейчас внутри него. А когда это чувство берёт Чона в плен, тогда он умеет только убегать. — Мне жаль, — полушепотом выдыхает он и покидает меня. Вырывает из моей груди кровеносный мешочек и уходит. Я даже не слышу, как звенят ключи, летят в его спину встревоженные мольбы Миссис Чон вернуться и закрывается за ним дверь. Зато я отчётливо слышу сквозящую пустоту в душе и мамин стальной голос: — Собирай свои вещи, ты возвращаешься домой. Он бросил меня. Наткнувшись на проблемы, сбежал. Отвернулся. Снова. А я не могу найти ни одной причины в себе, чтобы взять и побежать за ним. Поэтому я послушно поднимаюсь и ухожу в спальню, пропустив мимо ушей вопрос Хосока о том, нужна ли мне помощь. Но старший Чон распознает моё молчание, как согласие — идёт следом за мной. Пока родители что-то бурно обсуждают и, возможно, ругаются, я достаю из шкафа чемодан и, раскрыв его, закидываю туда вещи. Мне плохо. Настолько, что все органы и чувства онемели. Мне просто нужно всю эту грязь изнутри выблевать, выкинуть из себя и идти дальше. Но идти некуда. — Ты сильно не расстраивайся, Нора. Его просто загнали в угол, поэтому он испугался, — говорит Хосок, достаёт из сумки небрежно брошенные блузки и складывает их в стопочку. Замираю и опустошенно гляжу на брата самого любимого человека в моей жизни. Они такие разные, что даже не верится в их родство. У меня не получится найти ни одного сходства между ними, оттого мне находиться возле старшего Чона проще. Не скручивается ничего в груди в тугой узел. — Он испугался, — подтверждаю, но сразу же добавляю: — Только потому что слишком внезапно из жертвы превратился в палача. — Что? — не понял Хосок, но я только отмахиваюсь и продолжаю наполнять чемодан вещами.

***

Чонгук не появляется даже через час, которого мне вполне хватает на сборы. Ключи я не оставляю, потому что всё ещё чувствую тонюсенькую нить между нами, которая так или иначе сохраняет нас. Кольцо так же оставляю на пальце. Если в прошлый раз я была готова лишиться этого, то не сейчас. Думаю, что решить эту проблему смогу чуть позже, а сейчас ухожу вместе с родителями. Пройдёт немного времени, рубцы зарастут и тогда смотреть в глаза друг другу, касаться души будет проще. Нам нужно только переждать эту бурю, чтобы снова починить раздробленную плотину. И я уверена, что Чонгук сам придёт. В глазах застынет страх одиночества, а сердце будет так громко рваться на кусочки, что я неосознанно потяну к нему руки. Просто ему надо побыть одному, чтобы принять тот факт, что жертв в нашей ситуации давно уже нет. В машине пахнет любимым отцовским вишневым ароматизатором, отчего меня сразу начинает воротить. Ненавижу сильные запахи, тем более в транспортах, ибо из-за этого укачивает при поездке. Но мой папа наоборот — обожает, когда в помещениях и в салоне пахнет очень сладко. Как-то матушка рассказывала, что соблазнила его малиновыми духами. Для меня эта история до сих пор кажется абсурдной, потому что любить кого-то за парфюм нелепо, но если они верят в свои чувства, то какая разница, верно? Интересно, а счастливы ли мои родители вместе? Я, погребённая в своей вечной агонии, даже и не обращала никогда внимания на их связь. При мне никто из них никогда не ругался, никто никогда не попрекал в чём-то другого и принятые решения друг друга они всегда уважали. Но всё ли так радужно? Разве существует любовь, которая приносит исключительно счастье? Конечно, нет. Потому что любовь — это жизнь. А последняя всем известна своей чёрствостью и безжалостностью. Я смотрю на маму через зеркало заднего вида и пытаюсь что-то разглядеть на её лице, какие-то, может, ответы, но замечаю только боль. Знаю, она меня любит. Настолько сильно, насколько я и представить себе не могу. Она готова уничтожить всё, что делает мне больно. И всё это время мама терпела в моей жизни Чонгука, потому что наивно полагала, что он делает меня счастливой. Теперь же она точно ни за что не согласится с моим решением вернуться к нему. Потому что ей будет даже больнее, чем мне. Почувствовав, что я веду за ней наблюдение, женщина переводит взгляд на то же зеркало и встречается с моими глазами. Несколько секунд мы так и глядим друг на друга, а потом она сжимает челюсть и обрывает зрительный контакт, а меня словно током бьёт. — Сейчас мы заедем к нашему адвокату, чтобы он подготовил всё необходимое для развода, — холодно отрезает матушка, угрюмо взирая на дорогу. А меня трясёт от одного только слова "развод". Оно оказывается страшнее, чем смерть. Если я перестану быть его женой, то я ведь просто потеряю Чонгука. Потеряю насовсем. Но я... не готова! — Мам, я... — Если нужно, я силой отдеру тебя от него, ясно? — перебивает женщина, не поворачиваясь. Она настроена решительно и, кажется, я не знаю, как ей противостоять. Что сказать и сделать, чтобы она поняла меня. Если она возьмёт и отдерёт меня от него, то я вся превращусь в кровавый ошмёток без души и сердца, потому что оно всё сбежит от меня к нему. — Ясно, — хрипло выдыхаю, укладывая ладонь к левой груди. Там всё смолкло.

***

Стены родительского дома давят на меня. Настолько сильно, что не могу даже просто находиться в нём. Не знаю, почему. То ли от мысли, что это защищённая от Чонгука башня, то ли меня просто съедает молчание. Вообще, я наоборот люблю тишину и отсутствие всяких бесед, потому что так проще копаться в себе, в своей голове. Но сегодня мне наоборот не хочется этого делать. Остатки здравомыслия уговаривают меня совершить невероятную ошибку всей жизни. Бросить навсегда любовь к Чонгуку. Как будто она вообще отделяется от меня. Меня поглощает одиночество в стенах своей старой спальни, поэтому я одеваюсь и ухожу, убедив маму, что с Чоном видеться не стану. Не знаю, откуда в ней это доверие ко мне, ведь я способна лгать и не сожалеть об этом, но оно мне только на руку. Да и всё равно с мужем я увидеться пока не смогу. Он не берёт трубку, а то, что он не вернулся в нашу квартиру — факт. Ему нужно время, чтобы всё обмозговать, потому что одно дело, когда об изменах узнала я, а другое — когда его мама. Он всегда боялся разочаровать больше всего на свете именно эту женщину. И вот, он её разочаровал. Сейчас Чонгук определенно подавлен. Я еду к Хёри. Знаю, что с моей стороны крайне эгоистично — не давать ей поддержку, но идти к ней, чтобы она мне дала её. Ничего не могу поделать со своей натурой. Мне остаётся только надеяться, что Нам поймёт и не будет задета. Более того, шанс на то, что она обратит внимание на мою боль ничтожен. Застаю подругу такую же поникшую, как совсем недавно в больнице. Мы с ней виделись около шести часов назад, но такое чувство, что прошло уже несколько дней. Под глазами всё те же разводы от туши, которые дают мне понять, что никто мои проблемы слышать не станет. Слушать ещё может быть, но не слышать. В любом случае, мне главное сказать, а там уже неважно. — Ты одна? — интересуюсь. Хёри кивает и отступает, протяжно шмыгая носом. Наверное, плакала даже после того, как узнала, что с Тэхёном всё в порядке. — Пить будешь? — осипшим голосом уточняет, когда я располагаюсь за кухонным столом. — Кофе. Молча снимает с металлического крючка керамическую чашку и ставит передо мной, попутно клацнув чайник, что стоит по правую от меня сторону. Не решаюсь пока ничего говорить, просто наблюдаю: Хёри открывает верхнюю тумбу и берёт высокий стакан под сок, но заливает в него янтарную жидкость почти до краёв. Кажется, ей слишком хреново. После двух больших глотков, девушка морщит нос, звучно ставит стеклянную ёмкость возле кружки и устремляет пустой взгляд в меня. — Знаешь, что это мудло мне сказал? — слишком внезапно выплёвывает она, из-за чего я невольно выпрямляюсь. — Мудло? — растеряно хлопаю глазами, на время забыв о своей проблеме. — Ну, бывший. Делаю понимающее лицо и киваю, внимательно слушая. — Я пожалею, что обошлась с ним, как с куском говна. Злоба и раздражение так и просачиваются из неё наружу, отчего я ощущаю себя немного неловко. Во-первых, я не привыкла видеть Нам такой. А, во-вторых, мне становится на секундочку страшно, что достанется за всю нервотрёпку мне. — И… что ты? — неуверенно спрашиваю, потеряв всякую надежду на то, что получится рассказать о своих проблемах. Девушка цыкает и упирает руку вбок, сжав до скрипа зубы. Думаю, что кофе налью себе сама. Встаю, беру у микроволновки банку с молотыми зёрнами, засыпаю в кружку, а после заливаю кипятком до половины, пока Хёри пыхтит какие-то ругательства себе под нос. — Я его нахрен послала, а теперь думаю, что зря, — рычит девушка. Я сажусь на место и удивлённо выгибаю бровь. Но разве она не злится на своего бывшего? Что-то я запуталась. Кажется, я упускаю какую-то важную деталь из её истории. — Почему зря? — Потому что он уже набил моську Тэхёну, а значит, может вытворить ещё что-то эдакое. — Так значит, ты просто переживаешь за Тэхёна? — вдруг меня озаряет и пазл выстраивается сам собой. Всё, куда проще. Хёри злится на саму себя, потому что подвергла важного человека опасности и ничего не может с этим сделать. Её тошнит от того, насколько беспомощной она оказалась во всей этой ситуации. Мне понятно, что с ней происходит, ведь быть в чём-то виноватой очень паршивое чувство, колотящее по сердцу молотком. Она ничем не помогла Тэхёну, а только стала причиной его разбитой головы. Давать боль взамен на трепет тоже горько, потому что тебя до краёв заполняет ощущение собственной ничтожности. Хёри заметно вздрагивает после моего вопроса, сомкнув губы, и направляет на меня встревоженный взгляд. Быть может, и для неё это открытие. — Я стараюсь об этом не думать, — шепчет девушка и снова вцепляется пальцами в виски. — Если он тебе так нравится, то будь эгоисткой, — пожимаю плечами. — Я обычно так и делаю. — Ты далеко не пример для подражания, милая, — беззлобно говорит Нам, одарив меня красноречивым взглядом. А мою грудь щекочет смех. Нет, серьёзно, это очень комично. Я раздаю советы. Я, погрязшая в куче вонючего навоза. Я, истоптавшая сердце возлюбленного. Я, пустившая через мясорубку душу дорогого человека, когда ему больше всего хотелось настоящей и искренней любви. Какие советы я вообще могу раздавать? Забавно как-то. Прекрасно понимая, почему я так громко и заливисто хохочу, Хёри невозмутимо перекидывает волосы через плечо и открывает верхний ящичек столешницы, доставая оттуда припрятанную пачку сигарет. — У тебя-то как дела? — спрашивает она, вставив между губ сигарету, но не зажигая её, когда мой смех стихает. — Всё зашибись. Я трахнулась с Чонгуком, потом припёрлись наши предки с фотографиями, где мой ненаглядный вылизывает блядскую шею какой-то сучки, и моя мамаша потребовала, чтобы я вернулась домой и подала документы на развод. Хёри так и замерла с зажжённой зажигалкой, округлив глаза. А я, профессионально скрывая адскую боль в каждом миллиметре души, тянусь за никотиновой палочкой. Мне срочно надо затравить что-то жестокое внутри меня, иначе я вывернусь наизнанку. Когда я зубами зажимаю сигарету, встаю и наклоняюсь к огоньку, раскуривая, Хёри оживает. — Хорошо хоть потрахалась? — уточняет, тоже закуривая. — Даже слишком хорошо. — Знаешь, может, тебе тоже пора уже начать вылизывать чьи-нибудь шеи? Давлюсь воздухом, из-за чего и начинаю со всей дури долбить кулаком по груди, случайно отбив последние целостные остатки сердца.

***

Сколько проходит времени после того ужасного дня, когда мои документы взял адвокат для развода? Когда я, собрав вещи, вернулась в родительский дом? Неделя? Две? Кажется, даже больше. Чонгук как будто испарился. Он не отвечает на звонки, на смс, а приехать в нашу квартиру не хватает смелости уже у меня. Честно, я не понимаю, что происходит сейчас в его голове. Почему он играет в молчанку и избегает нашего контакта так долго? Но сменяется уже третий понедельник, а от него нет вестей. Из меня, словно душу выкачали, потому что существовать такое количество времени без него похоже на кому. Ты вроде жив, но при этом сознательного тебя нет. Никто не слышит тебя, только видит. За эти две недели я поняла, насколько я слабая и зависимая. Первые дни у меня была ломка. Хрустели и скрипели даже кости. На пятый день мне срочно хотелось затянуться им. А на восьмой — я потеряла что-то, что держало меня на плаву. На работу ходила оболочка без души. В лицо Хёри улыбалась изувеченная изнутри кукла, которая готова была полностью сломаться и лечь в дальний угол, чтобы о ней все забыли. Чтобы она медленно и непринуждённо исчезла из жизни. Но я заблуждаюсь, если думаю, что никто в этот угол больше не заглянет. По большому счёту меня ранит именно то, что Чонгук не возвращается. Может быть, ему нужно больше времени, но я рассыпаюсь, я не могу дать ему это самое время. Мне жизненно необходимо его присутствие рядом. Мне срочно нужно его ледяное тепло. Оказывается, всё намного хуже, чем я думала. Как смехотворно моё недавнее желание сбежать от него. Куда я буду бежать — вокруг одна пустота. Кажется, теперь я по-настоящему морально убита. Вот только Чонгук все так же ускользает сквозь пальцы и оставляет меня разлагаться совсем одну. Чем он занят? Почему он не приходит? Вернувшись на третий понедельник домой после работы, я понимаю, что хочу разрыдаться, но слёз нет. Их вообще никогда не было, потому что вся влага топит меня изнутри. Поэтому мне плохо вдвойне. Матушка беспрерывно бегает вокруг меня: то тортик купит, который я терпеть не могу; то спаивает выдержанным вином, от которого уже тошнит; то просто обнимает, и тогда мне хочется сломать ей рёбра. Но в этот понедельник кое-что меняется. Я сижу в комнате с выключенным светом и включенной депрессивной музыкой, когда дверь открывает мама и с мягкой улыбкой на лице говорит: — К тебе пришли. И я понимаю, что это не Чонгук, потому что в её глазах надежда. Если придёт он, то в её глазах будет нечто мрачное и колючее, а не это. Предполагая, что в гости заглянула Хёри, я спокойно встаю с пуфика и иду в прихожую. Её видеть я всегда рада, несмотря на то, что никаких чувств не разбираю уже какое-то время. Но каково моё удивление, когда на пороге стоит Мин Юнги в чёрных джинсах, свитере и кожаной куртке. Таким я вижу его впервые. Не отутюженным. — Привет, — нарушает он молчание, когда видит, что я не спешу что-либо говорить. — Привет. — Долго собираешься ещё быть такой? — Какой? — резко, ожесточив взгляд, но его как всегда не трогает. Уверена, Юнги сюда позвала моя родительница, чтобы он попытался выдернуть меня из этого состояния. Но всё, что для этого нужно — это вернуть меня на место. К Чонгуку. К Чонгуку, который ушёл, таким образом согласившись с моим возвращением домой. С нашим разводом. — Неживой. Не могу понять, больно ли мне от его слов. Он говорит то, что должно, наверное, отрезвить меня или привести в чувство, но ничего не происходит. Какая-то пустота заполняет до краёв. Слишком внезапно Чонгука оторвали от меня, я была не готова, поэтому… Поэтому я потерялась. — Зачем пришёл? Начальник окидывает меня усталым взглядом, оттянув ворот, словно он мешает ему нормально дышать, и разок топает ногой, создавая впечатление решительности. — Собирайся, мы едем на свидание. Забываю, как дышать, шокировано округлив глаза. Я не ослышалась? Свидание? Он серьёзно? Тогда, когда всё, чего я хочу — это удавиться? Тогда, когда Чонгук зудит даже в пятках? Он хочет пойти со мной на свидание, зная, что мне он вообще не нужен? Смешная шутка, Мин Юнги. Но только взгляд его серьёзный и пронзительный, отчего на какую-то секундочку я понимаю, что моё сердце забилось. Оно ещё, оказывается, живо.