Замужняя

Меня тошнит. Настолько сильно воротит от запаха лошадиного дерьма, что готова вывернуть содержимое желудка прям перед ногами Юнги. У меня с самого утра лёгкое недомогание, потому что, похоже, накануне отравилась креветками в салате, который заказывала на обеде в кафешке возле работы. Всё, что мне нужно — это отдых и сон, но босс смог убедить меня сходить с ним на свидание. По большому счёту, я пошла только, чтобы сделать что-то в отместку Чонгуку. Он может и не узнает о моих похождениях с Мином, но хоть свою жалкую душеньку я успокою. У меня задница свербит от злости. Всё идёт не так, как я хочу. Всё только портится, а что-либо исправить у меня не хватает сил, да и смелости. Когда дело запахло жареным, мой супруг, поджав хвост, подобно трусливой дворняге, сбежал и оставил меня одну расхлёбывать последствия своего же преступления. Он так делает всегда. Оставляет на моих плечах эти самые последствия. И почему раньше я этого не понимала? Думала, что это нелюбовь, что это притяжение к Чжиын, но нет. Теперь я понимаю, что это нежелание брать ответственность на себя. Время, проведённое порознь, пробуждает противоречивые чувства. С одной стороны, ты вроде понимаешь, насколько сильна твоя любовь, раз ты так бешено скучаешь и изнутри рыдаешь, обжигая бесцветными слезами кости, но с другой — столько разных мыслей появляются, что неволей понимаешь — всё это время на твоих глазах висели чёрные занавески, не впускающие в комнату свет. Самоё большое противоречие — это жажда и одновременно отрицание раскрыть шторы. Ничего не лечит любовь, иначе было бы жить легче. Любовь навсегда. Просто иногда она полноценная, а иногда изуродованная до мурашек по коже. Просто иногда с ней сживаются, а иногда из-за неё истощаются. Просто иногда она вдохновляет, а иногда губит. Но если вы по-настоящему начинаете любить, то вы не сможете разлюбить, а если смогли, то и не любовь это была вовсе. Болезнь, зависимость, самовнушение — что угодно, но не любовь. Не она. Поэтому я искренне недоумеваю, почему моя мама и Юнги надеются, что я смогу уйти от него. Для чего вот это свидание? Зачем они кидают утопающему спасательный круг, если это самоубийство? Мы с Чонгуком много принесли боли друг другу, но я не против. Не против давиться этой костью в глотке. Я готова до последнего ранить себя. Только сейчас с этим желанием что-то не так. Может быть, моя душа надломлена, разломлена слишком сильно, раз я не понимаю, чего во мне больше. Расстояние с ним пугает, укрепляет тягу к возвращению, но в то же время успокаивает. Юнги помогает мне сесть на лошадь, а сам, погладив красивую шею животного, придерживает поводья, чтобы я ненароком не свалилась. Впервые сижу верхом. Очень странные ощущения и какое-то волнение разливается по венам. Я плотнее прижимаю коленки к бокам кобылы, страшась упасть, и дышу полной грудью. Водолазка неприятно липнет к вспотевшей спине, да и тошнота никуда не ушла. — Я всегда прихожу сюда, когда моя голова забита плохими мыслями, — произносит Мин, уводя лошадь вперед. Охнув, я чуть наклоняюсь вперед, сжав пальцы на рожке седла. Дрожь поднимается от низа живота к горлу. — С чего ты взял, что моя голова забита плохими мыслями? — нахожу в себе силы съязвить. Юнги поднимает голову и недолго смотрит в мои глаза. Это равнодушие, приправленное проницательностью, раздражают меня, потому что достаёт через солнечное сплетение до лопаток. Меня будто разрывает в такие мгновения. — Здесь воняет дерьмом, — произношу, резко отвернувшись, ибо Мин не спешит отвечать. Иногда его глаза говорят за него. Они как бы шепчут мне: «Чонгук так и не пришёл». И мне мерзко, ведь это правда. Не пришёл, не позвонил. Бог его знает, чем он сейчас занимается. Празднует свободу? Сам же говорил, что не позволит мне уйти, и что теперь? Лицемерная сволочь. — Вскоре будет легче, — пытается утешить босс, вдруг опустив ладошку на мою коленку и сжав её. Вздрагиваю, выпрямив спину, и неодобрительно прищуриваюсь. Может быть, это должен был быть жест поддержки, но мне такое не нравится. Наоборот, когда ко мне всячески проявляют жалость или сочувствие — тошнит. А ещё руки начинают чесаться от почти неудержимого желания ударить, чтобы пропало любое сострадание. — Легче не будет, — настойчиво. Юнги устало выдыхает, но безмолвно соглашается. Наверное, его утомляет моя инфантильность. Женщины в моём возрасте должны быть намного благоразумнее, но мне плевать. Я буду всегда маленькой, капризной девчонкой, если это необходимо для того, чтобы быть рядом с Чонгуком. — Могу я быть честным? Он останавливает лошадь и встаёт впереди, аккуратно ведя костяшками пальцев по её морде, а взгляд направлен в точь на меня. Сглатываю вязкую слюну, ощутив, как сердцебиение в груди учащается. Киваю, давая начальнику добро. — Мне жаль, что ты мне нравишься, — твёрдо говорит. А мне становится не по себе. Не знаю, почему, но в животе неприятно скручивается узел. — Я всегда хотел влюбиться в сильную женщину, независимую и мудрую, но в итоге запал на тебя. Понимаю, в этом твоей вины нет. Да и мне следовало мечтать о какой-нибудь жалкой и никудышной вроде тебя, чтобы в мои руки приплыла другая. Но, серьёзно, прекрати быть такой… — Какой? — хрипло подначиваю, видя на его лице негодование впервые за всё время, и старательно игнорирую гулкие удары сердца о рёбра. Похоже, не быть ему моим спасательным кругом. Оказывается, он умеет говорить своему искушению «нет». Я думала как-то над тем, чтобы укрыться от града в его руках, но теперь я понимаю, что он не стал бы принимать меня вот такую искажённую и раненную. Мин Юнги принял бы только вылеченную и вставшую на ноги Ким Нору, поэтому изначально надеяться на него было максимально глупо. Он не из тех, кто будет приносить себя в жертву. Не из тех, кто будет согласен на страдания. Со своим душевным разломом я должна справиться сама. — Слабой. Задыхаюсь. Мои пальцы мелко дрожат, а ещё меня тошнит. Я прикрываю ладонью рот, ибо понимаю, что нервоз в этот раз настолько сильный, что ужин подступает к горлу. Хотя, может, дело и в отравлении — не знаю. Да и всё равно. Машу рукой перед лицом, скривившись, чтобы Юнги заметил моё состояние, крепче сжимая пальцами щеки, скулы. Сама не замечаю, как в уголках глаз скапливаются слёзы. Мне дурно, плохо и все органы превращаются в кровавое месиво как после взрыва. Я слабая, Юнги прав. Слабая, но что с того? Зачем мне прекращать? Я выбрала этот путь сама… Никто меня не заставлял, никто не просил, никто не отнимал выбор. Всё, что внутри меня сломлено, разрушено и сохранено — мои собственные усилия и старания. Не Чонгук виноват в том, что моя душа — это руины. Виновата я. Спохватившись, босс обхватывает меня за талию и ловко снимает с лошади. На его лице беспокойство, а я не могу даже почувствовать, насколько крепки его руки, потому что живот сжимается в спазме, отчего немеет каждая частичка тела. Ноги ватные, но я всё равно нахожу в себе силы оттолкнуться от мужчины и подбежать к краю дороги. Меня выворачивает. Во рту встаёт кислый привкус, от которого мутит по новой. — Тебе плохо? — перепугано спрашивает Мин, нежно поглаживая по спине. Мне хочется грубо его отпихнуть от себя, чтобы он не трогал меня, ведь я поистине ощущаю себя ничтожеством из-за него. Но я не нахожу сил на сопротивление. Только качаю головой и выпрямляюсь. Надо сполоснуть рот водой. — Нора, всё нормально? — Если я и слабая, то только по собственной воле, — почти неслышно выдыхаю, потому что голос застревает где-то в районе яремной впадины и больно давит. Юнги на некоторое время так и замирает, ошеломлённо смотря мне в глаза, но мгновением позже выдыхает и согласно кивает. Ничего больше не говорит, потому что разговор зашёл в тупик. Нам больше нечего сказать друг другу. Вот только Мин всё равно сокращает между нами расстояние и заключает меня в некрепкие объятия, отчего моё сердце затаивается. Я расслабляюсь и почти повисаю на нём, потому что больше не могу держаться на ногах. А ещё не понимаю, откуда внутри меня столько горькой невыносимости. Мне, может, и хочется взять себя в руки, но не выходит. Просто не получается. Поэтому я, уткнувшись носом ему в шею, в голос начинаю рыдать. Потому что больно. Потому что устала. Потому что глаза жжёт из-за обиды. А он гладит и гладит по спине. Так, словно стряхивает с меня присохшую агонию.

***

Неделя подходит к концу. Моё самочувствие ухудшается. Юнги больше не пытается сводить меня куда-нибудь, чтобы я отвлеклась. Мама теперь делает вид, что ничего не происходит. Она смотрит на меня обыденно, разговаривает со мной сухо, и вчера я слышала, как она ругалась с отцом из-за меня. Всё ещё против моего возвращения к Чонгуку. Уловила краем уха, что его матушка просила не рубить с плеча и подождать. Не знаю, что ей ответила моя родительница, потому что на этой ноте некто позвонил папе, и он отвлёкся. Супруг же вообще отключил телефон — пыталась ему позвонить раза три, но мне отвечал автоответчик. Чего он добивается? Чтобы мы, действительно, развелись? На выходных Хёри зовёт к себе в гости. Предупредила, что будут так же Тэхён и Чимин. Изначально, мне не хотелось идти, чтобы не пересекаться с Паком, но потом плюнула и всё-таки поехала. Мне необходимо отвлечься. — У неё диабет, и она утверждает, что теперь у неё вырабатывается какой-то гормон сентиментальности. Она говорит, что может заплакать от любой мелочи, — вещает хозяйка о какой-то из своих соседок, с которой довелось недавно застрять в лифте. Тэхён слушает её так внимательно, что мне ненароком самой начинает казаться, что девушка рассказывает какие-то важные и очень интересные вещи. Не знаю, к какому решению пришла эта парочка, но Ким выглядит счастливым, поэтому смею предположить, что Хёри дала им зелёный свет. — Звучит, как какая-то бредятина, — с сомнением вклиниваюсь, изо всех сил пытаясь поддержать разговор. Когда думаю и говорю, то сосредотачиваюсь на этом, а не на тревоге, которая становится внутри меня с каждым днём всё больше и больше. Скоро она превратится в один огромный мыльный пузырь. Подруга звонко смеётся и отчего-то меня это раздражает. Мне всё действует на нервы. Мало того, что воротит от всех резких запахов, так ещё весь окружающий мир, словно агрессор. Возможно, дело в отравлении, а может в паршивом настроении — не знаю. Меня бесит громкое, почти оглушительное тиканье настенных часов. Бесит галдёж телевизора, который Хёри включила для фона. Бесит вонючий пёс, дышащий, как будто через силу. Бесит коленка Чимина, которая не перестаёт упираться в моё бедро. Бесит, что Чонгук так и не позвонил. — Ты почему не пьёшь? — наклоняется к моему уху Пак, обжигая кожу горячим дыханием. У меня бегут мурашки по всему телу, от которых хочется вывернуться наизнанку. Меня воротит буквально от всего. — Не хочу, — коротко отвечаю, демонстративно отодвинувшись от мужчины. Тот с любопытством оглядывает меня и хмыкает. — А чего такая нервная? — Просто. Чимин загадочно улыбается в своей манере, и, откинувшись на спинку стула, складывает руки в замок. Ногу закидывает на ногу и кладёт кулак на бедро. В его глазах я вижу откровенную насмешку. Он не пытается скрыть, что его веселит моя показушная дерзость. А меня это бесит. — Принц всё никак не прискачет? А он знает, куда следует бить и с каким размахом, чтобы обезоружить своего противника. Пораженно хмыкаю, уперев затравленный взгляд в Пака. Упускаю тот момент, когда сердце сжимается с такой яростью, разливая по венам горькую кровь, что ткань юбки под пальцами, сжимающими до побеления костяшек, начинает трещать. Трещать в унисон с моими ошмётками самообладания. Мужчина видит, как сильно ранит его вопрос, и, кажется, упивается моей реакцией. Он улыбается, покачав висящей ногой, а потом вдруг встаёт, попутно взяв со стола граненый стакан с выпивкой, и направляется к балкону. — Отойдем? По-хорошему мне бы остаться здесь, но я послушно поднимаюсь и следую за ним. Заперев за нами дверь поплотнее, Чимин открывает форточку и присаживается на табурет. Наблюдаю за каждым его движением, с недовольством отмечая, насколько грациозен и утончён Пак. Мне бы просто не хотелось видеть больше положенного, потому что, чем объёмнее в твоей голове информация о ком-то, тем он ближе. А я совершенно точно желаю, чтобы между мной и Чимином была огромная пропасть. Мужчина мне коротко улыбается и подкуривается, пока я ищу самую удобную позу для предстоящего разговора. В груди дыра, сквозящая и завывающая. — Как дела? — задает очень дурацкий вопрос и хрипло смеётся, когда на моём лице появляется замешательство. Если он собирается издеваться надо мной, то лучше мне уйти, ибо получается у него слишком хорошо. — Что с тобой не так? — раздражённо спрашиваю, скрестив руки на животе и вдавив их, потому что тошнота снова начинает подступать к горлу из-за едкого запаха зажжённой бумаги и табака. Пак делает тяг, сощурив глаза, чтобы дым не попал, большим пальцем левой руки разглаживает белоснежный платочек, торчащий из карманчика пиджака на груди, и ровной струйкой выдыхает, разглядывая ночной пейзаж за окном. До меня ему как будто нет дела. — Нормально всё со мной. Здесь «не так» только ты со своей типа любовью, — хмыкает Чимин, стряхнув пепел, и, безмолвно предлагая сигарету, протягивает пачку Винстона. Отрицательно качаю головой. — Типа? — Выгибаю бровь. — Ага. — Тебе есть до этого дело? — Упаси Боже, — хохочет. — Но полюбопытствовать хочу: вы разводитесь? Весь воздух встаёт поперек горла. Меня пронизывает боль, отливающая безысходностью в глазах, что не ускользает от собеседника. Одно даже полуслово о расставании с Чонгуком навсегда разжигает адское пламя в солнечном сплетении — сгорит дотла и душа. — Мы ещё не обсуждали это, — кое-как нахожу в себе силы ответить. Это противоестественно — делать вид, что всё хорошо, когда внутри всё погибает. Поэтому я никогда не пытаюсь обмануть кого-то, себя в том числе, что я чему-то рада, если это не так. На моём лице улыбка? — значит, она настоящая. Но что касается другого… всего остального, то я только и делала, что лгала. Именно из-за неё сейчас диссонанс в отношениях. И всё же для меня так привычнее. Только вот прожигающий насквозь взгляд Чимина вынуждает сомневаться в том, стоит ли продолжать притворство, где ему не место и наоборот. Из-за того, что мою боль в скором времени можно будет прощупать пальцами — настолько она выступает из нутра, — Пак наслаждается. Я вижу. Он борется с желанием растянуть губы в улыбке, а взгляд всё время отводит к окну, когда на дне глаз начинают плясать дьяволята ритуальный танец упоения. Теперь я хочу притвориться, будто мне весело. Почему ему в радость наша разлука? — Счастлива сбросить такой неподъёмный груз с плеч? Хмурюсь, чувствуя, как нарастает гнев под кожей. — Мы ещё не обсуждали развод, Чимин, — с нажимом. Он улыбается и тушит сигарету, попутно кивнув пару раз. — Я понял, — говорит, зачесав пальцами волосы назад. — Давай начистоту, — прошу, с хлопком закрыв форточку, ибо ступни уже начали замерзать, и сажусь на вторую табуретку, отчего наши коленки соприкасаются. Чимин никак не реагирует, только склоняет голову чуть вбок и смачивает уголок губ кончиком языка. — Ты ведь преследуешь какие-то цели, я знаю, — утверждаю, нервно сцепив пальцы левой и правой руки в кулак. Пак кивает, не пояснив, а у меня сердце пропускает удар от осознания того, что меня не паранойя мучила. — Скажи: какие. — Хочу, чтобы твоя семья оборвала все связи с семьей Чон. — Что? — поражённо выдыхаю. Меня будто ударяет заряд тока. Под рёбрами слабый орган колотится, как умалишённый, нагревая меня изнутри. Температура повышается, и я вот-вот упаду в обморок. Кажется, мне сложно даётся осознание и понимание того, что всё это время… Чимин — это камень преткновения. — Я хочу, чтобы ты развелась с Чонгуком, тогда бизнес-отношения ваших семей сойдут на нет, — чуть подробнее объясняет Чимин с таким невозмутимым видом, будто рассказывает одну повседневную историю из жизни. Будто не он сейчас признаётся в том, что шпателем долбит между мной и мужем, чтобы разлепить нас. Чтобы отодрать одного от другого. — Но… — растерянно и хрипло выходит. — Почему? Пак жалеет меня. Я вижу это по его поджатым губам и напряжённо выгнутым бровям. Ему, может быть, взаправду жаль, что мне приходится испытывать такой ураган боли из-за каких-то там бизнес-отношений, до которых мне нет никакого дела. А ещё я прекрасно понимаю, что такие люди как он всегда делают вид, будто у них нет другого выхода, поэтому помогать он мне не станет. Но на самом деле они просто не хотят что-то менять, ведь для них моя печаль — выгода. А выгода всегда была важнее и весомее всяких там чувств. — Ты и сама знаешь. — Он твой друг! — Был им, пока из под носа не увёл Чжиын. Отшатываюсь, услышав знакомое имя. Меня им, как прутом хлестнули. Оно эхом разносится по помещению и ударяется мне в уши, вибрацией отдавая по спине и груди. — Так это месть? — шепчу, ощущая тошноту. Мне знакомо это чувство, но незнакомо место тех, кого я разлучила. Было незнакомо. Теперь я чувствую ещё более разъедающую боль, чем тогда. Неужто, бумеранг?.. — Нет. — Качает головой мужчина. — Тогда я понял, что наша дружба гроша ломаного не стоит, а сейчас всё дело в отцовском бизнесе, которому мешает успех предприятия Чона. Получается Чонгук знал, что Чимину нравилась на тот момент Чжиын и всё равно начал с ней встречаться? Сердце чешется. Так сильно, что я готова ногтями добираться до него через кожу и мясо, вставшее на пути. Пусть кровоточит, пусть отмирает, да пусть, что будет! Главное — расчесать. Потому что так можно содрать одну боль, заглушив её другой — физической. И уж лучше так. Намного спокойнее, когда болит то, что можно потрогать. — Это ты те фотографии отправил? — догадываюсь. В голове пустота. — Я. Чимин проводит ладонью по своей щеке, внимательно следя за моими эмоциями. А я сама не знаю, что давит в это мгновение на меня. Боль? Злость? Истерика? Что-то невероятно сильное, потому что слёзы, дрожь и несдержанный смех перемешиваются и выплёскиваются наружу. Мужчина беспристрастно наблюдает за моим выпадом, крутя в пальцах зажигалку. Знаю, что когда-то я была той, кто вот таким мерзким способом разлучила возлюбленных. И возможно таким образом мне воздаётся за грехи. Знаю, что виновата в равной степени, а ещё знаю, что обижаться и злиться нет никакого смысла. Но я всё равно обижена, зла, разочарована. Мне казалось, что из всех друзей Чонгука именно Чимин мне приятнее. Я думала, что он относится ко мне нейтрально. Без предвзятости, без неприязни. Но оказывается, я для него способ решения проблемы. Чтобы устранить недуг предприятия, Пак нашёл жертву. И как правило, всем всё равно на то, что чувствует корова, когда её рубят. Для него мой развод с Чонгуком — благо, поэтому какой ему интерес до моих страданий? А дружба, которой он тешил Чона — очередная ложь. Но мириться с этим я не обязана. Даже в предсмертной агонии, жертва бьётся, кусается и сопротивляется. — Возьми себя в руки, — строго говорит Чимин, посерьёзнев, но я срываюсь. Моя голова не окажется на плахе. Я не разведусь с Чонгуком. — Да пошёл ты, — по слогам проговариваю, резко оборвав истеричный смех. Вытираю с щёк слёзы и собираюсь уйти, но останавливаюсь. Мои руки пульсируют от ярчайшей тяги к насилию, посему позволяю себе безумство — замахиваюсь и... замираю. Рука как будто каменеет. Хочу ударить, но не могу. Пак смотрит на меня и, судя по его горделивой позе, останавливать не станет. Он разрешает мне вольность, разрешает выплеснуть негатив, а я не могу. Не могу! Обессиленно опускаю руку. Не чувствую: бьётся ли сердце? — Если в этот раз у тебя ничего не выйдет, что ты предпримешь? — сипло спрашиваю, не узнавая собственного голоса. Мы с Чимином толком и не друзья, но почему не покидает чувство, что меня жестоко предал один из важных людей? Мужчина, наконец, встаёт и направляется к выходу из балкона. — Я не знаю, Нора. И уходит.

***

Продолжать сидеть у Хёри не вижу смысла, поэтому, распрощавшись, иду на стоянку, где припаркована моя машина. Залезаю в салон, завожу мотор, пристегиваюсь и, откинувшись на спинку сиденья, закрываю глаза. Внутри полная опустошённость. Всё, чего я хочу — это душ и спать. За эту неделю я сильно устала. Сначала нервы потрепал Юнги, потом Чонгук, который о своём существовании так и не напомнил, а теперь и Чимин. Я никогда бы не подумала, что для кого-то союз моей семьи и семьи Чона будет невыгодным. Настолько погрузилась в самобичевание, в эту мрачную и трагичную любовь, что вычеркнула другие проблемы из жизни. Если пораскинуть мозгами и учесть все факты, то можно понять, что у меня могут быть более крупные неприятности, чем неразделённые чувства. Чимин — это первая трудность. Помимо него будет ещё уйма людей, которые захотят скормить нам кости вместо мяса, чтобы мы подавились. И вместо того, чтобы постоянно убегать, выяснять отношения и устраивать драму, мы должны объединиться. Но как это сделать, если Чонгук не выходит на связь? Может быть, он решил сдаться? Вот так глупо и сразу после громких утверждений, что никогда меня не отпустит. Что вообще у него в голове, хотелось бы мне знать. Думает ли он об ошибках, которые совершил он? Или снова в его мыслях крутятся только мои проступки? Считает ли он себя хоть в чём-то виноватым? У меня так много вопросов, на которые я хочу получить честные ответы. Но Чонгук никогда не бывает полностью искренним. И в этом тоже моя заслуга, потому что я также лгу. Сокрытие — это тоже враньё. Я утаиваю от него детали, важные детали, которые могли бы починить механизм, работающий на нас. Для нас. Я многое сделала неправильно, о чём жалею. Есть то неправильное, о чём наоборот — не жалею. И Чонгук тоже был неправ в чём-то. Если откинуть весь яд, которым мы с удовольствием плещем в лица друг другу, возможно ли всё обсудить, чтобы исправить? От мыслей меня отвлекает трель мобильника. Номер незнакомый, но я отвечаю, хотя обычно стараюсь не поднимать звонки неизвестных абонентов. — Да? — Привет, — раздаётся на том проводе голос Чжиын, отчего я вся напрягаюсь. Округляю глаза и выпрямляюсь до хруста костей. Неожиданно. Да и вообще, у меня вроде в телефонной книжке забиты её цифры. Она сменила номер? — Что надо? — Приезжай ко мне. — Зачем? Моё сердце начинает тарабанить о рёбра. — Чонгук до чёртиков надрался где-то и приехал ко мне. Он походу за рулём был, а ещё скулит, что ты его бросила. Это так? — Я сейчас приеду. — И скидываю. Ну, Чон Чонгук, я надеялась, что наша встреча после этой разлуки будет несколько иная. Грёбаный муженёк.