Замужняя

Набираю полную грудь воздуха, задерживаю дыхание, чтобы унять своё болезненное и гулкое сердцебиение, и со свистом выдыхаю. Я изо всех сил стараюсь не зацикливаться на том, что снова существование Чжиын встаёт поперёк горла костью, которую не получается выплюнуть. Она — бельмо на глазу. И мне серьёзно уже надоело, ведь когда мне надо получить от Чонгука дозировку маломальской близости, появляется эта женщина и портит всё. Ли натягивает всю мою нервную систему, отчего злость и ненависть накрывают меня пробивной волной. Пугающий холод пронизывает до костей. Я вытираю вспотевшие ладони о края платья и нажимаю на звонок. Слышу, как за дверью раздаётся пищащий звук, а затем шустрые шаги. Через мгновение на пороге появляется хозяйка апартаментов с заспанным лицом, завязанными волосами в небрежный хвост и в мужском, вероятно принадлежащем супругу, халате. Без лишних слов она пропускает меня внутрь, а я, чувствуя нарастающий нервоз в солнечном сплетении, робко вхожу и останавливаюсь в прихожей. Меня одолевает паника. С Чонгуком я не виделась чуть меньше месяца и, честно говоря, боюсь. Слишком много вопросов возникло, сомнений, а после недавних откровений Чимина, так вообще какой-то сумбур в голове, — теперь внутри меня растёт с геометрической прогрессией нежелание мириться с некоторыми аспектами наших прошлых отношений. Возможно ли такое, что, увидев его лицо, что-то в душе оборвётся? Это время, которое мы провели порознь было для меня тяжёлым, но сейчас, когда остаётся до нашей встречи секунда-две, мне ещё тяжелее. — Ты пройдешь? — устало уточняет Чжиын, растирая пальцами виски. Похоже, её уже тоже тошнит от всего того дерьма, что происходит между нами тремя. Если верить словам Ли, то её должно напрягать, что Чонгук бежит к ней за утешением. Ведь Сокджин ревнует. Но Чон здесь, а значит, у неё могут возникнуть проблемы. И всё же она его впустила. — Джин дома? — хрипло спрашиваю, не шевелясь. Я словно приросла к полу. Ноги деревенеют, как и сердце в груди. — В спальне с сыном. Облегчения от этого я не чувствую. Странно, мне даже жаль, что всё так складывается. В другое время я не смогла бы сдержать внутреннего злорадства, но сейчас мне сложно сосредоточиться на испытываемых эмоциях. Я плохо понимаю, что творится на душе. Слишком сильно ошарашил Чимин, породив во мне сожаления и противоречивую боль: то всё сжимается от злости к нему, то от тоски из-за предательства. Хотя пока я ехала сюда, в моей голове проскользнула страшнейшая мысль о том, что это может быть тем самым толчком и шансом избавиться от балласта. Ведь эта любовь к Чонгуку — обуза, которая сворачивает кровь и потрошит душу просто так. Чжиын проходит в кухню, оставив меня одну в прихожей, вероятно, посчитав, что я сниму обувь и утеплённый пиджак и без её тщательного надзора, а затем проследую следом за ней. И мне в принципе ничего другого не остаётся, несмотря на то, что какая-то часть меня дрожит от пронзительного страха и хочет сбежать отсюда. Я всё ещё могу избавиться от всего этого ужаса, что творится в моей жизни. Но другая часть, что стонет громче и пульсирует яростнее, тянет меня к нему. Видимо, вместо сердца всё-таки — он. Навсегда. Я вхожу в кухню, обняв саму себя, и впиваюсь пальцами в свои локти, чтобы не касаться Чонгука. Мне сейчас не хочется с ним контактировать, потому что, кажется, что от сближения раскрошатся рёбра от ударов сердца. Поэтому нужно связывать себя, ибо почти невозможно контролировать тягу. Ли стоит у холодильника, подперев его плечом, и с закрытыми глазами растирает одной рукой своё бедро, будто оно гудит или ноет. Полагаю, она попросту хочет слиться с интерьером или сделать вид, что её здесь нет. Не хочет нам мешать? Или желает, чтобы я поскорее увела из её квартиры моего пока ещё мужа. Сам же мужчина сидит за столом, уронив в свои руки голову и сжимая пальцами волосы. Даже в пяти-шести шагах от него я чую сильный запах спиртного. Его синяя рубашка расстёгнута на три верхние пуговицы, а чёрный узкий галстук висит на спинке стула. Мне становится нехорошо от одного его присутствия. Разлука настолько истощила меня, что, увидев наконец любимого человека, ноги становятся ватными от оглушительного ментального удара. Словно монументальная гора, ненадолго освободившая меня от своего напора, резко шибанула на плечи, вновь придавливая меня к земле. Тошнота возвращается. Я сглатываю вязкую слюну, стараясь заглушить спазмы в животе, и не свожу встревоженного взгляда с Чонгука. Он же в свою очередь, покосившись на мои ноги, тем самым опознавая, стискивает челюсть, отчего желваки на скулах грозно выпирают, и с рычанием выдыхает. Что это, злость? — Зачем ты здесь? — спрашивает он, убрав от волос руки и подняв голову. На меня упёрто не смотрит. — Побуду сегодня в качестве твоего водителя и отвезу домой, — едва слышно отвечаю я. Как-то мне плохо и на спине выступает испарина, отчего ткань платья неприятно липнет и доставляет дискомфорт. Кажется, весь мир сужается до моих физических неудобств: цепочка давит, одежда неприятно натирает, волосы противно щекочут шею, да даже воздух щиплет кожу! — Я могу сам себя отвезти домой, — вредничает Чонгук, сморщив нос. Он поворачивается и расфокусированным взглядом взирает на меня с нескрываемой обидой и горечью. Вроде бы Чон немного похудел. Скулы теперь ярче очерчены. Под глазами пролегает синева, наверное, из-за недосыпа. — Ты пьян, — констатирую, ощущая першение в горле, словно вместо воздуха в меня проникает сухой песок. — А ты подала заявление на развод, — фыркает, сжав кулак. Непроизвольно я кидаю осторожный взгляд в сторону молчавшей Чжиын, чтобы убедиться в том, что на её лице вдруг не расцвело счастье или надежда. Всё ещё не могу перестать верить в то, что она до сих пор любит моего мужа. Но девушка, словно абстрагировавшись от нас, разглядывает свой маникюр, позёвывая. — Поехали, — напускаю строгость на себя, чтобы выглядеть более убедительной. Чонгук горько хмыкает, полагаю, расстроившись, что я демонстративно проигнорировала его высказывание. Но мне кажется, что лучше всего обсудить наши отношения наедине, а не перед его бывшей девушкой, которой я умудрилась сделать массу всякого говна. — Никуда я с тобой не поеду, — злится Чон, разрезая мою душу напополам своим тяжёлым и острым взглядом. Мне хочется выблевать всё это, серьёзно. Мало того, что живот скручивается из-за тошнотворного спазма, так ещё и муженёк прошивает меня насквозь шилом — ковыряет-ковыряет-ковыряет. У него как будто миссия сделать мне, как можно больнее. Собирается, видать, всё кровью залить, чтобы дыхание остановилось и сердце встало. Я что ли виновата в том, что он не попытался сохранить наш брак, предварительно расплескивая обещания не отпускать? Грош цена тому мужчине, который не сдерживает свои слова. Да пусть бы и козлом был, но не пустозвоном! Раздражает. — А знаешь, — начинаю я, всплеснув руками, — ну и оставайся! У Чонгука вытягивается лицо от удивления, в точь как у Чжиын. Они оторопело округляют глаза и смотрят на меня так, будто не понимают: шучу я или нет? Настолько привыкли оба к моей слабости, что не ждали от меня какого-либо сдвига? Я же ничего не могу добавить, да и не собираюсь. Просто, отсалютовав, хмыкаю и удаляюсь в прихожую, чтобы одеться и уйти отсюда. Я поняла, что Чонгуку нахрен не сдался наш брак. Вот совсем. Ему просто не хочется оставаться одному. Просто не хочется вариться в дерьме в одиночку. Ему нет дела до того, что я лезла чуть ли не на стену из-за прожигающей легкие боли за это время разлуки. Он переживал свою собственную драму, высосанную из пальца. Чонгук хотел, чтобы я пришла к нему первая. Но я не пришла, а в дверь постучал мой адвокат, желающий обговорить детали развода, вот Чон и запаниковал. Рыбка сорвалась с крючка, когда казалось бы, что она уже сдохла. Может, Юнги был прав. Пора прекращать такой быть. Хватит подставляться самой под ноги Чонгуку, чтобы он вытер всю грязь об меня. Хватит! Ибо это входит в тенденцию у мужчин. Мой скоро бывший муж положил начало моему убожеству, а Чимин подхватил и воспользовался мной в своих собственных целях, а будь моё самоуважение живо, то всего этого не случилось бы. Поэтому, если Чон хочет построить со мной адекватные отношения, ему нужно переосмыслить мою значимость. Да, мне тоже надо проделать работу над собой, потому что я стала конченным ничтожеством. Но почему так вышло? Всё из-за него! Всё из-за этих уродских чувств! Выйдя из кухни, я накидываю на плечи пиджак и собираюсь уже застегнуться, как следом вылетает перепуганный Чонгук и ловит меня за запястье, разворачивая к себе. — Серьёзно, Нора, ты действительно собираешься развестись? — надломлено спрашивает он, но внутри меня ничего не ёкает. Только эхом его вопрос ударяет о лёгкие, толкая их к лопаткам. И всё-таки пугает. До чёртиков пугает представить себя, отодранную от него. Повсюду же будет мясо, ошмётки и безобразные куски души. Я так тщательно сшивала наши углы, не пища во время боли, а принимая её, как должное, и теперь раздумываю над тем, чтобы саморучно разрезать швы. Зачем тогда были все эти шесть лет? Неужели, прожитое время было зря? Больно. — А ты попытайся меня остановить, — сократив между нами расстояние, шепчу я и с вызовом смотрю в его мутные из-за алкогольной пелены глаза. Мужчина моргает и судорожно облизывает губы, наконец, поняв, что шутки закончились. И бесконечная любовь тоже закончилась. Одевшись полностью, я выхожу из квартиры Сокджина и Чжиын, чтобы покинуть этот дом и вернуться в свой, но меня, уже собранный, нагоняет Чонгук. Полагаю, канючить и выпендриваться желание пропало. Упрёки не сработали. На что он вообще рассчитывал? Что, спросив у меня о разводе, я смягчусь и упаду ему в ноги? После всего, что случилось, Чон и впрямь думает, что у нас осталось время и силы на недоигры? Мы садимся в мою машину и без лишних разговоров едем к нему. Я специально делаю радио громче, чтобы ему ненароком не захотелось поболтать. Может, всё дело в том, что Чимин раскрыл мне свои карты, огорошил и добил окончательно, поэтому я ощущаю изнутри воющую тоску и усталость. Мне совершенно не хочется потрясать себя ещё и ссорами с Чонгуком. И так чувствую себя последнюю неделю плохо не только морально, но и физически. Часто тошнит, в сон клонит, да и вообще настроение какое-то жутко паршивое. Наверное, меня так колбасит перед красным днём календаря. Чон замечает моё нежелание контактировать с ним, поэтому обиженно поджимает губы и отворачивается к окну. Так и продолжается поездка: я сосредоточенно копошусь в своих мыслях, пытаясь теперь сообразить, почему Пак всё-таки рассказал мне о предательстве, ведь дело ещё до конца не довёл, а супруг размышляет о чём-то своём, то пальцами пощёлкав, то зубами клацнув, то тяжко выдохнув. Думаю, за это время, что мы провели порознь, он тоже пришёл к каким-то выводам. Интересно узнать, что творится в его голове. Я всё ещё хочу стать ближе к нему. Максимально близко, чтобы наше дыхание смешалось и было единым, но, к сожалению, такое может случиться только в другой вселенной или следующей жизни. Сколько бы ни пытались, у нас не получается стать нормальными. Притормозив у его дома, я глушу мотор и, напряженно сжав руль, жду, когда он покинет салон автомобиля. Чонгук отстёгивается, буркнув слова благодарности, а потом открывает дверцу, замерев на какое-то время. Складывается впечатление, что он себя настраивает на что-то или не может окончательно решить, что сделать. Я терпеливо молчу, разглядывая панель. Под рёбрами крохотный и слабенький орган всё ещё отстукивает так, будто он исполинский булыжник — сильно и неистово. Меня дробит на две части, одна жаждет откликнуться на немой стон Чона пойти с ним, а вторая — умоляет бежать от него без оглядки. Столько людей вокруг, которые готовы помочь мне спастись, но я сама же отвергаю их. Стоит ли мне протянуть руку им, а не человеку, который дороже самого драгоценного камня и душевно уродливее Франкенштейна? — Зайдёшь? — робко спрашивает он, с мольбой посмотрев на меня. Нет. — Зайду. Чёрт. Как с этим бороться, мать вашу? Как? Я выхожу из автомобиля следом за Чонгуком. Мы молча едем в лифте, иногда я чувствую на себе его косые взгляды, но ничего не говорю. Отчего-то мне неловко и хочется скрыться куда-нибудь, спрятаться и переждать бурю, которая уже даёт о себе знать запахом озона. В этот раз я не желаю сталкиваться лбом с грозой. И чем выше этаж, чем ближе мы к нашей квартире, тем мне страшнее. В животе скручивается болезненный узел и выворачивает каждый орган наизнанку. Отвратные ощущения. Ненавижу, когда в районе пупка так тянет — хочется вдавить туда ногти и расковырять, чтобы достать занозу. Переступив порог, первое, что замечаю — это отсутствие порядка, что Чонгуку несвойственно. Могу ли я понадеяться, что он тоже переживал разлуку? Могу ли? Или это тоже рисует моя больная фантазия, не желающая признавать проигрыш? Всё в той же гнетущей тишине мы проходим в зал. Ну и что делать дальше? — Ты хотел что-то обсудить? — деловито равнодушно уточняю, изо всех сил пряча в закрома своё надломленное состояние. Не хочу снова выглядеть перед ним сокрушённой. Слишком часто ему удавалось нащупывать больные точки и выжимать из них максимум агонии, упиваясь моей конвульсией. — Я просто хочу побыть немножко рядом с тобой, — почти скулит он, нервно дёргая заусеницу. Честно говоря, не понимаю, насколько сильно я ему нужна, раз столько времени он не пытался «побыть немножко рядом», а тут вдруг захотелось. — Отчего же эти три с половиной недели не хотел? — язвительно выдаю я, тоскливо усмехнувшись. Чонгук, напряженно стиснув челюсть, косится на меня. — Ты меня совсем за идиота держишь, верно? — фыркает. — Мне Хосок сказал, чтобы я держался от тебя подальше, пока конфликт с анонимом не перерос во что-то весомое. И когда я пытался поговорить однажды с твоей мамой, понял, что сейчас и правда лучше всего переждать и решить для начала проблему. Звучит убедительно, но… моё сердце не хочет верить в то, что эти ожидания были оправданы. Потому что проще избавиться от боли, когда она причиняется просто так, а не по причине. Я больше не хочу, чтобы у него получилось оправдаться. Иначе у меня снова не хватит сил для того, чтобы уйти. — Мог бы позвонить. — Не смотрю на супруга, разглаживая складки пиджака на рукаве, чтобы не отвлекаться на чувства. Слыша только голос ещё можно бороться с самой собой, но стоит только посмотреть в его глаза, как вся мнимая сила рушится, как ветхое строение. Случается большой бум, поднимается пыль, а потом остаются лишь обломки и ничего более. Мне необходимо больше причин для расставания, ибо я всегда нахожу в нём подсластители, что и продолжает губить меня. Выдирать надо разом, а не этими кусочками. — Зачем ты так со мной? — шепчет Чонгук, сжав пальцами до треска брюки в районе колена. — А ты со мной так зачем? — задаю встречный вопрос, повернувшись наконец к нему. Моё неповиновение пробуждает в мужчине гнев и раздражение. У него не выходит, не получается ухватиться и потянуть на себя, получить, в конце концов, что ему надо, поэтому горечь на его лице сменяется серьёзностью и строгостью. — Ты хочешь знать, что со мной происходит? — вдруг спрашивает он, повысив голос. Из-за его тона я начинаю нервничать, но согласно киваю, потому что, наверное, он готов сказать мне то, что я очень давно желаю услышать. Правду. — Хочешь знать, до чего меня довела, Ким Нора? Хочешь увидеть меня жалким? Правда, хочешь? — Мне становится не по себе, потому что Чонгук трещит по швам. И трещит так громко, что у меня звенит в ушах. Он подрывается и начинает ходить по залу туда-сюда, как встревоженный зверь в клетке. Ему неймётся, ему хочется на волю, но железные прутья стискивают его естество. — Ты сама до всего этого апогея довела наши отношения! Во всём виноват я? Нет, Нора, ты виновата, — остановившись напротив, тыкает пальцем в мою сторону и смотрит так, словно я, действительно, продолжаю разрушать весь мир вокруг него. Но и он делает то же самое со мной, поэтому он ошибается. Не я виновата, а мы. — С самого детства строишь из себя неебическую недотрогу, хладнокровную стерву, а-ля помесь мегалодона и анаконды, и гордую дрянь, а на самом деле просто любишь страдать. Видишь всё в таком свете, в котором ты остаешься один на один со своей болью. Ты чёртова мазохистка, поэтому сама до этого дошла! — выплеснув из себя, супруг тяжело дышит. Его щеки краснеют от ярости, которая кипит в венах, а сердце, наверное, заходится в сумасшедшем ритме, от чего кружится голова и темнеет в глазах. Я должна признать, что его слова — чистая правда, за исключением моей виновности в руинах отношений. Да, я ужасна сама по своему существованию, и да, зациклившись на своей болезни к нему, превратилась в законченную мазохистку. Может, меня и впрямь во всё это болото засасывает только потому, что мне нравится быть изуродованной куклой, источающейся кровью. Кто знает, я даже не пыталась быть счастливой. Странно, но меня не пронзает насквозь ядовитые лезвия после его речи. Все чувства внутри, словно сточенный камень водой — от них остаётся лишь гладь. — Вспомни, ты сама меня отвергла за два месяца до появления Чжиын! — внезапно огорошивает Чонгук, из-за чего я теряюсь окончательно, ошеломлённо округлив глаза. В каком, интересно, я была тогда в состоянии? Ничего такого в моей памяти не сохранено! Что он, блять, несёт? — Нет, не делай такое удивлённое лицо, — с упреком замечает Чон, нахмурившись. Его чёрные глаза становятся ещё темнее, ещё холоднее, ещё пугающее. — Вспомни, как мы возвращались из клуба перепуганные до смерти, потому что отец обнаружил, что ты снова сбежала со мной ночью из дома! Вспомни, что ты мне сказала! Ох. Он что, больной? Я прекрасно помню тот день, но признания никакого не было! Мой папа был чертовски взбешён на меня из-за того, что я слиняла из дома поздно ночью, а Чонгук предложил притвориться, будто мы встречаемся, чтобы родитель смягчился и не так сильно ругал меня. Но мне не нравилась такая затея, потому что тянуло под рёбрами от такого притворства. Мне претила мысль, что наши отношения будут ненастоящими. Поэтому, оскорбившись, я ляпнула, мол, только идиот захочет играть с ним в такое. Может я и была грубой, но о каком признании вообще идёт речь? — Ты мне не говорил о чувствах, мать твою! — повышаю голос, потому что эти обвинения теряют всякий смысл! И да, меня начинает вся эта бутафория злить! — Как я должна была понять, что это было признание? — Ты никогда не замечала моих намёков, Нора, — фыркает он, уперев руки в бока. Я подрываюсь с дивана, ощущая, как закипаю изнутри. Намёки? Разве намёками не девочки орудуют? — Ты говоришь о тех моментах, когда тебя накрывало гормонами и ты пытался облапать меня? — хмыкаю, припомнив, что пару раз Чонгук шлёпал меня по заднице, коварно хихикая, и пытался ухватиться за грудь, когда те только начинали расти. Но так делали большинство парней, потому что им казалось это весёлым и естественным. Это было половое созревание, чёрт возьми! — Я пытался дотянуться до тебя хотя бы физически, чтобы понять, нужен ли я вообще тебе. Вспомни, ты всегда вела себя, как конченная стерва! — Вспомни-вспомни-вспомни, я, блять, всё помню, Чонгук, — гневно выплёвываю, сократив расстояние между нами, и остервенело пихаю мужчину в плечо. — Хочу забыть, но, блять, помню, и каждый раз прокручиваю в своей памяти всё! Моё сердце тарабанит о рёбра, норовя переломать все кости и выскочить наружу, моментально сгорая дотла. Температура подскакивает и начинает кружиться голова, но я стойко переношу эти ощущения, продолжая испепелять Чона ненавистным взглядом. Он же, такой же треснувший напополам, такой же заведённый и с такой же содранной кожей, глядит на меня точно так же в ответ. Мы абсолютно одинаковые. — Очевидно, ты помнишь всё так, как хочешь помнить сама, — тише подмечает он. Истерично смеюсь, не понимая, как до этого дошло. Как так вышло, что мы оба двигались в разном направлении? Хотели одного, но выбрали разные пути. — Знаешь, это тебе стоит вспомнить кое-что, — сдержанно говорю я. — Как ты ко мне подкатывал? Каждый раз щупал, задирал мне юбку, шлёпал по жопе и даже умудрялся трогать грудь! Но как ты себя вёл с Чжиын, ты помнишь? — снова лёгкие сковывает кислотными прутьями от ревности. — Холил и лелеял бедную малышку с ангельским личиком и таким же омерзительно правильным характером. Взвизгиваю от неожиданности, когда пальцы Чонгука сжимаются на моей челюсти. Я обхватываю его запястье, напугано округлив глаза, и делаю несколько шагов назад, чтобы избавиться от причиняющего боль прикосновения, но мужчина дёргает меня назад, возвращая к себе. — Да ты же ничего не знаешь о моих отношениях с Чжиын. Я её холил и лелеял? Да я с ней творил то, что с тобой даже представить боялся сделать! Я трахнул Чжиын в первый же день знакомства в клубе в женском туалете, когда её притащил Чимин, а имя узнал на следующий день. Мы сидели с ней за одной партой в универе, знаешь почему? Да потому что моя рука не вылезала из её трусиков! Между нами разговоров примерно на сорок процентов было меньше, чем секса! Тебя я хотел по-другому, — всё это он выплёвывает мне в лицо, находясь от моих губ в ничтожном сантиметре. Теперь печёт не кожу, а душу. Что значит, по-другому? Почему мне хочется истощенно зарыдать? Он снова делает мне больно. Снова раздирает мои коленки в кровь, которые и так все в шрамах. Последующие его слова добивают меня окончательно, потому что мне приходится вновь пережить воспоминания, когда она вторглась к нам: — До того момента пока со мной не случилась Чжиын. Просто, Нора, ты всегда считала меня ебать каким хорошим, но я таковым никогда не был. Сначала я любил тебя, потом потерял голову из-за неё. Она захватила меня, как шторм океан. Взбудоражила во мне всё, перевернула всё вверх дном, окружила меня драйвом и бешеной страстью. Ты же окружала меня только своим надменным взглядом и безграничным раздражением. Чжиын делала всё ради меня, ты всё ради себя. Она дарила мне любовь, а ты просто зациклилась, как ебанная дура, на своей боли. Ты не давала мне совсем никаких эмоций, ты и сейчас их не даёшь, всё себе оставляешь. Я тяжело дышу, не помня себя. Слышать, почему он её любил, оказывается ещё ужаснее, чем видеть их вместе. Мне очень хочется возразить каждому его слову, убедить, что всё не так, что я не делала это ради себя, но голос исчезает из лёгких. Мне до невозможного плохо. Тошнит, душа вибрирует, пульсирует между висков, колотит затылок, сердце камнем приземляется на дно. Я хочу исчезнуть и бесконечно разлагаться, лишь бы уже всё это прекратить. Мне хватило сполна, но Чонгук продолжает. Ему мало, ему надо ещё сильнее, ещё больнее. Потому что он не сказал всё, что продолжительное время отравляло его. — Чжиын смогла выбить тебя из меня, — произносит он, сойдя на размеренный тон. У меня слёз нет, но паника и жгучий страх точно отражаются в глазах. Я отрицательно качаю головой, безмолвно умоляя его остановиться, но его ненависть глушит сигналы. — И я искренне её полюбил. Сильно и безгранично, и ты стала мне не нужна. Я даже продолжать дружбу с тобой не хотел, но ты прицепилась ко мне, как пиявка. Стоило мне только отвернуться — ты семенила следом. Но уже было поздно. И я полностью отдал себя Чжиын. И что потом? — он горько хмыкает. — Ты думаешь, что я ничего не знаю? Думаешь, что я, как слепой индюк, всё это время жил в неведение? Хуй там. Чжиын мне всё рассказала сразу. О том, что ты подсыпала ей наркоты, что ты подкинула её Джину в постель, и что ты совсем об этом не сожалела. Ты умудрилась разбить мне сердце дважды. Сначала сделала это сама, а потом отняла у меня возлюбленную. Я так ненавидел тебя. Я знала. Я это всё знала. Его ненависть можно было прощупать кончиками пальцев. Но мою любовь это всё равно не останавливало. Потому что я была готова на всё, лишь быть с ним рядом. Чонгук отпускает меня и отходит к полке с книгами, плотно проведя ладонью по корешкам. Пытается унять бешенство, которое пронзает его насквозь. А я, освободившись от захвата, растираю пульсирующие щёки. Боюсь, что на коже могут остаться следы от его пальцев. — Когда ты обняла меня и сказала, что защитишь, знаешь, о чём я подумал? — снова заговаривает Чон. И я внемлю, потому что должна. Мы должны поставить точку недомолвкам. Даже если каждое его слово сдирает с меня скальп. — О том, что хочу сломать тебя так же, как и ты меня. Хочу окунуть тебя в чан такой боли, о которой ты даже и не слышала. Я начал встречаться с тобой для того, чтобы отомстить. С каждым днём я ковырялся в твоей душе вилкой, не давал заживать ранам, радуясь их кровотечению. Был искренне счастлив, видя в твоих глазах безнадёжность. Всё время желал довести тебя до точки кипения, сделать так, чтобы ты захотела сбежать от меня. Но даже тогда я бы не позволил этого сделать. Хотел заключить тебя в клетку и сначала сдирать твои перья, а потом обрывать крылья. Вот только ты такая дрянь, Нора, — он сипло смеется. Из него выпирает острая боль, я вижу, чувствую. — Ведь крылья в итоге обломали снова мне. Бедный и несчастный. Меня трусит изнутри, но я стараюсь держать себя в руках, ибо оголять свои слабости больше не намерена. Он открылся мне только что, рассказал о том, что истощало его и убивало, но только пора бы ему кое-что понять: он такая же помесь мегалодона и анаконды. Мы давно уравновесили чашу весов, так что настал тот час, когда надо перестать пытаться жалеть самих себя и обвинять друг друга в том, что мы оба уничтожены. — Если я приношу тебе столько боли, зачем ты просишь меня отказаться от развода? — осипшим голосом спрашиваю я, удивившись, что у меня вообще остались силы на то, чтобы что-то сказать. Чонгук очень тихо и горько смеётся, спрятав свои глаза ладонью. Несколько секунд он стоит неподвижно, глубоко дыша, отчего широкая грудь то выпячивается, то вновь выравнивается. Шмыгнув носом, он отнимает руку от лица и поворачивается ко мне. Его глаза влажные, но слёзы ему удаётся сдержать. — Почему в твоём голосе сталь? — звучит очень измученно. Мы оба устали от всего происходящего между нами. — Знаешь, я в своих чувствах всегда дохожу до крайностей. Люблю, как ненормальный. Ревную, как псих. Ненавижу, как монстр. И порой во мне всё это смешивается в мерзкую жижу, доводя меня до внутренних истерик и содроганий. У меня крыша едет, а сердце я выплевываю, потому что оно стучит так, будто ему внутри места не хватает. Я, блять, уже и сам не понимаю, что к тебе испытываю. Все эти шесть лет балансирую между любовью и ненавистью к тебе, обрывая себе крылья, а не тебе. План был другой. Совсем другой. Вижу тебя в своей постели, такую раскрепощенную, податливую и полностью принадлежащую мне — кажется, люблю. Вижу тебя с тем, блять, Юнги — ревную до ебаных чёртиков в глазах. А стоит увидеть насколько Чжиын счастлива с Сокджином — понимаю, что ненавижу тебя всей душой. Как мне быть, Нора? Как мне понять, кто ты для меня? Хочу удавить тебя, как насекомое, но и отпустить не могу, потому что ты мне нужна. Что я сделал тебе? Ведь если бы ты дала хоть раз слабину до её появления в моей жизни, то всего этого дерьма между нами не было бы. И снова виновата я. Теперь каша в голове ещё и у меня. Теперь и я не понимаю, что происходит внутри меня. Теперь признание, что он любит меня, не приносит счастья. Теперь мне ещё больнее. Нужно другое. Нам двоим нужно изменить всё или отпустить друг друга навсегда. Потому так больше не может продолжаться. Эта война затянулась. Мы оба напрасно искали виноватых в наших нездоровых отношениях, позабыв о том, что везде есть свои границы. Погрязнув в собственных страданиях, лишали друг друга кислорода, зато, пытаясь спасти душу, что находилась в обморочном состоянии, вбивали между рёбер стальной кол. Заигравшись, мы перемешали внутри всё в одно ядовитое зелье и потерялись в потёмках окончательно. И я, и он не знаем, где находимся сейчас. Мы оба больны и отравлены. Когда боль становится слишком сильной, тело немеет, из-за чего человек перестаёт ощущать что-то определённое. Очертания размываются и превращаются в кляксу, как и наши чувства. Чонгук запутался, а я раздроблена на мелкие кусочки, как орех. — Ты хочешь услышать о том, что я сожалею? — беззлобно выдыхаю, пустым взглядом взирая на мужчину. Чонгук передёргивает плечами, перекатывает во рту язык, словно о чём-то яростно размышляя, а потом обречённо выдыхает. — Я хочу понять, что делать дальше, — возведя на лицо мимический процесс судорожной работы мозга, отвечает он и, устремив взгляд куда-то в сторону, задумчиво закусывает губу. Теперь он о чём-то размышляет. Его же речь, вероятно, натолкнула его на определённые мысли. И отчего-то мне кажется, что они очень схожи с моими выводами. — Снова пропадёшь на месяц, чтобы что-то там понять? — Нет. В этот раз мне хватит времени до утра. Отлично. Вот только хватит ли мне времени до утра?