Не было печали...

Утром, прийдя на службу, Штольман был снова вызван к Трегубову. На этот раз все было гораздо хуже, чем когда у полицмейстера оказался семейный портрет. У него на столе лежал… немецкий молитвенник. У Штольмана земля ушла из-под ног. Ну вот и все. Это уже настоящее разоблачение. И шантажа не нужно. — Яков Платонович, извольте объясниться! Вот это что написано? — он ткнул пальцем в страницу книги. — Якоб Штольман. — Это я и сам вижу! Я по-немецки имя прочесть могу! — Николай Васильевич, зачем тогда Вы спрашиваете, если это и так понятно? — Якоб Штольман — сын князя Ливена?? — Ну, раз там так написано, значит, так и есть, — не стал отрицать Штольман. — Сын князя Ливена??? Но не Ливен!! — Нет, не Ливен, — снова согласился Штольман. — Вы — внебрачный сын князя?? — Да, — кивнул головой Яков Платонович, — я — его побочный сын. — Матка Боска! — почему-то по-польски воскликнул Трегубов. — Вы меня до разрыва сердца доведете! — Николай Васильевич, это моя личная жизнь, и к службе это не имеет никакого отношения. Или в Вашем понимании тот факт, что мой настоящий отец — князь, влияет на мое выполнение служебных обязанностей? Если да, то поясните мне как. — Яков Платоныч! Это уже не Ваша личная жизнь! Это достояние общественности! Уже сегодня об этом будет знать весь гарнизон и пол-Затонска! — Каким образом? — Штольмана поразила скорость распространения слухов, которую предсказал полицмейстер. — А вот каким! Трегубов рассказал, а потом и дал прочитать Штольману показания о том, что произошло накануне поздним вечером. В одном из лучших трактиров города произошла драка. Трактир был почти ресторацией, но не мог похвастаться разнообразием изысканных блюд. Там помимо офицерского Собрания собирались господа офицеры выпить и поиграть в карты, как и жители Затонска. Обстановка там была более непринужденная, да и начальство туда не заглядывало, считая это место ниже своего достоинства. После того, как подпоручик Никаноров проиграл все деньги, чтоб отыграться, он поставил на кон какое-то издание на немецком языке, которое выиграл у кого-то ранее. Пролистав его и увидев, что оно стоило хороших денег, один из офицеров принял его к ставке. Штабс-капитан Розен после окончания игры забрал свой выигрыш и решил больше не играть. От нечего делать, он стал рассматривать свой трофей. И тут же вскочил и кинулся к проигравшему. — Подпоручик, у кого Вы выиграли это? — Да какая разница, — отмахнулся пьяный Никаноров. — У одного немца. — Что-то мне не верится, чтоб фюрст проиграл свой молитвенник. Офицеры стали вырывать друг у друга книгу. — Так это, может, и не фюрст. Тут еще некий Якоб Штольман есть. — Штольман? Так в полиции есть какой-то Штольман. Может, это он проиграл? — Ну, это ж до чего надо докатиться, чтоб семейный молитвенник на кон поставить? — Нет, этот не мог. Говорят, он человек чести… И тут один из офицеров спросил: «А почему все — Ливены, а этот - Штольман?» В воздухе повисла тишина. Ответ был очевиден. — Бог мой, так Штольман — сын одного из князей… незаконный отпрыск… Ну и дела… — Какой конфуз… — Так, значит, Штольман Вам княжеский молитвенник проиграл? Вот уж ни за что в это не поверю! — А что вы ожидали от княжеского отродья? Говорю же, этот ублюдок проиграл его! — полез на рожон Никаноров. — Ты напраслину на человека не возводи! Украл небось, скотина! А то мы тебя уже давно подозревали! У нас тоже вещи пропадали! — Нельзя же так огульно человека обвинять! — Его не обвинять, а проучить надо! Завязалась драка. С мордобоем, с битьем посуды и крушением мебели. В запале офицеры не обратили внимания, что игравшие до этого за двумя соседними столами горожане ловили каждое слово в их ссоре… В драку из них полезли только двое, причем оба решили накостылять офицеру за оскорбление «их» начальника отделения полиции. Оба были родственниками одного некогда подозреваемого, но Штольман нашел улики, доказывавшие его непричастность к преступлению, после этого начальник сыскного отделения вырос в их глазах до небес, и они никак не могли стерпеть, чтоб какой-то офицеришка поносил «их» Штольмана. Драку разняли околоточный и городовые, за которыми послал трактирщик. Четверо офицеров гарнизона и двое жителей города были задержаны за дебош в трактире. Свидетели опрошены. Книгу, из-за которой разгорелся скандал, забрали как улику. Ущерб, нанесенный заведению, еще подсчитывался. — Так Вы, Яков Платонович, действительно проиграли молитвенник в карты Никанорову? — Естественно, нет. Это тот самый молитвенник, который пропал у ограбленного курьера, — честно сказал Штольман. — Но разве в показаниях Вы не указали его как вещь Штольманов? — Нет, Николай Васильевич. Я сказал, что пропал семейный молитвенник. А до этого я опознал семейный портрет. Я не говорил, какой именно семьи. — Так если Вам прислали это от Ливенов, то на портрете не Штольман, а князь? — Да, это так. Просто я не хотел, чтоб об этом кто-то знал. — А Александр, который Вам послал пакет, законный сын Вашего отца, судя по родословной? — Совершенно верно. — Но тогда он не дальний родственник. Что же Вы, Яков Платонович, постоянно вводите следствие в заблуждение? — Мы еще дальние родственники по женской линии, и это истинная правда. Если Вы посмотрите еще раз, то увидите, что моя мать из Ридигеров, и моя бабка по отцу тоже. Они — дальние родственницы. Зачем в Затонске было бы знать о моем близком и неоднозначном родстве с князьями? Была вероятность того, что украденное вообще никогда не найдут. Зачем все раскрывать прежде времени? — В Ваших словах есть смысл. И тем не менее я предпочел бы, чтоб Вы не играли в прятки со следствием. Я ведь даже не знаю, как сейчас с Вами поступить… — Поступите по совести, — мрачно сказал Штольман. — Идите в свой кабинет, Яков Платонович. Вам в Затонске и без меня достанется… И заберите это дело о дебоше в трактире, перечитайте его, потом с Коробейниковым обсудите, что делать. Вам же и по нему следствие нельзя будет вести, так хоть соображениями с Коробейниковым поделитесь. Начальник сыскного отделения взялся за повторное чтение дела. Ничего нового он не увидел. Все было ясно. Никаноров поставил на кон чужой молитвенник, сослуживцы заподозрили его в краже. Обнаружили, чей молитвенник это мог быть. Или князей Ливенов, или Штольмана. Пытаясь обелить себя, Никаноров за глаза оскорбил Штольмана, который якобы проиграл ему когда-то этот молитвенник. В показаниях свидетелей и задержанных оскорбления в адрес Штольмана варьировались от легких до тех, которые каким-то чудом стерпела бумага протокола. Завязалась драка, в которой участвовали четверо офицеров и двое жителей Затонска. В итоге разгромленный трактир и шестеро задержанных… И тайна Штольмана, выплывшая наружу в таких скандальных обстоятельствах… Штольман хотел поговорить с Коробейниковым про Никанорова, но его все не было. Наконец, он появился и выглядел немного странно. С похмелья что ли? Или ночь не спал, с девицей какой наконец сошелся? — Что же Вы на службу опаздываете, Антон Андреевич? Выходить из дома вовремя нужно. — Так это… Яков Платонович… Я вовремя вышел… Но меня по дороге в участок остановили два раза. С вопросами… У нас в Затонске никакой эпидемии помешательства случайно нет? Надо у доктора Милца спросить… — Эпидемии помешательства? У нас только оборотень был, да и тот липовый. — Ну, так люди-то с ума сходят. Никто в своем уме таких вопросов не задаст. — Да какие вопросы, Антон Андреич? — начал терять терпение Штольман. — Говорите уж! — Так не могу я! Это у людей язык без костей, а у меня еще совесть есть! — Антон Андреич! — Ну, меня спросили, правда ли, что… у Вас другой отец… Ну вот! Трегубов как в воду глядел. Утро только началось, а сплетни по городу уже расползаются… — Так и спросили? — Ну, не так… Как спросили, у меня язык не поворачивается сказать… — Антон Андреевич, мне нужно знать, что именно сказали. Говорите, — нажал на подчиненного Штольман. — Один спросил, правда ли, что Вы — незаконный сын какого-то то ли графа, то ли князя… А второй — что Ваша матушка была… на содержании у князя и Вас от него при… извините, родила. Я сказал, что это бредни. И пригрозил арестовать, если еще раз услышу подобную клевету. — Это не совсем бредни, Антон Андреевич. Моя матушка на содержании у князя определенно не была, у нее для этого был муж. А вот родила она меня действительно от одного из Остзейских князей. Коробейников пошел пятнами… — Ну, что Вы, Антон Андреич, как девица краснеете? Никогда не слышали о подобных случаях? — Слышал, что так бывает… Но про Вас поверить не могу… Вы же так похожи на своего отца на портрете. Как такое возможно? Неужели Ваша матушка смогла найти мужа, похожего на князя? — Антон Андреич, на портрете не Штольман, а князь Ливен. Мой настоящий отец. Коробейников чуть не сел мимо стула. — Князь?? Князь Ливен?? Так Ваш родственник, который послал Вам этот портрет, тоже Ливен… Он что, тоже князь?? — Ну, у законного сына князя, естественно, такой же титул как и у отца. — Он… Он что же Ваш брат? — Да, брат по отцу. Но еще и дальний родственник по женской линии. Так что я Вам не солгал, когда давал показания. Скажем так, немного утаил. — Да Господь с ними, с показаниями, — махнул рукой Коробейников. — Что же с бедной Анной Викторовной будет, когда до нее эти страсти дойдут? — Анна Викторовна уже месяц как знает, с того времени, как мы встретились с Ливенами в Петербурге. Князь умер несколько месяцев назад и перед смертью рассказал обо мне своему брату. Так что у меня появились родственники, которые хотят поддерживать со мной отношения. — Ну, да, ведь они даже послали Вам портрет, на котором Вы вместе с князем, настоящим отцом, и Вашей матушкой… — Антон Андреевич, князь узнал обо мне после смерти моей матери. И заказал этот портрет. Это плод воображения. Мы никогда не были все вместе. Коробейников о чем-то усиленно подумал. — Так Вы — дитя любви, Яков Платонович… Князь так любил Вашу мать, что заказал вымышленный семейный портрет, когда узнал, что его любимая женщина умерла и оставила после себя его сына… Извините, Яков Платонович, это мысли вслух… Надеюсь, Вы простите, что я перешел границы дозволенного… Это совершенно не мое дело — рассуждать о Ваших семейных делах… — Антон Андреевич, Вам не за что извиняться. И Вы правы, я — дитя любви. Это немного утешает при мысли, что я не знал своего настоящего отца. Что касается слухов, это только начало. Скоро весь Затонск наполнится сплетнями. — Господи! Так в них же и доли правды не будет, одна клевета… Вы уж постарайтесь держать себя в руках, Яков Платонович, а то как-то неловко будет, если Вас за драку арестуют… — Вы обо мне такого мнения, Антон Андреич? Что я в драку полезу? — усмехнулся Штольман. — Ну, если бы про мою матушку такие гадости говорили, я бы полез, — серьезно сказал Коробейников. — У нас уже и так арестованных скоро некуда будет девать. У нас четыре офицера и двое жителей города, задержанных за дебош в трактире. Один из офицеров — подозреваемый в ограблении курьера. Он поставил на кон семейный молитвенник Ливенов. Его обвинили в краже, началась драка. Офицеры переколошматили друг друга и разгромили полтрактира. — Семейный молитвенник Ливенов?? Так вот что еще было в пакете для Вас! Думаете, это действительно он ограбил Баллинга? — Я склоняюсь к тому, что он. Он — игрок, больше проигрывает, чем выигрывает, ему постоянно нужны деньги. В полку подозревают, что он крал у сослуживцев. Он еще и пьяница. Так что, скорее всего, плохо себя контролирует… Помните, что в коляске была найдена нитка от офицерских брюк? Если это Никаноров, у него должны быть брюки с дырой. Вряд ли он их выбросил, обмундирование дорогое, а он постоянно на мели. Надо провести у него на квартире обыск. А до этого Вы его должны допросить. Но прежде прочитайте дело. Извините, что я к Вам лезу со своими советами. Мне трудно перестроиться, что я не веду дела… — Нет, нет, Яков Платонович, Вы никуда не лезете. Я очень ценю, что Вы мне подсказываете, что делать. Я допрошу Никанорова, как только ознакомлюсь с делом. В ходе допроса Никаноров изменил свои показания, сказал, что нашел молитвенник на улице. Что было очень сомнительным, ведь разорванный пакет с портретом нашли далеко за городом. Зачем было выкидывать дорогой молитвенник на улице, а потом ненужный портрет в паре верст от города? Подпоручик Никаноров оставался главным подозреваемым. В снимаемой им квартире был произведен обыск. Был найден позолоченный портсигар с монограммой, который был позднее опознан другим офицером, как пропавший у него, конверт от денег, предназначавшихся купцу Елисееву, форменные брюки с дыркой под коленом, с пятнами — судя по всему крови и пропахшие лошадиным потом. Последнее было подтверждением предположения Штольмана, что после того как вор бросил в лесу коляску, он добрался поближе к городу на неоседланной лошади. Вина Никанорова была налицо. Вопрос был только в том, как подпоручик заполучил трофеи — ударив Баллинга по голове и оглушив его или спугнув грабителя и воспользовавшись ситуацией. Первое было грабежом, второе — кражей.