Голод и его последствия

— Я иду! Иду! — Зангетсу опустил голову, со своего флагштока наблюдая за спотыкающимся рыжим парнем. Ичиго, лихорадочно перебирая ногами, казалось, вообще не замечал ничего вокруг. Он летел как в попу ужаленный, то и дело наворачивался на небольшие бетонные выступы, оступался, и несколько раз чуть ли не целовал носом бетон. Меч лишь удручённо покачал головой, сквозь блестящие стёкла очков смотря на одинокий белый носок и тапок варадзи. Ичиго было откровенно плевать на потерянные в спешке вещи — он, взъерошенный весь, бежал, как на последнюю в мире электричку. — Я иду! Я уже иду! Я почти пришёл! — истошно кричал Куросаки, лихорадочно выискивая глазами знакомый небоскрёб. Все домины были до безобразия, просто невоспитанно одинаковые, хотя в поле зрения их и виднелось не менее сотни. Шинигами завертел головой. Сердечко в груди забилось часто-часто, заставляя испытывать трепещущее, неописуемо приятное предвкушение и… ещё что-то. Такое тёплое, сладкое, волнами омывающее душу. Ичиго заулыбался — беззаботно и солнечно. В сердце пронзительным голоском закричало шестое чувство. Рыжего прямо потянуло, подтолкнуло к одной из высоток, и он, не колеблясь, мигом ринулся к ней. Вдалеке послышался приглушённый окрик. Пустой, учуяв знакомую реацу, тот же час кинулся к окну. Куросаки, обуреваемый желанием долгожданной встречи, чуть не заплакал от счастья, когда его ушей дотронулись нотки родного, горячо любимого голоса. Весь внутренний мир вмиг заиграл весёлыми солнечными бликами и подарил поднебесью нежно-розовый предзакатный оттенок. — Коро~ль! — Хичиго протягивал руки к своему рыжему солнцу. Широко размахивал ими, зазывая, как бы говоря «Я здесь! Я здесь! Иди ко мне!». Кричал, точно далёкому кораблю с необитаемого острова — отчаянно, словно единственному своему спасению, единственной вожделенной надежде. Шинигами, молнией летящий в шунпо, быстро сморгнул с глаз солёную влагу. Нет, это не слёзы, совсем не слёзы — просто ветер в глаза. — Ичиго! — Пустой в чувственном порыве высунулся из окна, встречая своей грудью сопротивление тёплого ветера. — Хичи! — Куросаки, ярким силуэтом парящий на фоне огромного закатного солнца, уже не сдерживал желанного стремления. Он был счастлив. Он, чёрт возьми, был счастлив! Из груди вырвался громкий радостный вздох. Хичиго, щурясь от ослепительно яркого света, встал коленями на подоконник; раскинул руки, купаясь в тёплых оранжевых лучах. С праздничным огоньком в глазах встречая своего Шинигами, он распростёр объятия и принял в них родное, тяжело дышащее от суматошной спешки тело. Ичиго, нелепо ввалившийся в окно, чувственно прильнул к своему Альтер Эго. Зажмуриваясь, крепко обнял. Дыхание перехватило, ноги безвольно подкосились. От изобилия нахлынувших чувств перед глазами вмиг всё поплыло. Куросаки сжал в объятиях своё «второе Я», приникая к белым губам, рассказывая в простых, непосредственных жестах, как скучал, как любил, как желал. Лихорадочно прижимаясь к белоснежной груди, стал торопливо елозить губами по скулам и бледным щекам, забывая себя от любви и счастья. Волной накатила паточно сладкая слабость, и два тела тряпичными игрушками опустились на пол. — Хи…чи-го… — тепло улыбаясь, Шинигами шёпотом, по слогам проговаривал родное имя, чередовал шумные вздохи с нежными согревающими поцелуями. Бережно держал в ладонях бледное лицо, поспешно лаская своими губами тёплые губы своего Пустого. А Пустой, в блаженстве прикрывая веки, лишь солнечно, открыто улыбался; также нежно отвечал на мимолётные ласковые прикосновения, дарящие некое вязкое забвение и ни с чем несравнимое ощущение тёплой заботы. Словом, юноши весьма своеобразно говорили друг другу «Привет». Зангетсу хмыкнул, наблюдая за двумя юными парнишками, которые гусеницами валялись по полу. Старик снял очки и устало потёр пальцами веки. У него, конечно, было мнение по поводу таких экстравагантных отношений, но он благородно решил оставить свои мысли при себе. Мужчина приосанился и кинул взгляд в ярко-оранжевое поднебесье. На тонких, строго изогнутых губах промелькнула еле заметная тень благодушной улыбки. И не поспоришь ведь — ясное небо непосредственно являлось здешним эталоном восхитительно редкого зрелища. Да и что греха таить, занпакто просто обожал вид маково алого заката. Особенно за душу трогал тот мотивчик романтично-классического пейзажа, когда омытый лучами бетон приобретал буро-розовую с желтизной окраску. Зангетсу нравилось — раньше во внутреннем мире Куросаки и солнца-то отродясь не было. Меч подставил лицо тёплому свету: определённо, такая погода была в сто раз прекраснее хило моросящего дождя или беспробудного ливня. Прохладный ветерок слабо колыхнул полы чёрного, как смоль, плаща. Рваный край с белеющей окантовкой тёмным крылом блеснул на фоне огромного солнца. С этим самым солнцем в серо-синий мир пришло что-то такое… осязаемо витающее, но, увы, неуловимое. Мужчина задумался — гармония ли? Да, однозначно она. И сказать, что это было хорошо — ничего не сказать. Зангетсу одел очки, скрывая за полупрозрачными стёклами задумчивый взгляд. Что ж, пусть всё останется так, как есть. Безусловно. Меч орлом слетел со своего флагштока с целью прогуляться и немного развеяться — как-никак, он всего лишь занпакто, оружие. А оружие не в праве вмешиваться в личную жизнь хозяина. Или в праве?.. Зангетсу точкой скрылся за горизонтом. «Да, в принципе, какая к чёрту разница?». *** — Хичиго… — Куросаки, словно молитву, повторял любимое имя. Обнимал, целовал, отдавал всего себя. — Хичиго, Хичиго, Хичиго… — оглаживал бумажно-белую кожу, шептал, прижимался, словно стараясь сродниться. Пустой, млея от ласковых слов и прикосновений, безвольной белой тенью плавился в горячих руках. Мысли, до этого бурным потоком мельтешащие в голове, испарились, потеряли своё иллюзорное значение, оставляя после себя лишь лёгкость и звенящую пустоту. — Сними… — Хичиго, не контролируя себя и своих движений, бездумно тянул в сторону полы чёрной ткани. — Пожалуйста, сними... — голос не слушался; примитивные фразы, тихим металлом слетающие с бесцветных губ, непосредственно и бесхитростно выражали лишь жгучее желание вновь ощутить сладость обоюдного единства. — Ичиго… — Пустой, казалось, потерял самого себя. Растворился в объятиях, прикосновениях и торопливых обжигающих поцелуях. Растворился безвозвратно, бесповоротно, с завидным рвением отдавая всю свою бесцветную душу. Косоде свободным чёрным балахоном свисало со статной спины, закрывая и мешая ощутить неизъяснимо желанное тепло любимого тела. Шинигами только и мог, что так же бессознательно дёргать его вниз, безуспешно стягивать, не имея возможности оторваться от манящих зацелованных губ. Тогда, утопая в красивых, завораживающих омутах чёрных глаз, Ичиго испытал волшебство настоящего счастья. Здравый смысл бесследно скрылся в пучине пряно сладкого безрассудства. Внутренний мир наполнился жаром и оранжевым светом. Серые домины ярко сверкали оконными стёклами, устремляясь своими геометрическими формами прямиком в нереального цвета небо. Этот наполненный неосязаемой вязкостью, будто утопающий в густом формалине пейзаж более походил на вымышленный мир-вселенную или порождение предсмертно-счастливого бреда. Было странно, очень странно. И горячий формалин, двигаясь огромными, невидимо клейкими клубами, окутывал крыши и бетонные стены. Плотная чёрная ткань покрывалом сползла на бёдра. Словно завесой покрывая юные тела, спрятала под собой чувственную страсть и порочность торопливых движений. Юноши, растворяясь в каком-то необычайно тягучем, наркотическом наслаждении, просто слепо тянулись друг к другу. Стремились так пылко, исступлённо, страстно. Так неопровержимо правильно — как деревья стремятся к солнцу, как притягиваются две половинки магнитов. Пребывая в состоянии некого эмоционально любовного аффекта, шумно вдыхали один на двоих воздух, задыхаясь, хаотично водя ладонями по спине и выступающим рёбрам. И это было так привычно, так справедливо, словно испокон веков являлось неоспоримой, незыблемой истиной. Обхватить руками шею, дарить и дарить поцелуи, стонами петь о любви и рьяном желании. Ичиго был как в бреду. Как в жарком, сказочном бреду, где хотелось гореть вечно, сгорать всецело, оставаясь на белой груди лишь пеплом и неслышным ласковым голосом. Соединиться, слиться воедино, растворяясь друг в друге. И Пустой, наполняя себя некой сладкой безысходностью, подчинился этому единству, этому нежному голосу, охотно и верно отдал себя без остатка. С губ слетает сокровенное признание, переплетая в себе два тихих голоса и мимолётно растворяясь в сладостных вздохах. А Шинигами в свою очередь полностью покорился ярко-белой, горячо любимой пустоте, даря всё своё открытое сердце нереальным змеиным глазам и алебастровой коже. Движения стали чаще, стоны громче. Обжигающий жар опалял, заполнял собой душу, всё больше и больше приближая к пику наслаждения, к моменту невероятно сладостной разрядки. Ичиго изгибает шею и кричит. На выдохе вскрикивает, сотрясая вихрем духовной энергии весь внутренний мир. Вместе с криком, протяжным, гортанным, песней звучит чувственный металлический стон. Пустой, закатывая глаза в приступе эйфории, податливо обмякает в горячих ладонях. Он охотно принимает в себя всё — весь мощный поток реацу, который в него вливают с неистовым желанием. Шире раздвигая ноги, старается впитать всю любовь полностью, до последней капли. Куросаки жмурится, жмётся к влажной груди, изо всех сил стараясь отдаться своей второй половинке. Бесцветное тело берёт мелкая дрожь. И Хичиго стонет, сладко, страстно. Его наполняют силой — сахарной карамелью, дарящей жизнь. Она, желанная, всё течёт и течёт, заменяя собой кровь и слёзы. Уже не стон — вскрик. Первый, второй, третий. Карамели много. Слишком много. Пустой мечется в медовой агонии. Вот-вот — и он переполнен. Ещё немного, и поток сломает ту незримую преграду, бурным водопадом вырываясь вовне. Один момент, и… Белые ресницы широко распахнулись. Кислотно-жёлтые радужки вмиг исчезли, скрываемые нереально широкими зрачками. Хичиго, задыхаясь, начал часто глотать воздух ртом. Преграда рухнула, превращаясь в пыль и растворяясь в небытие. Куросаки осторожно берёт в ладони бледно-розовые щёки. Смотрит в глаза, наблюдая за тоненькой золотой окантовкой, которая то появляется, то пропадает, будто лучи солнца во время затмения. Ничего не пытаясь понять, он просто целует: ласково, со всей своей нежностью, на какую способен. Пустой судорожно хватается за королевские плечи — сила вернулась. До этого момента жестоко подавляемая голодом, она вновь обжигающим изобилием наполнила снежно-белое тело. Циркуляция духовной энергии возобновилась. Теперь, являя собой ещё один свободный непрерывный поток, энергия ищет выход — место, куда можно выплеснуть всю свою мощь. И она нашла его — Ичиго. Альтер Эго рьяно отвечает на поцелуй. Это Ичиго, любимый Ичиго — он есть то, чему не жалко отдать и весь мир. В теле бурной рекой течёт реацу, пульсируя, заставляя вновь почувствовать себя полноценным, живым. Пустой старается дарить её, и Шинигами чувствует, как наполняется сам. Замирая, неверяще всматривается в бледное лицо. Это непередаваемое, удивительное чувство абсолютной связи. Юноши, задержав дыхание и не смея разорвать зрительный контакт, в пылком напряжении смыкают объятия. Самоотдача превратилась в равноценный обмен, полностью уничтожая последствия голода и возвращая всё на круги своя. Вспышка, вихрь, пламя заката. Внутренний мир сотрясают резкие импульсы, неистово тарабаня оконными створками по бетонным стенам — Ичиго продолжает. Он продолжает движения, смешивая терпкую, жгуче острую реацу со своей, прохладной и вязкой, порождая немыслимый, невообразимый коктейль с запахом специй и ароматных пряностей. Пустой заметался под влажным горячим телом. Стало хорошо, безумно хорошо. Настолько, что даже страшно. Двигаясь в едином ритме, осторожно накрыл порозовевшие щёки ладонями. Куросаки, весь раскрасневшийся и вспотевший, усердно продолжал смешивать их души. Хичиго невидяще смотрит на зажмуренные веки. Наблюдает за маленькой блестящей капелькой, которая прозрачной змейкой стекает по королевскому виску. Как же так вышло? Обнимет хозяйскую шею, путаясь пальцами в растрёпанных рыжих вихрах. Почему? «Ты ведь не должен меня…» — Я люблю тебя, Хичиго! — на выдохе выкрикивает Шинигами, прижимаясь к горячей груди, где так сладко сжимается подаренная половина сердца. Пустой закрывает глаза, улыбается. От удовольствия уплывает сознание. Он, отпуская спутанные сомнения, приникает к королевским губам. «И я тоже люблю тебя…» — Ичиго…