Утопленница

      – Она ушла,.. – Анна Викторовна глубоко вздохнула и повернулась к мужу.       – Удалось что-нибудь узнать? – спросил он и недовольно поморщился – уж слишком заинтересовано прозвучал его голос. Анна тоже почувствовала в его словах охотничий азарт и улыбнулась.       – Почти ничего, – вздохнула она, – показала мне, что приехала на поезде; кстати, у нее был кофр – такой старый, потертый, кожаный кофр, и одета она была в черный дорожный плащ с капюшоном.       – Ну, теперь понятно, почему нет заявления о пропаже – она не здешняя, – кивнул Штольман, – а она не сказала, как ее зовут?       – Нет, – покачала головой Анна, – она по-прежнему не говорит, зато теперь я могу нарисовать ее портрет.       – Ну что же, – вставая произнес Яков, – нужно сказать Антону Андреевичу – раз она приезжая, то должна была где-то остановиться, вот тогда и портрет придется очень кстати... А-а, вот и сам господин Коробейников.       – Яков Платонович, я поеду в мертвецкую, поговорю с доктором Милцем, – произнес подошедший Антон Андреевич и вопросительно посмотрел на Анну.       – Антон Андреевич, – усмехнулся Штольман, – наш свидетель утверждает, что утопленница приехала в Затонск на поезде, была одета в дорожный плащ с капюшоном, и у нее был с собой небольшой старый кофр.       – Понятно, – кивнул Коробейников и с надеждой спросил: – а ее имя наш свидетель не знает?       – Ну, Антон Андреевич, – протянул Штольман, – придется поработать... Обойдите гостиницы, постоялые дворы, комнаты в наем, должна же она была где-то остановиться.       – Должна, – вздохнул Антон Андреевич, – если конечно приехала не к родственникам.       – Если к родственникам, то они давно бы уже хватились и пришли в полицию, то есть, к Вам, Антон Андреевич, – усмехнулся Штольман, а Анна согласно кивнула: – Кстати, попозже пришлю Вам портрет убитой, как наш свидетель нарисует.       Яков Платонович улыбнулся жене и вновь обратился к Коробейникову: – Вокруг хорошо посмотрели? Кофр не нашли?       – Нет, – вздохнул Коробейников и кивнул на приближающуюся бричку: – кажется, за вами приехали.       Штольман посмотрел на дорогу, по которой к ним приближалась знакомая бричка на больших дутых колесах, запряженная парой серых в яблоках рысаков-полукровок.       – Подвезти Вас до мертвецкой? – спросил Яков, помогая Анне забраться в бричку.       – Нет, спасибо, – улыбнулся Антон Андреевич, – нужно сначала здесь осмотреться да кофр этот поискать, а за портрет убиенной буду благодарен. Коробейников взглянул на Анну Викторовну и улыбнулся.       – Ну, что же, тогда, всего хорошего, – поудобнее располагаясь в бричке произнес Штольман и посмотрев на жену, добавил: – держите нас в курсе.       – Да, Антон Андреевич, – поспешно сказала она, – можно мы завтра зайдем узнать о результатах вскрытия.       – Пожалуйста, – пожал плечами Коробейников, – если, конечно, Александру Францевичу удастся его сделать.       – Миша, трогай! – поторопил Яков. – Едем домой. Анна подозрительно посмотрела на мужа и нахмурилась.       – Яков Платонович, а почему это Александр Францевич не сможет сделать вскрытие? – не удержалась она.       – Потому что тело находилось в воде не меньше двух недель, – вздохнул Штольман, – оно сейчас просто растворяется у него на столе...       – Фу, – невольно содрогнулась Анна, представляя эту малопривлекательную картину, а главное, сопровождающий ее запах.       – Да, один раз всего я такое видел, – покачал головой Яков, – сейчас второй. Анна Викторовна задумчиво посмотрела на мужа.       – Ты хочешь сказать, что Александр Францевич не сможет определить причину смерти?       – Будем надеяться, что сможет, – пожал плечами Штольман.       Анна взяла мужа под руку – до самого дома они ехали молча – каждый думал о своем: Яков вспоминал прошлые дела, связанные с утопленницами, в том числе и одно из первых дел в Затонске, которое познакомило его с Анной. Сама же она ломала голову над тем, как узнать имя жертвы, если дух не может говорить.       Мария Тимофеевна сидела на веранде в своем любимом кресле, наслаждаясь последними солнечными денечками. Виктор Иванович закрылся в кабинете – занимался делом о наследстве. Женщина без всякого удовольствия наблюдала за тем, как Митя под руководством Михеича превращает прекрасную лужайку перед домом в поле для конкура, расставляя невысокие переносные барьерчики, которые они с Михаилом колотили все утро. Сашенька бегала вокруг не столько помогая, сколько мешая своими советами и подсказками. Мария Тимофеевна вздохнула – из ее головы никак не шел вчерашний разговор с мужем. Сначала она обрадовалась известию о том, что Яков Платонович собирается купить дом в Петербурге - ей всегда нравилось там бывать. Однако, слова Виктора Ивановича посеяли в ее душе сомнения – что делать, если зять с дочерью и внуками переедут в столицу? Она вдруг с ужасом представила, как они останутся вдвоем в большом опустевшем доме и содрогнулась. Она действительно не представляла своей жизни вдали от семьи дочери, от внуков, даже от Петра Ивановича, который все последние годы почти постоянно жил с ними, хотя, как однажды сказал ей Витенька, вполне мог позволить себе купить любой дом в Затонске, а, возможно, и в Петербурге. В том что, Петр уедет в Петербург вместе с зятем и племянницей у нее не было никаких сомнений. А когда появится Петя-маленький? Неужели она пропустит его первое "агу", первые шаги и первые слова. Кстати говоря, первое слово, которое произнесли и Митя, и Сашенька было слово "баба", хотя Анна почему-то услышала – "папа". Воспоминания так растрогали Марию Тимофеевну, что она вынула из-за манжеты носовой платочек и приложила его к глазам. Теперь она уже совсем по-другому смотрела на очередное развлечение, придуманное внуками – в конце-то концов, подумаешь, лужайка – трава снова вырастет, главное, чтобы внукам было интересно и весело. Решив для себя, что она обязательно осторожно расспросит дочь об их с Яковом планах, Мария Тимофеевна взяла с соседнего кресла пяльцы и продолжила свою давным-давно начатую работу.       Сквозь распахнутые настежь окна гостиной Мария Тимофеевна услышала, что часы пробили три раза. Она снова отложила вышивание – уже прошел час с тех пор, как Михаил заложил бричку и отправился за Анной и Яковом почему-то к дому купца Расторгуева – во всяком случае, именно этот адрес был указан в записке, написанной крупным четким почерком зятя. Женщина покачала головой – что они опять затеяли? Почему Яков Платонович вообще позволяет жене на таком сроке беременности выходить из дома и целыми днями болтаться по городу. Она, конечно, пыталась намекнуть Витеньке, что нужно поговорить с Яковом Платоновичем, но он только отмахнулся, сказал, что они взрослые и сами во всем разберутся. Когда-то давно, она искренне считала, что это именно Яков Платонович все время впутывает ее дочь в свои дела, но она уже очень давно убедилась, что на самом деле все наоборот – именно Анна по собственной инициативе постоянн о оказывается втянутой в расследования, а господину Штольману ничего не остается, как раз за разом вытаскивать ее из неприятных, а иногда и опасных ситуаций. Наконец, Мария Тимофеевна услышала, как по мощеной кирпичом дорожке в саду зацокали кованые копыта. Женщина вздохнула с облегчением, увидев в бричке, прижавшихся друг к другу зятя и дочь.       Сашенька отнеслась к идее деда Виктора учиться конкуру с большим энтузиазмом, однако у нее сразу возникли сомнения, что ее замечательная лошадка Мери воспримет эту идею также благосклонно, как и она сама. Мери всегда отличалась добрым нравом и удивительным ослиным упрямством – она совершенно искренне считала, что никто кроме нее самой, в том числе и сидящая на ней верхом Сашенька, не может заставить ее делать то, что ей не нравится. При этом она всегда оставалась доброй и милой, с удовольствием и благодарностью принимала из рук своей маленькой хозяйки лакомство и всегда отзывалась на ласку. Как только под неодобрительные взгляды Марии Тимофеевны приготовления к занятиям на лужайке были закончены, девочка запаслась на кухне хлебом, к которому ее рыжая лошадка питала особую слабость, и отправилась на конюшню. Митя был совершенно уверен в своем Абсенте, поэтому решил помочь Сашеньке с Мери. Вышедшая прогуляться перед ужином семья, во главе с Виктором Ивановичем, с изумлением наблюдала удивительную картину: Сашенька с Митей с двух сторон держа Мери под уздцы медленно подводили ее к низенькому, по колено Сашеньке, деревянному барьеру, перепрыгивали через него сами и начинали хором уговаривать лошадку сделать то же. Мери с интересом обнюхивала стоящее перед ней сооружение, но не делала никаких попыток его преодолеть, а заинтересованно тянулась к Сашенькиному карману, в котором, как она точно знала, лежал большой ломоть хлеба. Девочка отламывала небольшой кусочек и начинала манить лошадку к себе, та отчаянно тянула шею, стараясь взять кусочек губами, а когда ей это не удавалось, обиженно опускала голову и тяжело вздыхала. Девочке ничего не оставалось, как несмотря на протесты Мити, угостить несчастное животное хлебом. Быстрее всех то, что за преодоление барьера положена вкусная награда, понял Вильгельм – он старательно карабкался через барьер и замирал на другой стороне в ожидании подачки, очень скоро такой же фокус стал проделывать и менее сообразительный Ричард. И только Мери продолжала изображать полное непонимание того, что от нее хотят дети. Понаблюдав за происходящим, Виктор Иванович взялся за дело сам. Собравшаяся на веранде публика, включая Анну, Якова, Петра Ивановича и Марию Тимофеевну, от души веселилась наблюдая за цирковым представлением, которое давала труппа, состоящая из детей, собак и одной упрямой рыжей лошадки под управлением утирающего потный лоб Миронова-старшего. Надо сказать, что единственное, чего ему удалось добиться за три четверти часа, это того, что Мери твердо уяснила, что барьеры отлично падают, а если при этом еще и смотреть на Сашеньку большими несчастными глазами, то можно получить за это кусочек хлеба, а если повезет, то и сахарок. Наконец, измученный Виктор Иванович сдался, он назначил следующие занятия на завтрашнее утро и отправил довольную Мери в конюшню, поручив ее заботам откровенно веселящегося Михаила. Поскольку на улице стало холодать, то вдоволь насмеявшись все отправились ужинать.       Поздно вечером, уткнувшись носом в плечо дремлющему мужу, Анна Викторовна вдруг открыла глаза.       – Яков Платонович, – шепотом позвала она, – спите?       – Уже нет, – вздохнул он и уточнил: – Тебе нехорошо?       – Да, нет, – отмахнулась Анна, – просто хотела сказать, что мама уже три раза намекала, что нам давно пора спать раздельно.       – О, Господи, – вздохнул Яков: – Опять?!       Анна тихонько рассмеялась. Осенью 1890 года, когда она ждала Митеньку, и они с Яковом уже жили в доме Мироновых, она – совсем молодая двадцатилетняя женщина, потрясенная и ошеломленная свалившейся на нее ответственностью за жизнь маленького существа, которого она носила под сердцем – изо всех сил старалась все сделать правильно, поэтому исполняла все рекомендации Марии Тимофеевны. В первую же ночь, когда Яков Платонович отправился спать в их гостиную, расположенную по соседству со спальней, Анна Викторовна, промучившись несколько часов без сна, накинула на себя халат и осторожно, на цыпочках, перебралась в гостиную, на диван в объятия любимого мужа. Тоже произошло и на следующий день... Через неделю Яков Платонович предложил прекратить эту ночную беготню и вернулся в спальню – Марию Тимофеевну подробностями ночных приключений Штольманы решили не расстраивать.       – Аня, ты только Настю предупреди, - прошептал Яков и Анна почувствовала, что он улыбается: – твоя матушка может ведь и расследование провести. Пусть стелит мне в гостиной...       – Уже, – вздохнула Анна, и улыбнувшись, еще теснее прижалась к мужу...       ...Девушка пришла к Анне под утро, когда Яков Платонович крепко спал. Ее, как это часто бывало, разбудил леденящий холод и недовольно завозившийся Петя. Она приподняла голову и вздрогнула – в зыбком предрассветном сумраке она увидела отчетливую фигуру. Девушка стояла совсем близко – она смотрела на нее, держась обеими руками за горло, и молчала. Потом Анна ощутила знакомый толчок в солнечное сплетение, вызывающий легкую тошноту, и закрыла глаза, проваливаясь в чужие воспоминания.       ... Жаркий солнечный день, поверхность воды переливается и сияет под солнечными лучами. Что это? Река? Озеро? Или пруд? – Понять невозможно – виден только небольшой кусочек берега. Она не одна – рядом с ней очень милый молодой человек – он что-то ей говорит, отчаянно жестикулируя, кажется декламирует стихи. Анна чувствует, как сладко замирает сердце девушки –ошибиться невозможно – она влюблена...       Но вот все меняется: Анна чувствует, как бешено стучит ее сердце – она взволнованно теребит тонкое золотое колечко на безымянном пальце правой руки. Все тот же молодой человек, но уже с обручальным кольцом на пальце, снова что-то ей настойчиво объясняет. Но она почти не слышит его слов – она понимает только одно – он уезжает... Еще одна картина: девушка, словно на крыльях вылетает из кабинета доктора – она счаслива! Доктор подтвердил ее подозрения – у нее будет малыш! Она представляет, как будет счаслив ее муж, когда об этом узнает. Нет, она не станет писать ему письмо - она поедет к нему и все расскажет глядя прямо в глаза. Теперь, когда он устроился на новом месте, они вполне могут жить вместе. Конечно, сейчас он поселился в доме своего работодателя, но когда он узнает, что у них будет ребенок... Они снимут небольшую квартирку, где она будет поджидать его со службы и готовить ужин; а когда появится малыш, они будут вместе гулять с ним по городу...       Анна со вздохом открыла глаза. В спальне стало совсем светло, а из приоткрытого окна потянуло прохладой. Что это было? – Сон или явь? Женщина зябко поежилась и прижалась к Якову, кутаясь в одеяло. Получается, девушка приехала в Затонск к мужу, чтобы сообщить о своей беременности? Но что же произошло? Как она оказалась в реке? Неужели это... Анна мотнула головой – думать об этом не хотелось. Немного согревшись, Анна Викторовна осторожно выбралась из объятий мужа и пошла в ванную комнату одеваться.       Когда встревоженный Яков Платонович, не обнаружив супругу в постели, заглянул в кабинет – перед Анной Викторовной уже лежал готовый портрет симпатичного молодого человека. Штольман с улыбкой понаблюдал за женой, потом тихонько подошел к ней, положил руки на плечи и нежно коснулся губами волос.       – Яков Платонович, – вздохнула Анна и оглянулась, – не надо меня так пугать...       – Ты была так увлечена, – прошептал Штольман и, взглянув на стол, где россыпью лежали карандаши и несколько листов бумаги, добавил: – рисованием...       Присмотревшись, Яков Платонович нахмурился, взял в руки листок с портретом молодого человека и совершенно серьезно спросил:       – Анна Викторовна, у меня появился повод для ревности?       Анна весело рассмеялась и прижалась губами к его руке.       – Нет, Яков Платонович, повода для ревности у вас нет, – сказала она и, взяв из его рук портрет, объяснила: – Это муж нашей утопленницы.       – Муж? – удивленно нахмурился Штольман.       – Да, муж, – подтвердила Анна и добавила: – Она к нему и приехала в Затонск – хотела рассказать, что у них будет ребенок.       – Ребенок? О, Господи,.. – Яков сел на диванчик и посмотрел на жену: – Аня, ты уверена? Откуда ты вообще все это знаешь?       – От нее самой и знаю, – вздохнула Анна, – она сегодня утром приходила и все это мне показала.       – Лучше бы она показала тебе свое имя, – проворчал Штольман, – с остальным мы бы как-нибудь разобрались сами.       – Она была так счастлива, когда узнала, что беременна – прямо на крыльях летала, – вздохнула Анна Викторовна, – сразу решила, что не будет сообщать об этом в письме, а поедет к мужу сама.       – Вот еще бы понять, как эта молодая и счастливая замужняя женщина, ожидающая ребенка, оказалась в реке, – задумчиво произнес Штольман и, взглянув на погрустневшую жену, добавил: – Пойдемте-ка, Анна Викторовна, завтракать – Петр Яковлевич, уже, наверное, проголодался.       – Проголодался, – вздохнула Анна и погладила свой животик, – да и я тоже...       – Ну вот и пойдем, – Яков подал жене руку. – Кажется, пахнет твоими любимыми пирожками с яблоками.       – Не видать мне пирожков с яблоками, – мрачно произнесла Анна и недовольно сморщила носик, – меня мама снова будет кормить кашей...       Сразу после завтрака посыльный принес записку от Коробейникова, который благодарил за портрет утопленницы и сообщал, что доктор Милц сделал все, что смог и придет в управление рассказать о результатах вскрытия сегодня около полудня. Поскольку завтрак завершился в половину одиннадцатого, то смотреть утреннее представление на лужайке Штольманы не стали. Виктор Иванович с Сашенькой и Митей отправились на конюшню, Мария Тимофеевна с неизменными пяльцами заняла место в первых рядах зрительских кресел на веранде. Надо сказать, она весьма неодобрительно отнеслась к желанию дочери и зятя прогуляться по городу – считала, что женщина на таком сроке беременности, как у Анны, должна все время находиться дома и покидать его только в крайнем случае. Однако, погода была солнечная, и возразить ей было нечего.       Анна с Яковом, взявшись за руки, неторопливо брели по городу. Несмотря на то, что солнце грело совсем по летнему, во всем чувствовалось приближение осени: листья на деревьях утратили свою изумрудную чистоту и свежесть и приобрели грязно-бурый оттенок и, нет-нет, да и слетали с веток, подхваченные дуновением прохладного ветерка; воздух стал чистым и прозрачным – вчерашний ливень промыл его, очистив от пыли и цветочной пыльцы ; дорога, в тех местах, где не была вымощена кирпичом, была покрыта слоем жидкой грязи; трава на обочине давным-давно перестала быть зеленой. Анне Викторовне все-таки удалось уговорить мужа зайти по дороге в кофейню, где она с большим удовольствием выпила чаю с лимоном и съела большой кусок пирога с яблоками. Когда Штольманы пришли в управление, доктор Милц с господином Коробейниковым мирно беседовали за чашкой чая.       – Анна Викторовна! Яков Платонович! – обрадовался Антон Андреевич, поднимаясь из-за стола, – А мы уж думали, что вы не придете.       – Как же! Не придем, – усмехнулся Штольман, помогая жене расположиться на ее любимом стуле.       – Ну, что же! – улыбаясь в усы пробасил доктор, поднося к губам руку Анны в перчатке и обращаясь к Якову, – Прекрасно, что беременность не мешает Анне Викторовне жить полной жизнью и не заставляет ее отказываться от своих увлечений.       – Вот видите, Яков Платонович, – лукаво улыбнулась Анна, – даже доктор не возражает против моего участия в расследовании.       Штольман покачал головой и подсел к столу начальника сыскного отдела:       – Рассказывайте, Александр Францевич.       – Ну, не стану объяснять, чего мне стоила эта работа, – начал доктор и взглянул на Якова Платоновича: – Вы же сами все видели..       Мужчины понимающе кивнули.       – Так вот, – продолжил доктор, – что удалось установить: тело пробыло в воде не меньше двух недель. Туда, где оно было найдено его принесло течением, в воду его сбросили где-то в другом месте...       – Из чего же сие вытекает? – удивленно уточнил Штольман.       – Вытекает, Яков Платонович, из того, что тело билось и скреблось о дно – причем все повреждения получены спустя много дней после того, как оно оказалось в воде – мышцы и ткани размокли и подверглись глубочайшему разложения, – пояснил доктор, – кроме того, вся одежда девушки была битком набита песком, грунтом, тиной и водорослями – что является прямым следствием вчерашнего ливня.       – Александр Францевич, то есть Вы хотите сказать, что тело приплыло издалека? – уточнил Яков. – Если оно провело в воде две недели, то где же его сбросили?       – Я не сказал, что оно две недели плыло, – возразил доктор, – я сказал, что оно находилось в воде две недели.       Он немного подумал и продолжил:       – Самое главное то, что на груди у девушки долгое время лежало что-то тяжелое – какой-то груз правильной прямоугольной формы – ткани под ним сохранились лучше всего, видимо, этот груз и не давал телу всплыть так долго. Вероятно, вчерашний ливень вызвал бурный поток воды, который нарушил равновесие, груз соскользнул, а тело понесло течением дальше.       – Да, наверное, ливень спутал планы убийцы, – кивнул Антон Андреевич, глядя на Якова, – возможно, он рассчитывал, что тело вообще никогда не всплывет – уже осень, если бы оно пролежало в воде до весны, то от него остался бы только скелет.       – Пожалуй, так, – пожал плечами доктор.       – Александр Францевич, удалось установить причину смерти? – спросил Штольман. – Утопление?       – Видите ли, Якплатоныч, ее легкие полны воды, но целостность тканей нарушена, гортань сломана – так что я не берусь утверждать, что вода оказалась в ее легких до смерти, – произнес Александр Францевич, – однако, на черепе несчастной в области затылка я обнаружил небольшую вмятину – не берусь сказать, был ли удар смертельным или вызвал только потерю сознания, однако в воде она оказалась сразу после этого.       – У нее сломана гортань? – переспросила Анна. – А это не могло стать причиной смерти?       – Анна Викторовна, к моему великому сожалению, я не могу сказать, была ли она сломана при жизни или сразу после смерти, – развел руками доктор Милц.       – Конечно, можно было бы предположить, что девушка, падая в воду, ударилась головой, а гортань оказалась сломана в результате путешествия тела по реке, – пожал плечами Штольман, – но камень на груди утопленницы свидетельствует о том, что тело пытались скрыть – значит, ее смерть едва ли была случайной.       – Удалось установить еще один факт, – помолчав продолжил доктор и взглянул на Анну: – несчастная была беременна – примерно пятнадцать или шестнадцать недель, хотя я могу немного ошибиться...       – О, Господи, – вздохнул Коробейников, – только этого не хватало... Яков взглянул на жену и покачал головой.       – Антон Андреевич, как я понимаю, личность погибшей установить не удалось? – уточнил Штольман.       – Нет, Яков Платонович, – развел руками Коробейников, – показал портрет всем околоточным, те обошли гостиницы и меблированные комнаты, но пока не обнаружили никаких следов – будем продолжать... Кстати, Ульяшин поехал на железнодорожную станцию – ведь приехала же она на чем-то – спросит в буфете, поговорит с извозчиками, вдруг кто-то что-то вспомнит...       – Разумно, – кивнул Яков Платонович и добавил: – У нас есть свидетель...       – Которого мы не сможем вызвать в суд? – улыбнулся Коробейников, а доктор громко хмыкнул.       – Именно так, – кивнул Штольман, взглянул на жену и продолжил: – Так вот, этот свидетель утверждает, что погибшая приехала в Затонск к своему мужу – хотела сообщить ему о том, что ждет ребенка; к сожалению, мы не знаем его имени, но у нас есть его портрет, – Штольман кивнул жене: – Анна Викторовна...       Женщина развернула свернутый трубочкой лист бумаги, который все время бережно держала в руках, и подала его Антону Андреевичу.       – Наверное, этот молодой человек находится в городе несколько месяцев, – предположила она.       Коробейников положил портрет на стол и начал его внимательно рассматривать, потом отодвинул и покачал головой:       – Никогда его не видел...       Доктор Милц, который, очевидно, решил, что больше ничем следствию помочь не может, вопросительно посмотрел на Антона Андреевича и, получив в ответ кивок, поднялся, собираясь уходить, однако, он все-таки подошел к столу и взглянул на портрет.       – Позвольте, – изумленно произнес Александр Францевич, – это же секретарь купца Расторгуева...       – Это точно?! – не поверил своим ушам Коробейников. – Вы не ошибаетесь?       – Конечно, нет, – обиделся доктор, – супруга господина Расторгуева – Катерина Васильевна – моя пациентка, а этот молодой человек много раз приносил мне записки от купца и его супруги, имени я его, по правде сказать, не знаю, но на портрете точно он... Штольман с Коробейниковым ошарашено переглянулись.       – Кстати, прекрасный портрет, Анна Викторовна, – улыбнулся доктор Милц и обращаясь к Антону Андреевичу спросил: – Если я больше не нужен, позвольте мне уйти?       – Конечно, Александр Францевич, спасибо Вам, – кивнул Коробейников и начал собираться: – Я сейчас же поеду к купцу Расторгуеву и допрошу его секретаря.       – А он ответит, что в первый раз в жизни видит эту женщину на портрете, – пожал плечами Штольман, – что тогда?       – Как это в первый раз? Она же его жена? – опешил Коробейников.       – И откуда это известно? – насмешливо спросил Яков Платонович. – От свидетеля, на которого мы не можем сослаться?       Анна Викторовна виновато вздохнула.       – Действительно, – согласился Антон Андреевич и посмотрел на Якова: – Что же делать? – Ведь этот человек может оказаться убийцей.       – Вполне, – кивнул Штольман, – но прежде чем разговаривать с подозреваемым – а он пока единственный человек в Затонске, который предположительно связан с убитой, если, конечно, наш "свидетель" все понял правильно, – Яков с улыбкой посмотрел на жену, которая ответила ему возмущенным взглядом, и продолжил: – Вы, Антон Андреевич, должны все о нем знать – откуда он приехал; что здесь делает; женат ли и если женат – то на ком. Но, главное – понять мотив убийства. Иначе, подозреваемый моментально растворится на просторах Российской Империи, а, возможно, и дальше – только мы его и видели... Сейчас нет никаких оснований его задерживать.       Штольман замолчал, глядя на обескураженного его речью Коробейникова. В этот момент раздался стук в дверь, а следом за ним в кабинет ввалился возбужденный Ульяшин и прямо с порога сообщил:       – Есть, Антон Андреевич!       Только теперь заметив, что его начальник в кабинете не один, он несколько смущенно добавил:       – Здравия желаю, Яков Платонович! Анна Викторовна!       – И тебе не хворать, – усмехнулся Штольман и добавил: – рассказывай... – В общем, – не дожидаясь повторного приглашения, начал Ульяшин, – девушку опознал буфетчик на вокзале – говорит, недели две назад, может, больше – точнее он не помнит – она приехала на дневном поезде, с ней был небольшой такой потертый – видно, старый – кофр и черный дорожный плащ с капюшоном. Она пришла в буфет, заказала чай, попросила бумагу и перо, написала кому-то записку и отправила ее с мальчишкой-посыльным. Посидела еще, дождалась, когда посыльный принесет ответ и куда-то ушла. Больше он ее не видел.       Ульяшин перевел дух и продолжил:       – Я нашел этого посыльного – он говорит, что относил записку в дом купца Расторгуева, тамошнему секретарю – как зовут, он не знает.       – Ну вот, – удовлетворенно кивнул Штольман, – уже кое что. Хорошо бы осторожно разузнать об этом секретаре господина Расторгуева, не привлекая его внимания...       – Хорошо бы, – вздохнул Коробейников, – только как?       – Ульяшин, как я понял, женщина не называла посыльному имя адресата? – уточнил Штольман.       – Никак нет, – мотнул головой полицейский, – велела передать записку секретарю и дождаться ответа.       – Вот видите, – пожал плечами Яков Платонович, – а вдруг у Расторгуева не один секретарь, тогда что? Собственно, у Вас, Антон Андреевич, есть формальный повод опросить всех домочадцев купца - девушку-то нашли возле его дома. Штольман задумался, глядя на портрет.       – Кстати говоря, я этого человека среди зевак, что были на берегу, не видел, – медленно произнес он и посмотрел на жену: – А вы, Анна Викторовна?       – Я же близко к берегу не подходила, – поморщилась Анна, припоминая жуткий запах, который преследовал ее еще несколько часов, после того, как Михаил увез их с Яковом с места происшествия.       – Я тоже не видел, – подтвердил Антон Андреевич, – но это ничего не значит – возможно, он был в отъезде или занят чем-то...       – Не значит, – согласился Яков и, взглянув на Анну Викторовну, и, поднимаясь, добавил: – Все, Антон Андреевич, выясняйте имя-отчество секретаря, откуда он сюда приехал, и посылайте запрос по поводу него самого и по поводу его жены – пусть ее найдут, а нам пора... Идемте, Анна Викторовна?       – Да, – вздохнула Анна, поднялась, опираясь на руку мужа и попросила: – Держите нас в курсе, Антон Андреевич.       – Непременно, Анна Викторовна, – кивнул Коробейников.       Всю дорогу Анна была тиха и задумчива. Только уже возле самого дома, видимо, чтобы не начинать этот разговор там, она спросила:       – Яков Платонович, я правильно поняла, что мы никогда не узнаем, где именно ее убили и бросили в воду?       – Похоже, что так, – кивнул Штольман, – боюсь вчерашний ливень не оставил нам никаких шансов, найти место преступления – если там и оставались какие-то следов, то вчера все они были смыты дождем.       – Понятно, – вздохнула Анна, и продолжила: – это ведь осложняет ситуацию? Ведь если мы не знаем, где произошло убийство – мы не сможем доказать присутствие там убийцы?       – Кроме места убийства нам нужно знать еще и время, – развел руками Яков, – согласись, "около двух недель" назад – это все-таки уж чересчур расплывчато. Анна немного помолчала, размышляя, и произнесла, останавливаясь у калитки их дома:       – Странная у нас сложилась ситуация – мы знаем, кто убийца, но при этом не знаем ни места, ни времени преступления и не имеем понятия о мотиве – мне кажется, такое у нас впервые.       – Пока он только подозреваемый, – задумчиво кивнул Яков. – Нам придется идти в обратную сторону: обычно мы находим преступника на основании фактов и улик, а сейчас у нас есть предполагаемый убийца, но чтобы его изобличить или доказать невиновность нам придется найти факты, улики и причины, побудившие его совершить то, что он совершил. Не думаю, что это будет просто...       За обедом, на который паче чаяния, Штольманы все-таки успели, дети, почти не замолкая, вещали о своих успехах в преодолении препятствий. Из их разговоров выходило, что Мери уже вовсю скачет через низкие барьерчики, а Мите на Абсенте и вовсе удалось перепрыгнуть через барьер высотой в полтора аршина. Штольманы удивленно переглядывались и с сомнением смотрели на Миронова-старшего, но тот помалкивал и таинственно улыбался. Мария Тимофеевна ахала и охала, терзаемая страхами за безопасность внуков, а Петр Иванович пытался ее успокоить, рассказывая о том, что в Англии начинают обучать детей верховой езде в более раннем возрасте, а английская школа верховой езды по праву считается одной из лучших в Европе. После обеда дети собирались немедленно продемонстрировать родителям свои успехи, но Анна Викторовна твердо заявила, что уже наступил сентябрь, а значит нужно начинать ежедневные занятия. После недолгого сопротивления дети сдались и отправились в малую гостиную на втором этаже – привычное место их занятий. Яков Платонович с Виктором Ивановичем и Петром Ивановичем – в качестве зрителя, отправились в кабинет на первом этаже собираясь сыграть партию в шахматы.       Вечером пили чай на веранде. Дети бегали с собаками по лужайке, превращенной в поле для конкура, и вместе прыгали через низкие барьерчики – похоже, эту премудрость освоили все. Анна весь вечер была задумчива и молчалива. Штольман время от времени поглядывал на жену, пытаясь понять, что же она замышляет. Его уверенность в том, что это именно так, только окрепла после того, как сославшись на усталость, она рано легла спать. Яков Платонович пожелал детям спокойной ночи и пошел в кабинет тестя доигрывать неоконченную партию. Игра затянулась, да и коньячок был весьма недурен, так что в спальне он оказался, когда часы в гостиной уже пробили два часа ночи. Он немного послушал спокойное, ровное дыхание жены и осторожно, стараясь не разбудить, прилег рядом...