Бесы

      Фёдор и Чуя стали видеться всё чаще и чаще, отчасти от того, что Мафия всё больше и больше стала нагружать пока ещё пятнадцатилетнюю фею, а отчасти от того, что если Достоевский решил втереться кому-то в доверие, то он это сделает.       Он просто не мог понять, почему его так влекло к этому мальчику, такому неземному, но в то же время такому обычному, что казалось, будто ты можешь прикоснуться к божеству!.. Хотя, скорее божество позволяет коснуться себя…       — Что значит имя? Ведь роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет… — раздалось тихое пение позади Достоевского, который невольно вздрогнул, услышав его, но не растерялся, узнав голос Чуи, маленького проказника, о чём Фёдор не имел ни малейшего понятия, пока тот не стал потихоньку доверять ему, из дикой неприрученной лисицы превращаясь в послушную и домашнюю лисичку, открывать свои слабости, привычки и секреты, точнее, позволяя о них узнать и пользоваться, чему Достоевский был несказанно рад, хотя и не показывал этого, желая узнать больше о своём новом друге, который, скорее всего, очень скоро станет не просто другом, а кем-то более… важным.       — Любишь Шекспира? — спросил с улыбкой Фёдор, стараясь не останавливать свой взгляд на одной части тела, потому что… потом невозможно будет оторваться от невероятно нежной и хрупкой шеи, изящных рук, с тонкими музыкальными пальцами, подтянутого тела, которое редко можно увидеть у молодых людей, от этих глаз и волос, которым нельзя найти описания… Но Достоевский, как всегда, не стал прислушиваться к внутреннему голосу (который, между прочим, никогда его не подводил!) и пялился на Чую сперва с интересом, потому что тот оживленно рассказывал что-то, перескакивая с темы на тему, а потом просто пялился, переставая слушать свою ручную лисичку, которая не замечала интереса к своим губам, а не словам. Хотя, Чуя был смышленым, мог бы догадаться, почему Достоевский так смотрит на него…       Когда Фёдору надоело пялиться на своего ангела, что казалось невозможным, он стал прислушиваться к болтовне Чуи, который до сих пор увлеченно говорил про Шекспира:       — … а его сонеты!.. Написать 154 штуки! Я бы не смог, нет у меня такой фантазии, да и таланта тоже… Хотел бы я хоть что-то написать! Не судьба, видимо! — Чуя усмехнулся и отвел взгляд, но Достоевский заметил, как он погрустнел.       Солнце как раз садилось, и последние лучи солнца упали на Накахару, сейчас ещё больше походившего на ангела, спустившегося с небес. Фёдор залюбовался красотой Чуи, из-за чего наступила тишина, прерываемая только криками чайками, которых по неизвестной причине, очень любил Чуя.       Налюбовавшись на своего подопечного, что казалось невозможным, Достоевский провёл рукой по волосам Чуи, взъерошив их и тем самым вывив того из задумчивости, которая могла перерасти во что-то более депрессивное.       — Ничего, всё хорошо. Если хочешь, я могу показать что-то из своих произведений, может, ты найдешь вдохновение и сможешь написать что-нибудь… Можем начать хоть сейчас! — он улыбнулся, стараясь не расхохотаться от вида Чуи: шляпа съехала на бок, рыжие волосы изрядно растрепаны, словно Накахара бежал марафон, глаза горят и счастливая улыбка до ушей. Чудная улыбка, как и всё остальное, была превосходной и незабываемой.       — С удовольствием, — согласился Чуя. Он всегда и во всём соглашался с ним, несмотря на то, что тот говорил или предлагал. — Я знаю, что ты глава… «Крыс мертвого дома», верно? — неожиданно спросил Накахара, смотря Фёдору в глаза чистым и непорочным взглядом. Эти глаза не могли соврать. Только не Достоевскому. Именно поэтому Фёдор кивнул, замечая слабую улыбку на лице Чуи, который, видимо, решил проверить его на доверие. И ему это удалось. «Этот мальчишка… Далеко пойдёт» — думал демон-Достоевский, улыбаясь сдержанно, но искренне, понимая, что только этот парень может вызвать у него хоть какие-то положительные эмоции. Только он. Только Чуя Накахара, этот мальчик, очень скоро который станет тем человеком, который завоюет сердца всех бесов Фёдора.

Или уже завоевал.

      — Пойдём ко мне, — предложил тот, улыбаясь Чуе, улыбнувшемуся в ответ, поправляя шляпу и останавливаясь, чтобы последовать за своим наставником куда угодно, хоть на край света… — У меня квартира в центре.       — А ты не боишься? Ведь в центре полно полиции! — было видно, что Чуя волнуется за Достоевского, хоть и старался не показывать этого. Он знал, что опасно жить вообще в городе, да ещё и главе преступной банды!.. Его запросто могут схватить!.. Чуя нервно закусил губу и отвернулся, чтобы Фёдор не заметил его настроения. Но разве можно что-то скрыть от всезнающего Достоевского?..       — Не волнуйся, я всё продумал. Никто не подозревает, что хоть кто-то додумается жить там, где полно полиции, следовательно, никто не думает, что преступник сам полезет к ним в руки… Я рискнул и уже несколько лет живу в центре Йокогамы. И никто об этом не знает. Кроме тебя, — через пару мгновений добавил Фёдор, замечая предательский румянец, покрывший щёки Чуи, показывая, что он смущён из-за оказанного ему доверия, которое можно использовать для разных целей.       — И ты правда хочешь, чтобы я увидел, где находится твоя квартира? — спросил Накахара, решаясь посмотреть в глаза своему сопровождающему, который только и ждал этого, чтобы остановиться и, взяв того за подбородок, исполнить свою давнюю мечту. Его губы накрыли губы Чуи.       Сперва тот не мог понять, что ему делать. Только когда Достоевский хотел со вздохом оторваться от таких желанных и давно манящих губ, Чуя ответил на поцелуй и обвил его шею руками, чтобы тот не смог отойти от него ни на шаг. Фёдор обнял Накахару за талию и притянул ещё ближе к себе, чувствуя себя самым счастливым человеком на планете. Бабочки в животе, которые он начал чувствовать чуть ли не с первой встречи, присмирели и начали кружить спокойнее, медленнее, получив то, о чём они мечтали так долго.       Когда Достоевский оторвался от Чуи из-за нехватки воздуха, бабочки в животе и демоны в душе начали протестовать, не желая отпускать такую желанную и наконец-то покорившуюся добычу.       Наткнувшись на нежный и весёлый взгляд Фёдора, Накахара покраснел и отвёл взгляд, смотря себе под ноги. Несколько секунд подумав, он отвернулся, прикрывая рот рукой в перчатке, чтобы Достоевский не увидел счастливую улыбку, озарившую его лицо. Как можно было догадаться, демон-Достоевский всё равно уловил изменившееся настроение Чуи и развернул того к себе лицом, чтобы посмотреть в глаза и со слабой улыбкой спросить:       — Неужели тебя так легко смутить, малыш Чу? — Фёдор заметил, что Чуя смутился ещё больше от его слов и из-за нового прозвища, которое ему очень понравилось, о чём можно было догадаться по немного виноватой, но счастливой улыбке.       — Можно подумать, ты никогда не смущался! — пробурчал в ответ он, думая, как не потерять сознания от такой близости, о которой он долго мечтал, но понимал, что произойдет это очень нескоро.       — Может, и смущался, — протянул в ответ Фёдор, садясь на ближайшую скамейку и указывая на место рядом с собой. — Только я этого не помню, — улыбнулся он, когда подросток сел. После этих слов Чуя готов был вскочить со своего места, но Достоевский его удержал, обнимая за плечи и посмеиваясь над чувствительностью своего ангела.       — Ладно, ладно, успокойся, — с ухмылкой сказал Фёдор, не спеша убирать руку с плеча Чуи и позволяя себе поцеловать того в висок, чтобы он успокоился окончательно. Надо ли говорить, что Накахара смутился ещё больше, хотя казалось, что больше некуда?..       Быстро смирившись, Чуя подвинулся ближе к демону-Достоевскому и положил голову ему на грудь, устало прикрывая глаза. Было заметно, как сильно он устал от частых приказов Мафии, которые надо было выполнять тот же час и быстро. Чуя часто жаловался Достоевскому на усталость, многочисленные приказы, Коё, занятия с ней и на усталость. Не стоило забывать и про усталость. И, разумеется, усталость. Усталость — самая частая тема, на которую жаловался Чуя. Но она не мешала ему при первой же возможности бежать к Фёдору, чтобы поговорить или хотя бы увидеть его.       И это очень нравилось Достоевскому, потому что… потому что его бесы всё больше и больше нуждались в этом маленьком, ещё не до конца сформировавшемся тельце.       — Мне нужно идти, — пробормотал малыш Чу Фёдору куда-то в ключицу, — Демон-кун, — после не долгого молчания добавил Чуя, не желая отрывать лица от спасительного (и очень приятного) тела. Услышав новое для себя прозвище из уст Накахары, Достоевский не выдержал и, подняв несопротивляющегося Чую за подбородок, он впился своими губами в губы Чуи.       Поцелуй был слаще предыдущего в несколько раз, потому что первый открыл чувства, пусть только зародившиеся, пусть хрупкие и нежные, но чувства, двух людей, а в этом поцелуе смешались любовь, нежность, забота, страсть, желание обладать, страх потерять, нежелание отпускать…       Бесы Достоевского неприятно зарычали, когда их хозяин оторвался от желанных (и наконец-то доступных) губ.       — Тебе лучше поспешить, если не хочешь, чтобы я тебя никуда не пустил, — нервно закусил губу «Демон-кун», еле-еле сдерживаясь от того, чтобы не выполнить такую заманчивую угрозу. Чуя молча улыбнулся и, сказав на прощание «До скорой встречи», позволил поцеловать себя ещё раз и ушёл с щемящей болью в сердце.       Как Фёдор дошёл до дома, он не помнил…

***

      С того памятного дня прошёл месяц, все встречи Достоевского с Чуей заканчивались немного ленивыми или, наоборот, страстными поцелуями, будто они не верили, что встретятся ещё раз. Чуя всё больше и больше уставал. Когда он приходил домой к Фёдору (квартира которого стала для него за месяц вторым домом), то у него не было сил даже отвечать на что-либо. Будь то вопросы или поцелуи.       Их прозвища, казалось, намертво прижились, и они даже не пытались называть друг друга по-другому. Они не говорили ненужных для них фраз, не давали никаких обещаний и клятв, понимая, что слова — ничто. Чуе вполне хватало тех поцелуев, но не Достоевскому.       Его бесы никак не могли насытиться той близостью с Чуей, которая у него была. Он почти переехал к Фёдору, что не могло не радовать, если бы… если бы Чуя не засыпал, когда Достоевский осмеливался зайти дальше. На самом деле, у Фёдора была куча возможностей исправить их малонасыщенную личную жизнь. Но всегда его что-то останавливало… Моральные принципы, не позволяющие даже целовать пятнадцатилетнего подростка, не говоря уже о большем.       Достоевский удивлялся самому себе. Он думал, что давным-давно избавился не только от моральных принципов, но и от совести и других положительных качеств. Но Достоевский не будет Достоевским, если не найдёт выход из, казалось бы, безвыходного положения. Он решил, что на шестнадцатый день рождения Чуи они должны зайти дальше поцелуев…       И вот наступил долгожданный день. День рождения малыша Чу, который ждал этого дня целый год, так как Чуя надеялся, что Дазай Осаму, воспитанник Мори Огая, с которым Накахара познакомился через несколько дней после встречи с Достоевским, наконец-то перестанет дразнить его из-за возраста.       Мафия дала Чуе выходной, так что Фёдор мог не волноваться, что он убежит от него на самом интересном месте… Всё складывалось, как нельзя лучше!..       Правда, всё пошло не по плану с самого начала. Кофе в постель оказался не лучшей идеей, потому что, встав в восемь утра и ожидая, что Чуя проснется через несколько минут, Демон-кун приготовил кофе — латте, где молока было больше, чем самого кофе, с корицей и карамелью.       Однажды в кофейне, когда Чуя попросил купить ему черный кофе, как его душа, Достоевский принёс самый молочный и сладкий кофе. Накахара долго обижался, но быстро остыл, попивая полюбившийся ему кофе, превращаясь из обиженного демонёнка в милейшего ангелочка, у которого душа просто не может не быть белоснежной, словно облака на весеннем небе, таком же голубом, как глаза Чуи.       Как же Фёдор удивился, когда Чуя не проснулся ни через несколько минут, ни через несколько часов. Когда стало понятно, что ждать бесполезно, Достоевский вылил давным-давно остывший кофе в давным-давно не поливавшийся фикус, который обрадовался такой неожиданной щедрости со стороны хозяина и впитал всю жидкость в землю, стараясь немного запасти на «черный день».       Когда он уже отчаялся дождаться, когда Чуя проснется, он услышал своим чутким слухом сонное бормотание своего малыша и шелест одежды. «Дождался» — была первая мысль Демона, когда Чуя вошёл на кухню. Фёдор почувствовал, как его бесы счастливо зарычали, оскалив зубастые пасти, увидев, что Накахара был в рубашке Достоевского, которая была ему настолько велика, что можно было увидеть острые ключицы. Рукава были закатаны выше локтя. Под рубашкой ничего не было, из-за чего Фёдор то и дело посматривал на место, о которых стыдно говорить вслух. Демон понял, что если у него и были какие-то сомнения, то, увидев Чую, все эти сомнения исчезли. А когда Накахара потянулся, то и мысли о том, чтобы передумать, больше не возникло. Потому что вид, открывшийся под полами рубашки, был поистине сводящий с ума и заставляющий выкинуть из головы ненужные мысли. Достоевскому на секунду показалось, что Чуе самому надоело воздержание Фёдора, поэтому он и решил, отбрасывая стыд, как можно быстрее совратить своего «друга».       — Доброе утро, Демон-кун, — мурлыкнул малыш Чу, стреляя глазами в Достоевского из-под полуопущенных ресниц, садясь за стол напротив Фёдора и зевая, не забыв прикрыть рот ладонью. Демон еле сдержался, чтобы после этих слов не разложить Чую прямо на этом столе… Хотя, исходя из того, как Чуя встал и открыл холодильник, расставив ноги очень широко, из-за чего рубашка задралась, открыв вид (очень, очень неплохой вид) на стройные ноги и ослепительно прекрасную попку, которой хочется не только любоваться, но и… трогать. Долго и с любовью.       Не найдя ничего съестного, Чуя закрыл холодильник и, пройдя мимо Достоевского, он открыл шкаф и потянулся за своей чашкой, которая по непонятной причине оказалась на самой верхней полке. Встав на цыпочки, Чуя красиво, но безрезультатно пытался достать чашку. Потом это ему надоело, и он попытался просто достать её, без красоты, что у него тоже получалось без видимых результатов. Попытался даже подпрыгнуть, из-за чего Достоевский чуть не завыл, подражая своим бесам, но это также не помогло. Поняв, что, если он не поможет своему ангелу, то лишится, пожалуй, лучшего зрелища за всю свою жизнь.       Тихо встав, чтобы не спугнуть Чую, Достоевский подошёл к малышу Чу сзади и, обняв того за талию одной рукой, медленно взял чашку, просто вытянув руку, что жутко рассердило бы Чую, если бы не тот факт, что Фёдор очень тесно прижался пахом к его пятой точке, из-за чего все мысли сразу улетучились, оставив место только стыду, наполнявшего всего Чую.       Но стыдно было недолго. Ровно до того момента, пока Достоевский не повернул того к себе и не поцеловал его в полуоткрытые губы. Сразу же положив руки на плечи Демону, Чуя углубил поцелуй, сгорая внутри со стыда, но стараясь как можно быстрее распалить огонь в своём Демоне, понимая, что если ничего не получится сегодня, то он не решится уже никогда.       Будто вторя его мыслям, Достоевский оторвался от Чуи и дрожащим от возбуждения голосом сказал:       — Пойдём в спальню, — получив немного рассеянное подтверждение кивком, Фёдор, сумев сдержать дрожь в руках, подхватил Чую под бедра, заставляя того обхватить его ногами, и понёс в спальню, по пути терзая его губы, стараясь хоть немного успокоить.       Путь до спальни показался бесконечным. Чуя немного заторможено расстегивал пуговицы на рубашке Достоевского, одной рукой держась за его шею. Он старался отбросить смущение подальше, что у него получалось очень даже хорошо, так как Фёдор не отваживался на комментарии. Ему было не до разговоров… Демон мечтал, чтобы у него хватило терпения не сразу трахнуть Чую в его первый раз.       Многие говорят, что первый раз наполнен болью и страстью, нежностью и страхом. Чуя же думал, что его первый раз — одно сплошное смущение, прерываемое болью, которая тут же начинает перетекать в прекрасное блаженство.       Первый раз не боль со слезами на глазах, не всепоглощающая страсть, не переполняющая нежность, не страх, требующий немалого мужества, чтобы его перебороть.       Первый секс — это звездочки в глазах, эйфория от одного поцелуя, взгляда, прикосновения, толчка.       Секс — это стоны, протяжные, звонкие, похожие на рык, громкие и полные блаженства.       Секс — это смятые простыни, сломанные кровати, опрокинутые вазы, сдернутые занавески, поломанные ванны и душевые кабины, сброшенная в порыве страсти одежда, неизвестно как оказавшаяся на люстре, под кроватью, на подоконнике.       Секс — это ноги на плечах, столкновение болидов, взрыв, катаклизм, разные углы, позволяющие проникнуть глубже, ближе, дальше, задевая простату и вырывая из глотки безудержные стоны, затыкая рот поцелуями, покрывая все тело от шеи до бедер ярко-малиновыми засосами, не пропуская ни одного участка тела.       Секс — это сумасшедшая, самозабвенная, ненасытная, бурная и животная любовь. Любовь помешанная, жадная, алчная, иногда лживая. Но это ложь, если она была, то была прекрасной, не для обмана, а для удовольствия.       Демон-Достоевский позволил выпустить своих бесов, которые, скаля зубы и захлебываясь слюной, рвали и метали, не желая делить свою добычу ни с кем. Чуя отдавался им без остатка, чувствуя необузданную страсть, против которой не было ни единого, даже самого маленького, шанса.       К концу дня у Чуи и Фёдора была только одна мысль: «Это лучший день в моей жизни. Я люблю…». Имён назвать даже в мыслях они не могли. Но они понимали, кого они любят. Или думают, что любят.       Но очень скоро это изменится. Почему?       Потому что в скором времени Мори Огай вызовет к себе Чую, представив ему своего воспитанника Дазая Осаму, и скажет, что теперь они напарники…       Именно тогда начнется череда событий, из-за чего Чуя поймет, кто его единственная любовь. Он начнет думать, что Дазай его ненавидит, потому что, посмотрев в глаза шатена, он не увидел ничего, кроме пренебрежения и презрения.       Накахара не знал, что Дазай мастерски умеет скрывать свои настоящие чувства…

Но это совсем другая история…