Бесы

      Достоевский впервые в жизни мог сказать, что он по-настоящему счастлив. Тот день, когда он наконец-то смог хоть немного утолить желание своих бесов относительно Чуи, стал лучшим, любимым и просто самым-самым. Разумеется, после этого его любимый ангел долго смущался и заливался краской, громко возмущаясь, если Фёдор решал напомнить ему, как блаженно он выстанывал имя любимого, как выгибался дугой от малейшего прикосновения, как бесстыдно поддавался навстречу горячим ласкам Достоевского, его плавным толчкам, переходящим в быстрый и рваный темп почти сразу, как только и у Демона, и у Чуи полностью сорвало тормоза.       Когда глава «Крыс мёртвого дома» вспоминал о том дне, как необъяснимая и такая неправильная нежность заполняла его, захлестывала его с головой, снося с ног и принося настоящее счастье в его жизнь, состоящую из гонок со смертью, убийств, постоянного риска, страха быть преданным дорогими ему людьми, которых было не так уж и много, и редких, слишком редких встреч с Чуей.       Он и не заметил, как весь его мир, опасный мир, стал состоять из Чуи и только из него. Казалось, будто он не видит ничего, кроме голубых льдов Арктики в глазах своего ангела, рыжих кудрей, которые Накахара всегда собирает в хвост, не собираясь отрезать их из-за строгого приказа Достоевского, настолько помешавшегося на них (да и на всём, что тем или иным образом ассоциировалось с ним), что уже не смыслил жизни без ярко-рыжих волос, которые так мило вьются на концах и которые можно перебирать бесконечно, путаясь в них пальцами и заплетая полюбившийся маллет в разные косички, пучки и странные хвостики, смотревшиеся иногда глупо и невинно, а иногда начиная пугать бесстрашного Фёдора, ведь нельзя быть таким сексуальным в таком раннем возрасте…       Если бы пару месяцев назад кто-то сказал Демону, что вся его жизнь будет зависеть от одного маленького рыжего чуда, он бы не поверил. И приказал бы закопать труп этого уникума где-нибудь за городом, чтобы больше такого не слышать. Но сейчас он сам бы умер, только чтобы их встречи с Чуей стали чаще. Никогда ещё брюнет не чувствовал ничего подобного. Чтобы чувства накрывали с головой, не давая нормально вздохнуть, а чувствовать себя живым можно было только с любимым человеком. Он никогда не позволял себе ощущать что бы то ни было, будь то чувства, эмоции или переживания. Он не мог позволить себе испытывать их, зная, что они уж точно ни к чему хорошему не приведут.       Он сам всегда ругал своих подопечных, если они хоть на секунду поддались чувствам или переживаниям. Но после встречи со своим персональным чудом он понял, что… Чувства к Чуе — лучшее, что с ним случилось.       Он готов был забрать свои слова назад, только чтобы поделиться своей радостью с дорогими ему людьми, но… Он не мог. Не имел права. Если бы он показал свою слабость, единственную настоящую слабость за всю свою жизнь, то он бы потерял всю свою власть, влияние, сторонников и друзей. Он бы потерял всё.       Но теперь, спустя неделю после их первого раза, он никак не мог насытится тем временем с Чуей, которое у него было. Его бесы всегда неприятно терзали душу и плоть, не желая отпускать единственного человека, которого они любили и позволяли ему, сами того не понимая, приручить себе. Они шипели, рвали и метали, когда приходил час расставаться на неопределенное количество времени, в которое они жалобно выли и скулили, прося, умоляя найти, приехать, прикоснуться, наконец потрогать давно ставшими родными рыжие пряди, такие мягкие на ощупь, посмотреть в любимые голубые глаза, в которых утонуть — мечта, забрать, постоянно целуя приоткрытые губы и трогая, трогая, трогая везде и всюду, снимая одежду и не отпуская ни на шаг.       Но если бы он повелся на поводу у своих демонов, то Накахара бы никогда его не простил за это. Как бы Достоевский не хотел Чую всегда, везде и во всех позах Камасутры, но его чувства он ставил даже выше своих. Но все равно он считал себя тем ещё эгоистом и собственником. Если он видел, что кто-то смотрит на его Чую по-неправильному, по его мнению, то… этому человеку не жить.       Но всегда Накахара со смехом останавливал своего парня? и говорил всего одну фразу, после которой Фёдор всегда успокаивался и позволял человеку жить: «Разве я давал тебе повод?» После этого он утягивал несопротивляющегося Чую за руку в какой-нибудь укромный уголок и самозабвенно припадал к его губам, утягивая в поцелуй, чувствуя, как сладко рычат его бесы, после того, как ему отвечали с такой же страстью, как и в тот день.       Но теперь Достоевский и в правду чувствовал себя самым окрылённым человеком на планете. Он каждый день ждал своего маленького ангела, чтобы заснуть вместе с ним в обнимку, чувствуя под боком тепло родного тела, без которого вся жизнь станет бессмысленной…       Через пару дней после, наверное, главного события в их личной жизни он всё-таки решился поднять давно интересующий его вопрос насчёт перехода Чуи из Мафии к нему. В тот момент они вдвоем полулежали на многочисленных подушках на одном из диванов в квартире Фёдора, смотря какую-то дешевую мелодраму на плазме в гостиной. Накахара сразу полюбил ее и присвоил себе с первого взгляда на кожаный белый диван, на котором кучей были разбросаны подушки всевозможных цветов и оттенков, небольшой стеклянный столик, за которым можно было разбирать давно надоевшие, но уже такие привычные отчёты. Эти панорамные окна во всю стену завораживали открывшимся видом. Несколько мягких тканевых кресел, на которых можно было запросто заснуть, чтобы наутро болело всё тело и нельзя было разогнуться из-за гудящих мышц, плазменный телевизор, висящий на стене рядом с многочисленными полками с книгами…       Точнее, Достоевский полулежал на горе подушек, а Накахара устроился между его ног, опираясь спиной на такое теплое и мягкое тело, коим являлся глава «Крыс мёртвого дома». Чуть ли ни мурча от удовольствия, Чуя устроился поудобнее и продолжил смотреть фильм, не замечая хищного взгляда брюнета, который никак не мог начать важный для него разговор. Он отнюдь не был трусом или неуверенным в себе, просто… Когда дело касалось его милой нежной феи, то он ничего не мог с собой поделать.       Наконец решившись, он, прижав своего малыша ближе к себе и положив подбородок на его макушку, шепотом начал:       — Малыш Чу, что ты ответишь, если я предложу тебе бросить Портовую Мафию и перейти ко мне?       Напряженная тишина и громкий взрыв хохота из телевизора стали единственной реакцией на его вопрос. Прикрыв глаза и глубоко вздохнув, он уже было решил извиниться перед своим ангелом, но тот уже повернулся к нему и, глядя своими голубыми, словно весеннее небо, глазами прямо в душу, заговорил с какой-то грустной улыбкой на красивом, безумно красивом лице:       — Прости, я бы с удовольствием, но… я поклялся в верности Мафии и не могу предать её. Она стала для меня новым домом, когда меня предали Овцы… Наверное, я слишком верен ей, чтобы просто взять и предать, но… мне правда жаль, — прошептал он куда-то в шею Фёдора, потершись носом о его щёку, тихо усмехнувшись, стараясь хоть немного заглушить неприятное жжение в груди после собственных слов. Достоевский был дорог ему, очень дорог, и ему трудно было отказывать ему в таком деле, но… Но то, что он сказал, — правда. Жестокая, но правда.       Ласково потрепав того по волосам, пытаясь тем самым хоть немного заглушить досадное чувство, будто тебя предали, Фёдор не хотел мучить своими переживаниями подростка. Разумеется, он понимал, что Чуя и в правду слишком верен Мафии, но чтобы настолько… Чтобы пожертвовать драгоценными часами с любимым ради неё… Похоже, Фёдор недооценил преданность Накахары к Портовой Мафии.       После того разговора ему казалось, что даже если Чуя продолжит работать на Огая, то всё будет превосходно, так, как он всегда хотел, с самой первой встречи с молодым мафиози, страстно, нежно, так правильно и по-особенному, так ярко и всепоглощающе, так… как надо!..

Но как же он ошибается.

***

      Стоя перед обычной на вид деревянной дверью, которая ну никак не отличалась от десятков сотен абсолютно таких же дверей на других этажах, Чуя пытался успокоить сбившееся от невольной спешки дыхание и никак не мог понять, зачем он понадобился Мори Огаю, главе Портовой Мафии, которого видел от силы раза два-три, и то издалека…       Пару раз вздохнув для полного упокоения успокоения собственной ранимой души, Чуя всё же поднял руку для того, чтобы постучаться и наконец-то войти, а не трусливо отсрочивать неизбежное, но… Накахара нервным движением поправил съехавшую на бок шляпу, скрывающую его отливающие медью волосы, и всё также не спешил заходить в помещение, где его точно ждут новые неприятности, о которых ему хотят сообщить. Он-то ещё от старых не отошёл, а тут новые!..       Если бы его видел Достоевский, то он бы точно умер! От смеха… Или рассердился бы на своего маленького ангела за трусость, что было бы дико странно и неправдиво, ведь тот никогда не ругал (да что уж там!.. Он даже голос ни разу не повысил!) его, не в силах сказать хоть что-нибудь обидное, ведь эта была бы неправда.       Чую ведь никак нельзя назвать ни трусом, ни паникёром, ни неверным своему долгу и делу, который готов обвинить «высшее командование» чуть ли не во всех мирских грехах только из-за того, что сам встал не с той ноги…       Но сейчас, стоя перед обыкновенной на вид дверью, подросток совершенно не хотел (да и не стал) задумываться над такими мелочами, как отношение Фёдора к нему. Он так ярко представил своего Демона в неизменной шапке-ушанке, со злорадной усмешкой на обветренных и таких любимых губах, смотрящего на него со смесью дьявольского злорадства и презрения, не говорящего ни слова, вымещая всё своё пренебрежение и недовольство лишь взглядом, или, наоборот, кричащего на Чую и проклинающего его трусость и его самого…       Только раз представив себе эту картину, Чуя передернул плечами и рвано вздохнул, не в силах остановиться от наваждения… Но раздражение, присущее ему в подобных случаях, когда его незаслуженно оскорбляли или попрекали, накатило волной, и он, стараясь успокоиться, пару раз ударил по гладкой поверхности двери и рванул ручку с серебряным покрытием на себя, пытаясь выглядеть более-менее расслабленно, молясь всем Богам, в которых он верил и не верил, чтобы не позорно запнуться о порог или собственные ноги, встречаясь носом с полом, ведь идеально управлять своей способностью он так и не научился…       Отступать уже было поздно, ведь его заметил Мори, так что Чуя морально подготовился к крику и ругательствам, которые точно будут проскальзывать в речи его начальника, и…       — Чуя-кун! Наконец-то ты пришёл! Я тебя уже заждался! — наигранно весело воскликнул глава Мафии, не вставая с насиженного места в кресле за столом, расположенного спиной к панорамному окну во всю стену, но лицом к двери, через которую как раз-таки и прошёл Накахара, и сверля вошедшего подростка ехидным взглядом из-под полуопущенных ресниц.       Но Чуя не был бы одним из лучших псов сотрудников Мафии, если бы не определил, что за непринужденной позой Огай скрывал готового в любую секунду вступить в беспощадную битву с любым существом зверя, уверенного в своей победе; за ехидной усмешкой — сжатые в тонкую полоску губы; за насмешливым взглядом — более серьёзный, а точнее слишком серьёзный для такого насмешливого тона…       Он мог поклясться, пусть и с удивлением, что за драматично приложенной ко лбу рукой Огай скрывал мелко подрагивающие ладони, нервно сжимая их в кулаки, выдававшие его возбужденное состояние, в котором он явно пробыл достаточно, раз еле держал маску напускной радости и насмешки. Но… почему?       Остановившись около своего непосредственного начальника, подросток машинально убрал за ухо выбившуюся рыжую прядь волос и преданно посмотрел в темно-карие глаза напротив себя. Он уже боялся не так сильно, как перед входом в кабинет, но теперь он явственно ощутил, что лучше бы остался и дальше в коридоре… Интуиция буквально вопила, что как раньше уже не будет, что он выёдет отсюда другим человеком. Раз на него не начали орать с порога, упрекая за опоздание и другие неизвестные даже ему самому проколы, заставляя юного мальчика, ещё подростка, глотать обиду и готовые вырваться из горла всхлипы…       Но если этого не произошло, значит, всё…       — Мори!       …хорошо?       — Вы меня вызы… — говоривший оборвал себя на полуслове, заметив замершего напротив ухмыльнувшегося Мори рыжего юношу.       Даже не оборачиваясь Чуя мог с уверенностью (а ещё с отвращением и явно нехотя) назвать имя вошедшего, так не вовремя прервавшего успокоительные нотации Чуи самому себе.       Осаму Дазай.       Накахара лишь глубоко вздохнул, стараясь перестать кипятиться из-за пустяков (которые таковыми, по скромному мнению Чуи, не являлись!..), но ярость, закипающая каждый раз, стоило Осаму появиться в его поле зрения, не позволяла этого сделать, раз за разом сжигая всю доброту и желание помогать в мальчике, ведь если по свету ходит это, то какой смысл?

Этот мир обречён, пока по нему ходит Дазай.

      О! Как же они ненавидели друг друга!.. Эта ненависть была прекрасна, она заставляла кровь в жилах обоих стыть и с предвкушением ждать очередного случая для встречи и дальнейших драк или ехидных упреков…       Разбитые в кровь костяшки пальцев на руках, постоянные стычки, словесные и физические, победители которых менялись из раза в раз, ссоры и насмешки, крики и побои, сарказм и ирония, агрессия и ехидные усмешки, предвещающие очередное (но не менее колкое) замечание или драку…       Фингалы под глазами, синяки везде, где можно и нельзя: на ярко выраженных скулах, аккуратных руках, выступающих ребрах, которые чудом не ломались после очередной драки, вывихнутые суставы, кровь изо рта после особо удачного удара в челюсть и носа, сломанные в порыве гнева кости и порезы по всему телу после неудачной попытки напасть сзади…       Вот неполный список «веселых» встреч Чуи и Дазая, которые случались слишком редко, по мнению обоих, ведь… было слишком приятно осознавать, что у тебя есть достойный соперник, пусть и в виде рыжего карлика или худющей шпалы. Была удачей увидеть их перепалку воочию, ведь пересекались эти двое только в том случае, если хотя бы одному было нечем заняться, а второй был бы рад отлучиться с какого-нибудь не слишком важного совещания или другого скучного подобного мероприятия.       Их вражда началась с самой первой встречи, которую оба хотели бы забыть, ведь…

Ведь это был самый запоминающийся и лучший момент в их жизни.

      Ничто, как говорится, не вечно под луной не предвещало беды в тот день. Чуя возвращался с очередного порученного ему задания и хотел поскорее оказаться у себя в квартире, чтобы завалиться в постель и успеть хоть немного поспать перед ужасным новым днём с раздражающими проблемами, приказами, которые нужно выполнить во что бы то ни стало, и нередкими воспоминаниями о новом знакомом, которого он встретил на недавнем подпольном аукционе.

Фёдор Достоевский.

      Вспомнив немного странного парня, познакомившегося с ним на очередном задании от Мафии, Накахара приподнял уголки губ в улыбке, и его щёки немного покраснели, выдавая смущенное состояние юного мафиози. Тряхнув головой, отбрасывая назад свои рыжие волосы, собранные в небольшой хвост, и поправляя шляпу легким движением руки, он повернул за угол дома, который скрывал его от нужного адреса, и успел только подумать, что Коё будет ругать его, если опоздает, как уже летел на землю, столкнувшись с кем-то на повороте. От не слишком приятного общения с полом его спас врезавшийся в него парень, который вовремя успел схватить падающего Накахару за плечи.       На вид он был ненамного старше самого Чуи, с абсолютно невероятным (для Чуи, разумеется) ростом, заставляющим рыжего задрать в изумлении голову вверх, чтобы хотя бы разглядеть лицо своего неожиданного спасителя, являющегося ещё и тем, кто врезался в него!..       Внутренне закипая, Чуя вырвался из крепкой хватки парня и возмущенно зашипел, смотря прямо в удивленно распахнутые от такого тона глаза шатена:       — Какого чёрта не смотришь, куда идёшь?! Или решил, что тебе всё дозволено?! — его крик, наверное, перебудил бы кучу людей, если бы не удручающий факт того, что находилась его квартира в довольно неблагоприятном и малолюдном районе, где его громкий голос пробудил разве что дремавшего неподалеку бродячего пса, лающего на всё что движется и нет.       Негромко фыркнув в ответ на грубые слова низкого парнишки, шатен лишь ехидно улыбнулся, дерзко выгибая бровь и глядя сверху вниз на собеседника. Пару мгновений простояв в такой позе, он лишь ещё шире ухмыльнулся и ответил ожидавшему Чуе:       — Прости за мою невнимательность. Просто я привык смотреть вперед, когда иду, а ты такой низкий, что я тебя и не заметил, — заметив взбешенный и прямо-таки убийственный взгляд голубых, словно прозрачная синева моря, глаз, кареглазый зажал рот ладонью, стараясь не рассмеяться при виде сжатых в кулаки ладонях в перчатках, сдвинутых к переносице тонких бровей, сжатых в тонкую полоску губах и взгляде, полном презрения и настоящей, человеческой злобы.       Умом понимая, что драться с превосходящим тебя по росту противником по крайней мере не разумно, Чуя хотел было воспользоваться своей способностью, чтобы впечатать хорошенько этого нерадивого в стену, но… В том-то и дело, что «но»!..       Только он решил воспользоваться способностью, как понял, что… Не чувствует её в себе!.. Зло прищурив глаза, Накахара хотел было попробовать снова, но его прервал тихий смех стоящего напротив парня, угорающего над беспомощностью своего несостоявшегося противника.       — Ох, прости, прости, — вытирая проступившие от смеха слёзы, слабо простонал шатен, глупо улыбаясь, видя до безумия смешное выражение на лице рыжего: приподнятые от удивления аккуратные изящные брови, чуть приоткрытый рот и полное охуевание во взгляде. Если бы шатен мог, он бы с удовольствием перестал смеяться при виде такого неукротимого демонёнка, который разве что зубы не скалил в ответ на дерзость.       — Если бы мог, я бы тебя собственными руками придушил, — прошипел разгневанный в край Чуя, цепким взглядом наблюдая за следующими действиями дерзкого парня, чтобы — не дай Бог! — не пропустить какую-нибудь подлянку, которую тот, разумеется, сделает, что можно было предположить из по-кошачьи сузившихся глаз цвета горького шоколада, пакостливой улыбке, которая никак не хотела слезать с лица шатена, и странного пугающего блеска во взгляде, не сулящего ничего хорошего. От слова совсем…       И, как Накахара и предполагал, в следующую секунду сбивший его парень резво схватил рыжего за руку и дёрнул на себя, с удовольствием наблюдая, как раздраженное и злое выражение на милом личике сменяется на испуганное и почти что паникующее. Ха, не надо было связываться с одним из членов исполнительного комитета Портовой Мафии!..       Чуя опомниться не успел, как уже валялся на земле лицом вниз, а его левую руку крепко сжимала за спиной неожиданно сильная ладонь шатена, с поистине дьявольской ухмылкой глядящего на неподвижно застывшего противника, даже не пытающего сопротивляться, что сильно разочаровало парня. А он-то уж думал, что нашёл кого-то равного себе!.. Эх, мечты-мечты!..       — Жаль, я уж надеялся на сильного соперника! — озвучил свои мысли кареглазый, не спеша вставать с насиженного места в виде ног рыжего парня, который лишь разъяренно зарычал в ответ на сквозившее неприкрытым сарказмом предложение. «Интересно, как его зовут?» — вдруг мелькнула шальная мысль, которую шатен быстро отогнал, тряхнув головой.       Вернув лицу высокомерное выражение лица, мафиози возвышаясь глянул на «поверженного» врага и снисходительно улыбнулся, с каким-то садистским наслаждением наблюдая за тем, как рыжий мальчишка — по-другому и не скажешь! — тщетно пытается вырваться из его крепкой хватки.       «Вот бы запечатлеть его выражение ли…»       Додумать эту мысль ему не дал неожиданный удар локтем в нос, заставивший машинально разжать хватку на запястье рыжика и пощупать переносицу, с удивлением обнаруживая уже себя, подмятого под раздраженного парня в шляпе, в руке которого как-то оказалась поблескивающее в лучах заходящего солнца лезвие небольшого карманного ножа, который наверняка не раз побывал в подобного рода переделках…       — А теперь я достойный противник?! — недовольно прошипел он, приставляя к горлу притихшего мафиози лезвие, гневно сверкая своими невозможными голубыми глазами, на что шатен лишь неопределенно хмыкнул, но попытки вырваться оставил, решив, что жизнь важнее гордости! Пусть и не всегда…       — Значит, это ты тот верный пёс Огая, к которому меня послали передать какую-то секретную информацию? — вопросительно поднял брови кареглазый, сверкнув милой улыбкой, которая выглядела бы завораживающе в опустившемся на город мраке, если бы не ситуация, в которой оказался её обладатель.       Мем смешной, а ситуация страшная.       — Я Дазай Осаму, — продолжил после небольшой паузы шатен, наблюдая за тем, как лицо сидящего на нём парня вытягивается, а нож сильнее вонзается в открытое горло, царапая нежную кожу шеи. Несколько капель крови выступили под небольшим, но вполне ощутимым давлением руки.       Воспользовавшись замешательством парня, Осаму быстрым движением дернул руку с ножом от себя, поймав ошарашенный взгляд парня, явно неожидавшего такого поворота, и со спокойной совестью, которая совершенно не хотела причинять малейшее неудобство этому солнечному (буквально из-за цвета волос) мальчику, опять подмял под себя неугомонного мальчишку, непонятно как оказавшегося в Мафии, и почему-то заметно стушевавшегося под внимательным и изучающим взглядом карих глаз.       Улыбнувшись немного маниакальной улыбкой, от которой по телу Чуи прошла мелкая дрожь, Дазай крепче сжал руки своего нового знакомого над его головой и наклонился ближе к его лицу, обжигая горячим дыханием нежную кожу шеи, медленно двигаясь к аккуратной ушной раковине затравленно глядящего из-под полуопущенных ресниц парня, который наблюдал за странным поведением шатена и непонятными действиями с его стороны.       Не переставая улыбаться, Осаму выдохнул на ухо лежащего под ним парня:       — Может, хоть имя своё назовёшь?       Ответом ему послужило едва слышное рычание и тишина, прерываемая лишь сбивчивым и немного загнанным дыханием обоих парней из-за сложившейся ситуации. Один никак не мог смириться с унизительным для него положением «снизу», а второй — с тем, что он так и не узнал имя случайного, но безумно красивого противника.       Дазай тешила мысль о том, что он в любой момент может запросить всю информацию о новом знакомом. Ему бы сразу же принесли полный компромат на него, но… Но его гордость никак не хотела унижаться до такой просьбы, ведь если он не мог узнать имя сам, то какой от него толк как от мафиози?! Это слишком просто! Гораздо приятнее будет, когда он сам назовёт заветные слова, а не Дазай прочитает их на бумажке…       Победа над неприступной крепостью гораздо слаще, когда эта самая крепость капитулирует самостоятельно.       Тихое «Чуя Накахара» из уст буквально падшего ангела парня вырвало Осаму из своих мыслей и немного обескуражило его, но своего удивления он решил пока не показывать, лишь шире улыбнувшись под недовольное сопение рыжего.       Понимающе хмыкнув, кареглазый подальше убрал нож и встал с мальчишки, удовлетворенный быстрым ответом парня, разминая порядком затекшие мышцы ног и шеи, растирая побаливающие кисти рук, которые хрупкий с виду мальчишка сжимал с такой силой, будто железными тисками, а не нежными ладонями. На самом деле, Осаму не ожидал от него такой силы, злости и раздражительности…       Только столкнувшись с ним и предотвратив неприятное падение парня, он ожидал хотя бы простого «спасибо» за свой благородный поступок, но уж точно не таких грубых слов от того, кто младше его, так ещё и ниже чуть ли на две головы!.. Тот ответ поверг шатена в ещё более глубокий шок, чем что-либо до этого.       Но теперь, зная имя и место жительства молодого мафиози, Осаму мысленно уже потирал ладони и злорадно смеялся, не в силах остановить неуместную радость от приятного осознания некой призрачной важности собственной привлекательности и авторитета.       Раз уж даже если этот пёсик Мафии знает его имя, то что говорить об остальных!..       Чёрт, приятно быть известным!       Из приятных мыслей о собственной значимости Дазая вырвало недовольное (и слишком громкое для обычной ситуации) сопение со стороны предположительно уже вставшего парня. Не поворачивая головы в его сторону, шатен уже мог предположительно представить суровое выражение на лице парня за его спиной, определенно раздраженного всей этой ситуацией.       Коротко тряхнув головой, выгоняя из мыслей эти тонкие, нахмуренные брови, сведенные к переносице, невероятного голубого оттенка цвета глаза, смотрящие на него с нескрываемым гневом и неприкрытой ненавистью, безумный рыжий водопад волос, в которые так и хочется запустить пальцы, нежно пропуская сквозь них шелковистые пряди и которые наверняка сейчас треплет поднявшийся с моря ветер…       Обернувшись, он почти не удивился, когда не увидел Чую на прежнем месте. Подняв взгляд с земли чуть вверх, Осаму заметил удаляющуюся спину юного мафиози, гневно сжимающего кулаки и буквально летящего подальше от этого места. Немного обескураженный, Дазай даже не рванул за ним, чтобы остановить, застыв неподвижным истуканом, пока буквально его судьба удалялась с каждым шагом всё дальше и дальше… Но не прошло и пары секунд, как Накахара остановился, вызывая облегченный вздох Дазая и его же глупую улыбку на красивом лице.       Остановившись в некотором отдалении от шатена, Чуя постоял в таком положении пару секунд и, посмотрев назад через плечо, лишь сильнее нахмурил брови, не предпринимая попыток приблизиться или, наоборот, убежать. Немного постояв в нерешительности, прикусив губу от нервов, он полностью развернулся к неотрывно наблюдавшему за ним парню и, ещё немного подумав и задумчиво кивнув своим мыслям, громко прокричал:       — Надеюсь, мы никогда больше не встретимся, Скумбрия!       Потом, явно довольный собой, он криво усмехнулся и, закатив глаза, развернулся от ошеломленного Дазая, чтобы продолжить свой путь к квартире, где его ждал теплый (но не факт, что вкусный) ужин и гостеприимно расстеленная постель, которую каждое утро убирать — то ещё испытание!       А Осаму тем временем стоял не шелохнувшись со странной, ещё не испытанной им смесью потрясения, желанием уйти, гордо подняв голову и забыв о существовании несносного мальчишки, посмевшего так с ним разговаривать, и глубокого желания догнать и наказать этого строптивого мальчугана. Причём испытывая от одной мысли о сладко стонущем Чуе какой-то определенно незаконный кайф и удовлетворение.       Устыдившись собственных мыслей, он смотрел в спину Накахары, наверняка прожигая в нём дырку своим пожирающим взглядом карих глаз, пока тот не скрылся из виду. Прислонившись спиной к стене жилого дома, шатен облегченно уселся прямо на землю, ведь затекшие мышцы рук и ног ещё не до конца отошли от стальной хватки рыжего мафиози.       — Чуя Накахара, — шепотом произнёс с жутковатой улыбкой Дазай, будто пробуя это имя, определенно красивое, на вкус, прикрывая глаза и с садистским наслаждением представляя, что случилось бы, если лезвие вошло глубже, проникая под кожу, вырывая из него последние капли жизни, убивая медленно и мучительно…

Ну, а как не принять смерть от руки этого мальчишки?

      Улыбка на лице мафиози лишь стала ещё шире, открывая слегка заостренные клыки, почти невидные в опустившемся на город мраке…       — Мы определенно встретимся. Это я тебе обещаю!       Ответом ему послужил лишь собственный каркающий смех, больше похожий на хохот сумасшедшего или глупо влюбленного, бесконечные гудки автомобилей, шум проезжающих по шоссе машин, тошнотворный запах гниющих на берегу моря водорослей, тусклое мигание фонарей, горящих не ярче тонкого месяца луны, едва заметного за облаками и загрязняющими воздух клубами дыма и газа, и тихий лай бродячих псов, полностью соответствующий разбитому состоянию Дазая.       Чуя же, слишком обессиленный после такого неудачного знакомства, был полностью уверен в том, что они никогда больше не встретятся…       И сейчас он неподвижно стоял, чтобы не наброситься на стоявшего неподалеку парня, также с удивлением наблюдавшего за Накахарой. Никто из них не ожидал увидеть в кабинете босса на, казалось, личной аудиенции своего злейшего врага а для некоторых шатенов ещё и возлюбленного.       — Я думаю, вы догадались, что вы оказались здесь не просто так, — начал Огай, хитро поглядывая то на одного, то на другого подчинённого. Он был абсолютно уверен, что оба будут не в восторге от его приказа… Но тогда будет ещё интереснее наблюдать за их взаимодействием, когда они поймут, что спорить с главой Мафии бесполезно!       — И зачем же? — заинтересованно спросил Дазай, подходя ближе к Чуе, соприкасаясь с ним плечами. Младший был бы рад отодвинуться, да только строгий взгляд Мори будто пригвоздил к месту, не позволяя даже пальцем пошевелить!       Выдерживать долгие паузы перед ответом — вот, наверное, любимое развлечение главы Портовой Мафии! Ведь так интересно следить за своими собеседниками, как они нервно сжимают руки в кулаки, как иногда постукивают ногами в дорогой обуви от известных брендов по ещё более дорогому мраморному полу, как они в нетерпении скалят белоснежные ряды зубов и неотрывно наблюдают за самим Огаем.       Позволив себе короткую усмешку, Мори продолжил:       — Так вот. Я долго думал насчёт этой идеи и наконец принял решение, — не обращая внимания на недоумение, отобразившееся на лицах мафиози, босс лишь опять выдержал театральную паузу и, уже сам не в силах сдерживаться, чопорно произнес: — Я объявляю вас…       На секунду замолчав, он даже не подозревал, какую бурю эмоций вызвал у обоих парней. Назойливое «мужем и мужем женой» никак не хотело уходить из мыслей обоих. Старший, внешне никак не реагировавший на высказывание, внутренне буквально вопил от восторга и счастья, а Чуя лишь напряжённо застыл, ожидая окончания фразы.       Довольный произведенным впечатлением, Огай улыбнулся шире и закончил, не в силах мучить ни себя, ни подчинённых:       — Напарниками!       Это одно-единственное слово набатом звучало в ушах у парней, пораженно застывших в одинаковых позах. Никто из них не ожидал услышать нечто подобное из уст главы Мафии. Чтобы двое худших врагов, которые только существуют, да вдруг и напарниками стать?! Да где это видано?..       — Я не согласен! — недовольно прошептал Чуя, не в силах говорить громче. На данное заявление босс лишь сильнее прикусил губу, чтобы не рассмеяться от вида подопечного, и нахмурился, выдавая немного уязвленную гордость. Будто он имеет право указывать ему! Будто может хотеть чего-то или нет!       — Меня это не волнует! — жестоко отрезал Огай, с удовольствием наблюдая за вмиг стушевавшемся парнем, опустившим взгляд в пол. До того только сейчас дошло, с кем он говорит и что.       Быстро смекнув, что сейчас им лучше оказаться подальше от кабинета начальника, Дазай схватил несопротивляющегося парня за руку и потянул к выходу. На полпути к спасительной двери им в догонку последовал приказ от Мори быть готовым завтра к десяти утра. Похоже, их ждёт первая совместная работа!       Уже находясь в коридоре, Дазай позволил себе устало выдохнуть, считая, что все неприятности позади…       Оттянув ворот нелюбимой белой обтягивающей рубашки в сторону и глубоко вздыхая, Осаму уже повернулся к тому месту, где он оставил Накахару, но… Его там не было!       Это бегство в который раз напомнило ему, как юный мафиози сбежал от него в первый день их знакомства… Чёртов ребенок!       Поправив мешающиеся полы длинного черного плаща, шатен направился к единственному месту, куда мог направиться Чуя. К лифту. Парень наверняка был слишком ошеломлён и беспомощен, чтобы оставаться здесь и продолжить работу. Так что, он, наверное, просто пойдет домой, наплевав на свои обязанности, надеясь отмазаться заданием непосредственно от главы Мафии.       Уже подходя к лифту, Дазай заметил стоящего напротив раскрытых створок свое персональное безумие, уже почти зашедшее внутрь. Прибавив шаг, он еле успел вскочить в тесное помещение, прежде чем двери захлопнулись.       Облегчённо вздохнув, Осаму скользнул взглядом по гневно сопящему парню, тут же отводя его, не в силах не смотреть на рыжие волосы, которые водопадом струились по спине, доходя лишь чуть выше лопаток. На нежно-голубые глаза, угрюмо смотрящие куда угодно, но только не на шатена, неотрывно наблюдавшего за ним. На тонкую шею, которую обвивал уже привычный для каждодневной дрочки на светлый образ рыжика бархатный чокер. На шелковую ткань перчаток, обтягиваущую его ладони словно вторая кожа, заставляя мечтать о длинных и музыкальных пальцах, которые… А дальше всё зависило от испорченности и фантазии человека.       И, поверьте, Осаму Дазай побил все рекорды.       От неожиданной остановки шатен вздрогнул и почувствовал, как по его щекам расползается предательский румянец, а смущение подкатывает к горлу сильными спазмами, не дающими сказать хоть слово, позволяя лишь в бессилии открывать и закрывать рот, задыхаясь от собственной беспомощности.       Не глядя на попутчика, Чуя выбежал из кабины сразу после того, как они раскрылись, позволяя младшему избавиться от неприятной компании смущающего своим пристальным вниманием шатена.       А тот лишь неотрывно наблюдал, как буквально смысл его жизни уходит всё дальше и дальше от него, скрываясь за дверьми, ведущими в жизнь.       На которую Дазай не имеет права претендовать.       Лишь горькая улыбка и неизмеримая боль в глазах выдавали его душевное состояние. Но, быстро справившись с эмоциями, он тряхнул головой и вышел из лифта. Перед работой, определённо нелегкой, нужно напиться. И он знал только одно по-настоящему стоящее место…       Стоя около яркой вывески, от которой уже начинали побаливать глаза, Осаму пару раз моргнул, стараясь перестать видеть разноцветные круги перед глазами. Немного лениво прочитав название ещё раз, он вздохнул полной грудью свежий (если так можно сказать про центр Японии) вечерний воздух и плечом толкнул дверь, заходя в полюбившееся заведение.       «Lupin» встретил своего гостя лишь мелодичным звоном подвешенных над дверью колокольчиков, грозным шипением со стороны огромного серого комка шерсти, именуемого Чёрчем, который спокойно себе спал под дверью, пока его таким зверским образом не разбудил проход Дазая. Неестественная тишина обволакивала словно плотным слоем ваты, вызывая неконтролируемое желание передернуть плечами и сказать хоть что-то, чтобы убедиться в собственном остром слухе, не исчезнувшем безвозвратно.       Поднявшись с насиженного места в виде большой клетчатой подушки, кот чинно прошествовал к неотрывно наблюдавшему за ним с неизменной ухмылкой Осаму, с громким мяуканьем запрыгивая тому на руки, охотно принимая ласку. Котики же святое, не правда ли? Как их не любить!..       Мягко почёсывая Чёрча за ухом, признавая свою вину за испорченный сон мягкого клубочка шерсти, он не мог не помечтать об одной рыжей бестии. Как он бы заботился о нём! Если бы только мог. Они бы завели себе нескольких котов, не считая самого Чую, разумеется.       С трудом оторвавшись от поглаживания внушительного кота, шатен потянулся и, не удержавшись, ещё раз провёл рукой по гладкой длинной шёрстке зверушки.       Оглядывая небольшое помещение и не найдя ничего интересного, он направился к барной стойке, перегибаясь через неё, беря в руки стеклянный бокал и бутылку коньяка, заполненную лишь наполовину. Плюхнувшись обратно на своё место с полученными трофеями, он налил немного тёмно-коричневой жидкости в стакан.       Отпив глоток, Дазай невольно поморщился, почувствовав, как коньяк неприятно обжигает горло, едкой горечью оседая на языке, скручивая внутренности тугими кольцами спазмов, мягкими волнами распределяя тепло по телу. Пусть напиток был слишком уж крепким для шестнадцатилетнего подростка, но… И никаких «но»! Похоже, пить его на голодный желудок было не лучшей идеей.       Решив, что лёд может хоть немного может помочь снизить градус конька, позволяя полностью насладиться напитком, Осаму скользнул ленивым взглядом по полкам, забитым всевозможным алкоголем. Заметив такой желанный сейчас пакет с прохладным, наверняка освежающим льдом, он схватил его и кинул несколько кубиков прямо в бокал, крутя его по часовой стрелке, наблюдая за ярким блеском кружащихся кусочков, тихо стукающихся о края бокала и друг об друга.       Кое-как дождавшись, пока лёд растает, шатен глотнул получившуюся жидкость и облизал губы, собирая попавшую на них влагу. Подперев щёку ладонью, он еле сдержался, чтобы не разбить бутылку об пол и уйти, запивая уязвленную гордость и плохое настроение в другом месте. Например, дома. В свою одинокую и холодную обитель… И там, и там никого нет…       Хлопок двери и последовавший за этим переливчатый звон музыки ветра почти завладел вниманием кареглазого, если бы… не полная апатия ко всему происходящему и полностью овладевшие им мысли, не дающих сосредоточиться ни на чём конкретном. Сделав пару маленьких глотков коньяка, разбавленного подтаявшим льдом, он перевел взгляд на вошедшего и чуть не подавился.       Перед ним собственной персоной стоял его лучший друг Ода Сакуноске, прислонившийся к стене и наблюдавший за Дазаем с приподнятой в немом вопросе бровью. Еле сдержавшись, чтобы не закатить глаза, шатен ничего не ответил и, отсалютовав «сослуживцу» почти опустевшим бокалом, вернулся к разглядыванию всевозможных алкогольных продуктов: мартини и долго выдержанный коньяк, виски Jack Daniels и дорогой Bacardi, текила и сорокоградусная водка, тоник и джин, разные сорты вин, названия которых непосильной ношей нагружало память и без того раздраженного парня. Вот бы он перестал любить!..       — Я слышал, что у тебя появился напарник, — нарушил нависшую словно стеклянный купол тишину Ода. — Чуя Накахара, кажется? — он внимательно следил за любой переменой на лице друга, стараясь отыскать причину его разбитого состояния. Раньше такого не бывало. И если этот Чуя пусть даже косвенно виновен в пошатнувшемся душевном равновесии Дазая, то он найдёт его. И покалечит. Сильно.

До кровавого месива.

      Увидев выражение, мелькнувшее на лице «шестерки» Мафии, шатен не удержался, засмеявшись, отпуская неподъемную чашу мыслей, не решаясь додумать хоть одну из них. Слишком много. Слишком об одном. Слишком… большой избыток Чуи в его мыслях.       — Ты бы видел выражение своего лица! — отсмеявшись, заявил Осаму, кидая немного обеспокоенные взгляды на нахмурившегося друга, переводя разговор с опасной, похоже, для обоих темы. — Ты будто бы убить кого-то собрался, — он сделал ещё пару глотков, допивая ярко янтарную жидкость из бокала.       Ода с волнением наблюдал за ним, не решаясь задать главный вопрос, крутящийся в уме далеко не первый день и ночь. Он никак не мог выкинуть из головы приводящий в ужас смех Дазая, когда он нашёл шатена в одном из немноголюдных и наиболее криминальных районов Йокогамы. Что он там забыл, Сакуноске не знал. Или не захотел знать. Просто, увидев один раз лучшего друга, сидящего прямо на земле, прислонившегося к стене большого, раскрашенного в непонятную смесь желтого и зеленого дома, с пугающей до дрожи в коленях, до ломоты костей, до остановки сердца улыбкой и тонкой полоской засохшей крови на шее… И дьявольским, по-настоящему жутким смехом…

Ода не мог не запомнить тот день. Обстоятельств которого он не знал.

      Встряхнув головой, прогоняя кошмарные картинки прошлого, он лишь горько улыбнулся, раздосадованный недоверием со стороны друга, и присел к нему на соседний стул, наливая обоим почти полный стакан «Hennessy», бросая туда пару кубиков льда, не забыв несколько раз крутануть его по часовой стрелке.       Посмотрев друг на друга и одновременно подняв бокалы, друзья чокнулись и глотнули обжигающий горло напиток. Немного подумав, Осаму усмехнулся, выдохнув всего пару слов:       — Хочу напиться.       Не став мучить его своими вопросами, Ода лишь качнул головой, принимая к сведению его слова, и ещё раз пригубил коньяк, выжидая подходящий случай для серьезного и не менее важного разговора. Вот он бы никогда не наступил. Но это были мысли, недостойные члена Мафии.       Но, похоже, никакие Боги не услышали его молитвы, потому что через ещё пару десятков бокалов спустя у шатена развязался язык. Обычно он умел пить, сдерживаясь, и не пил выше дозволенного, но сейчас… что-то настолько выбило из колеи, что он решил плюнуть даже на обычную меру и настроение, вгоняя себя в тоску и меланхолию?       Ода никогда не видел друга в таком состоянии прежде.       Но ведь всё случается впервые, верно?       — Дазай…       — Кажется, я влюбился.

***

      Резко сев на кровати и глотая ртом нагретый душный воздух комнаты, Чуя дрожащей рукой убрал прилипшие ко лбу выбившиеся из хвоста рыжие пряди и провёл рукой по шее, неприятно поморщившись, почувствовав, как намокла ладонь от пота. Свесив ноги с кровати и аккуратно встав, стараясь при этом не разбудить Фёдора, он зевнул и, еле переставляя ногами, побрел в сторону ванной, чтобы освежиться после странного и какого-то нереального сна.       В котором Осаму Дазай признаётся ему в любви.       Глупо, не правда ли?       Поэтому, бросив взгляд на часы и с ужасом обнаружив, что сейчас четыре часа ночи, он со вздохом сбросил с себя промокшую насквозь футболку, в которой спал, и зашёл в душевую кабинку, включая холодную воду, стараясь не забивать голову такими ненужными сейчас мыслями.       Простояв так несколько минут и окончательно продрогнув, Чуя переключил температуру на более теплую и блаженно закрыл глаза, смывая с себя остатки сна, переставая переживать насчёт задания, насчёт Мори и Осаму… Правда, вспомнив о последнем, тревога вернулась. Причём в тройном размере, ведь… Чёрт, да сегодня он станет сотрудничать со своим главным врагом! Куда уж хуже-то!..       Скрипнув зубами от безысходности, он выключил воду и взял полотенце и, растирая задубевшие после прохладительного душа мышцы, разнося по телу живительное тепло, надел новую футболку, доходящую ему до колен и больше, чем нужно, на несколько размеров, со странным и непонятным рисунком в виде стоящего на задних ногах дракона, с розой во рту, лозами обвивающей тело рептилии. Распустившиеся бутоны были самых разных оттенков: от светло-голубого, мятного, с будто исходящим от него запахом жвачки, до темно-бордового, напоминающего засохшую кровь погибшего врага.       Не затрудняя себя надеванием боксеров, он завязал мокрые волосы в небрежный пучок на затылке, выходя из помещения и двигаясь по направлению к кухне, чтобы просидеть оставшиеся часы с компьютером, занимаясь полезным делом. Ничегонеделанием, как говорится. И, может, он соизволит подняться со своей прекрасной задницы и приготовить на завтрак что-нибудь вкусненькое, что определенно порадует Достоевского. Ведь он так же, как и Чую, любит жарить. Только не всё. Точнее, только Накахару, если вы понимаете, о чём я.       Заснуть ещё раз он бы не смог. Ни за что на свете! Он понапрасну потратил бы драгоценное время на подготовку к — б-р-р-р-р — заданию с Осаму! Даже в мыслях это звучало дико и ужасно. Стоило парню закрыть глаза, как перед ним появлялся образ Дазая, его злейшего врага. Его длинные темные каштановые волосы, падающие ему на глаза, которые он всегда отбрасывал в сторону, тряхнув головой, хаос на которых он называл «творческим беспорядком». Того же оттенка выдержанного коньяка глаза, неизменная ухмылка на лице, озорной вид и… полный ненависти и презрения взгляд, будто он сам — король, а остальные — пыль под ногами, каким-то образом пачкающая его дорогие кожаные ботинки.       Только из-за этого взгляда ненависть переполняла Чую всякий раз, когда он видел Его. Или это была не ненависть? Накахара мог взорваться, оставляя после себя лишь пепел и сломанные кости, кровоточащие костяшки пальцев и пострадавшую гордость, всего один раз взглянув в темно-карие глаза Осаму.       Он ненавидел, когда смотрят с презрением. Прямо как в детские годы.       С силой сжав кулаки, чтобы ногти оставили яркие следы-полумесяцы, почти до крови царапая нежную кожу ладоней, стараясь с помощью боли отрезвить мысли, мафиози с трудом удержался от того, чтобы не разбить ноутбук, спокойно лежащий на столе. Гнев, разумеется, не лучшая эмоция, так ещё и один из смертных грехов, но… Это противное прилагательное «злой» полностью соответствовало почти ежедневному состоянию Чуи. И пусть он и был «злым» только на публику, а с дорогими сердцу людьми (с человеком, если быть точным) становился милым котёнком, охочего до ласки и нежности.       В конце концов он был всего лишь ребёнком.       И пусть весь мир подождёт! Пусть он и юн, но вся Йокогама склонится перед ним! Он не только ребенок, не просто «пёсик Мори Огая», не «молокосос» и уж точно не напарник Осаму! Он сделает всё, чтобы его знали как Чую Накахару, лучшего и самого верного члена Портовой Мафии и Исполнительного Комитета!       Ведь…

Он и так сгорит в Аду сегодня.