Особенный

Хосок только в алгебре силён, а в остальном он – тот ещё придурок. Ведь его никто не тянул за язык (как пошло получается-то, а) рассказывать всё Юнги. Но он, как он сказал сам, поддался давнишнему желанию (опять какие-то не те ассоциации…) раскрыть свои чувства. Это так по-бабски, если честно. Какие нахрен чувства? Наверное, сказал, что любит этого непроходимого тупицу Юнги, и разрыдался в голос, как тогда, в гостиной. Крипово выглядит: у него рот какой-то огромный сразу становится, глаза – две тонкие изогнутые линии, а по щекам в три ручья текут слёзы, и ещё под носом блестит. Интересно было бы посмотреть на физиономию Юнги в тот момент. Вот пацан уж точно не ожидал ничего такого, это правда. Хосок хоть ему и близкий друг, но от этого Юнги внимательнее не стал и не станет. И не то, чтобы ему откровенно плевать на других – просто такой уж он человек. А Хосок не понимает. Наивный Хосок. Жалко его. Втирал про свои чувства, а этого и не взяло за душу. Уж лучше бы от слов сразу к делу. Любишь – покажи. И прояви себя, как на конкурсе талантов. Толку было бы больше, – и приятных воспоминаний тоже, – если бы Хосок догадался запустить руку Юнги в джинсы и дать понять, насколько сильна его так называемая любовь. Может, до Юнги и дошло бы… Чимин осекается и хмурится. Хосок сидел напротив него в кофейне у закрытого окна. Низко повесив голову, он вытягивал выехавшую из свитера нитку. Сначала тянул её аккуратно, как будто надеясь вытащить, не повредив узора. Но нитка задевала и остальные петли, отчего рисунок стягивался в некрасивый узел. Тогда Хосок отпускал нитку и ногтем пытался разгладить такую неподходящую для мягкого свитера шероховатость. – Я, наверное, совсем стал противный для него, – проговорил Хосок чуть слышно, не поднимая головы. Чимин, уже с минуту пристально смотревший в его бумажный стакан с остатками простого чёрного кофе (а не обычного латте с клубнично-банановым сиропом), слушал молча. – Зачем ему такой друг, Чимин-а? Чимин пожал плечами. Ему не хотелось обижать Хосока безразличием, но ему было действительно нечего ни сказать, ни добавить. Не говорить же о том, как Чонгук отдрочил ему в собственной комнате по собственному желанию. Может, история и была в тему, и Хосок отвлёкся бы от своих (как всегда) мелодраматических переживаний. Но Чимин не думал, что о случившемся стоит знать вообще кому-либо. Он и так чувствовал себя как никогда мерзко с того самого дня. Хотя сколько времени прошло? Всего-то часов двадцать. Скоро юбилей. А его всё ещё беспросветно тошнит. – Ну и как он, что…? – выдавил из себя Чимин и негромко рыгнул. – Не понял, – Хосок пожал плечами. – И он как будто не понял, что я хотел ему сказать, и я не понял, как он это воспринял. Ну как его понимать, Чимин-а? Отъебаться от него, пока не стало слишком поздно, сказал про себя Чимин, а вслух, подумав немного, выдал: – Дай ему время. Кажется, он слышал эту фразочку в какой-то сопливой дораме. Такие правила работают только там, и нигде больше. Реальная жизнь жёстче и сложнее. – Думаешь? – Хосок посмотрел на него своими розоватыми, припухшими глазами. Чимин сломал напополам неиспользованную зубочистку. – А чего, – пробормотал он, кивая. – Пусть пошуршит мозгами, если они у него есть. Давай заканчивать, ещё дела есть. – Юнги сегодня не разговаривал со мной, совсем, – продолжал Хосок жалобным, ищущим сочувствия голосом; Чимин, уже намекая жирно, протянул ему его же рюкзак. – Сидел у себя за партой и молчал весь день. Но с другими тоже не разговаривал. Выглядел каким-то ошарашенным… Неужели это настолько ужасно, Чимин-а? Чимин пожал плечами. – Тебе никогда не говорили такое? Вроде бы и был разок, но лет сто назад, чуть ли не в детском саду. А потом он или не слышал, или просил не разглагольствовать об эмоциях. Не любил он это дело, ну хоть режь. – Дай Юнги очухаться, вот и всё, – Чимин решил гнуть одну и ту же линию. Хосок улыбнулся ему немного болезненно, но хотя бы улыбнулся. Чимин улыбнулся в ответ. Видеть таких людей, как Хосок, зарёванными и страдающими – ну, уж хуже наказания не придумаешь. По крайней мере, для Чимина. – А где Чонгук? Я его сегодня не видел, – спросил Хосок. Чимин напрягся, сразу же вспоминая утро. – Заболел. Уже куча народу переболело. Что он, железный, что ли, – пробормотал Чимин. Утром, опять в самом начале седьмого он проснулся от звонка. Это, конечно же, был Ким Намджун: только он встаёт в такую рань. Чимин ещё плохо соображал, но догадался, что хорошего ждать не придётся. Намджун будничным голосом сообщил, что получил сообщение от Чон Чонгука, который сказал, что заболел. – Мне интересно вот что, Пак Чимин: почему он просил меня передать тебе это? – спросил Намджун; тут в его голосе отчётливо зазвучало его это вечное подозрение. Ким Намджун – параноик от рождения, полный псих, особенно, когда ему кажется, что у него под носом происходит что-то нехорошее. – Это чтобы ты ему прогулы в общем табеле не ставил, – проскрипел Чимин сонно и почесал плечо. – Я-то откуда знаю? – Мне кажется, – каждый раз, когда Намджун говорил «мне кажется», это значило «я тебя живьём закопаю, засранец, только покажи нос в школу». – что всё гораздо сложнее. Прогулы ставлю не я, я их только потом пересчитываю. Что-то случилось? – Ничего не случилось, отвяжись, – рыкнул Чимин, чувствуя на груди тяжесть головы Чонгука. – Послушай, Пак Чимин, внимательно. Если я узнаю, что ты причинил ему хоть какой-то вред, я добьюсь того, что тебя выставят из школы в кратчайшие сроки. Ты меня услышал. Потом пошли гудки. Чимин хмыкнул: он знал Намджуна не первый год, но столько угрозы в его голосе он слышал впервые. Видимо, ему обещали огромный нагоняй за косяк Чимина. Но что считать косяком? Или «причинением хоть какого-то вреда»? Чимин ведь его не ударил даже. Ему просто стало мерзко, вот и всё. Может, это Чимину нанесли вред, а не наоборот. О нём-то кто-нибудь подумал?.. – Я вот тоже болел, – вставил Хосок, уже довольный. – И пропустил контрольную по корейскому, было очень хорошо. – Вот-вот, – Чимин покивал. – А этот… откуда у него иммунитет? Он же инвалид. Хосок посмотрел на него внимательно. Его брови почти сходились на переносице, образуя складку, из которой на Чимина засквозило диким холодом. И вот даже не понять, отчего этот холод. Лучше бы Хосок сразу заехал ему по морде. – Что за глупости ты говоришь. Как это связано? Чонгук-и такой же, как и все остальные. Просто в кресле. Странно, что ты до сих пор так думаешь. Ты ведь уже больше месяца рядом с ним каждый день. Во взгляде Хосока ощущалось какое-то горькое разочарование, но не такое безумное, которого от него можно было бы ожидать. Он как будто до этого видел Чимина другим человеком, а Чимин на его глазах вытворил несусветную мерзость. И теперь Хосок думает, как пристроить эту новую, не вяжущуюся ни с чем прежним деталь, к его портрету. Но говорил Хосок спокойно и вдумчиво, как будто пытался объяснить всем известное правило приличия дикому пятилетнему ребёнку, не знавшему, как себя вести. Чимин потупился, уставился на грязные носы кед. Может, он вправду был таким, как показалось Хосоку. Что-то стало заедать его изнутри. Что-то, чего он раньше никогда не испытывал. Или забыл, что испытывал. – Ты прав, – выдавил из себя Чимин. Хосок похлопал его по плечу. Значит, всё позади. Уж очень ему не хотелось, чтобы Хосок думал о нём так, как подумал в тот затянувшийся неприятный момент.