Особенный

На электронных часах было начало третьего. Время детское, можно было бы погулять ещё. Но у Чимина не осталось никакого настроения. В последнее время из-за этих скачков, – а если точнее, то упадков, – настроения Чимину казалось, что он превращается в девчонку с нескончаемым циклом пмс. Он никогда не думал, что настолько зависим от собственного настроения. Но, видимо, это было так: без настроения не сделать ничего. Вот он сейчас встретился с корешами, вроде бы всё шло ровно, нормально, но… Не было у него настроения. Выпили пива, поговорили, поржали. Присосавшись к бутылке, Чимин пытался вслушиваться в их трепотню, но она его совсем не цепляла. Он только ухмылялся уголком рта, когда другие заходились от хохота. Потом припёрся этот говнюк Тэхён и стал плести про то, как он занимается непотребством с практиканткой у неё дома. Ну вот тут Чимин пару раз хохотнул, потому что ещё никогда он не слышал, чтобы Тэхён завирался настолько сильно. Остальные кореша, конечно, развесили уши, они ведь не учились с ним в одной школе и не видели, что происходит ровным счётом ничего. Тэхён продолжал городить всякий бред, вдаваясь в самые тонкие подробности и злобно кося на хихикающего в кулак Чимина, мол, заткнёшься ты или нет, мудак, хватит всё портить. Под конец Чимин не удержался и, поймав момент, когда все остальные стали обсуждать самых горячих тёлочек района, спросил у Тэхёна на ухо, уж не импотент ли он. Тэхён взвился, набросился на него с кулаками. Схватил за воротник куртки и долго тряс, весь перекошенный от злобы. А Чимину только этого и надо было. Хотя он сам не знал, зачем сделал то, что сделал. Пока Тэхён тряс его, а остальные кореша пытались сообразить полупьяными головами, что вообще происходит, Чимин ржал, как ненормальный. Ему очень захотелось, чтобы Тэхён съездил ему по морде, да от души, как он умеет. Но Тэхён, почему-то, просто бросил его на холодную землю, выплеснул в лицо остатки пива из бутылки, развернулся и ушёл. «Ну даёт Тэхён-а,» – загудели кореша вроде как с уважением, а Чимин подумал, что Тэхён мог бы и постараться. Неужели Чимин ещё не окончательно превратился в мудилу, от одного вида которого у всех нормальных пацанов чешутся кулаки? После этого Чимин засобирался домой, потому что сидеть в компании, опять же, у него больше не было настроения. Стало просто скучно, и он, пожав всем руки, поплёлся по чёрным улицам домой. Он никогда не боялся ходить один ночью, потому что если и бояться, что кто-то может напасть, так это кто-то вроде него. Это был единственный показатель, за который Чимин ставил себе жирный плюс: на фоне нынешних странных эмоционально-моральных мутаций он не боялся себя, это уже было очень хорошо. Он по привычке залез в свою комнату через окно, стараясь не шуметь. Разделся и в одних трусах забрался под одеяло. Опять посмотрел на часы – даже спать не хочется, настолько ещё рано. Он перевернулся на спину, закинул руки за голову, стал думать. Подумал, что можно было бы написать кому-то из девчонок, готовых ради него на что угодно. Но ему было лень тянуться за телефоном, оставшимся в кармане куртки. Да и не хотелось ему, чтобы кто-то совал ему руку в штаны. Как будто аппетит пропал. Наверное, это из-за Чонгука. Это он всё испортил своим стояком. А что, разве Чимин был виноват? Конечно, нет. Он ничего такого не делал, просто вёл себя, как обычно. А этот дебил завёлся. Ну, неудивительно, в принципе: кто ж ему даст, он же в коляске. Хотя, ему ведь пацанов подавай, он же гомик. Или не гомик, хрен его разберёт… В любом случае, никто его не хочет, поэтому он завёлся на раз-два. И правда неудивительно. Но ведь Чимин не виноват в этом тоже. Не он же усадил его в коляску. А Чонгук сунулся не вовремя со своим стояком, и Чимин задумался, хотя, при других обстоятельствах, если бы Чонгук предложил ему то же самое, он послал бы его куда подальше и дал подзатыльник. Просто так совпало, и Чонгук воспользовался тем, что у Чимина теперь иногда пропадает настроение. Конечно, он не знал. Но, как говорится, незнание не освобождает от ответственности. Теперь настроения у него нет всё чаще и чаще. И вот теперь точно виноват Чонгук. Хотя… Хотя, с другой стороны, где-то в глубине души, где Чимину больше не хотелось искать виноватых, ему было стыдно. Ещё никогда в жизни ему не было так стыдно, как в последнее время. Он даже пошёл подлизываться к маме, чего не делал с самого детства. Протёр пыль, хотя она не просила, а когда она заметила, полез обниматься и, согнувшись, прижался щекой к её щеке. Может, она и догадалась, что с ним что-то не так. Ему не было страшно; он просто хотел, чтобы она его погладила по волосам, как умеет только она, и побаюкала его, хотя бы немного. Нет, он не слюнтяй. Он ведь любит маму, в конце концов, не такой уж он и мудак. Так что нормально, что он хотел, чтобы она его обняла и поцеловала. Ему вроде как и полегчало. Не так тошно от самого стало, что ли. Но от одного этого стыд, конечно, не испарился никуда окончательно. И Чимин продолжал думать, когда находилось свободное время, что ему теперь делать и как избавиться от этого жгучего стыда навсегда. Помучившись ещё пару дней, он пополз к отцу. Он намеренно избегал его с тех самых пор, как стал доставлять обоим родителям слишком много проблем. Мама-то его прощала, а отец хмурился до глубокой морщины между бровями, – которая, вроде как, и появилась из-за Чимина, – и бил наотмашь. Чимин злился и отказывался признавать, что отец прав. Но теперь всё складывалось не в пользу Чимина, и ему приходилось просить помощи. Просить помощи у мамы было несовестно, потому что она только грустила, когда он влипал в очередную историю. С отцом же было труднее. Чимин даже думал, что отец прогонит его от себя, потому что Чимин, как он всегда говорил ему во время ссор, никогда не был ему хорошим сыном. Но жизнь конкретно припёрла Чимина, схватила за горло и перекрывала кислород. У него просто не осталось выбора. Он пришёл к отцу, когда тот смотрел телевизор в выходной. Отец покосился на него, думая, что он, как обычно, пришёл поклянчить денег. Но Чимин, скрученный в три погибели стыдом, даже начал вести себя иначе – учтивее, наверное, это так называется. И отец, кажется, понял, что всё не как обычно. Чимин присел на пол напротив него, через низкий журнальный столик. В неловких фразах, обрывистых, сжёванных, задушенных, попытался рассказать, как себя чувствует. Благо, в комнате было темно, и ему было легче, что отец не мог видеть его лица, только отсветы от экрана. Отец слушал его внимательно, даже не хмурился. Когда Чимин договорил, отец задумался ненадолго. А потом сказал, что стыд лечится только прощением. Нужно просить прощения по-настоящему, с уважением, мужественно, без лишней гордости, как подобает – только тогда стыд будет искуплен. Чимин покивал, почесал лоб под чёлкой, думая, у кого он должен просить прощения. А когда поднял взгляд, увидел, что отец улыбается уголком рта. На сердце стало светлее, как будто кто-то зажёг в огромной темноте крохотную лампочку. – Ты поймёшь, у кого просить прощения. Будь честен с самим собой, и всё получится, – отец перегнулся через столик и похлопал его по плечу. Чимин так воодушевился, что был готов просить прощения тотчас же. Но проблема заключалась в том, что он не знал, куда кинуться. Но зато он знал точно, что отец был прав.