Венера не начинает, но выигрывает

      Герберт фон Кролок возвращался в замок в приподнятом настроении. Его же Альфред ждёт! Ну что может быть приятнее? В облике летучей мыши он спланировал во двор замка – а там уже принял свой обычный вид. Рядом опустился отец:       – Ты бумаги не потерял?       – Ой! – Герберт спохватился, полез за пазуху, нащупал небольшой пакет, перевязанный лентой. – Нет, papa, всё на месте.       – Странно, – отозвался старший фон Кролок. – Тогда откуда же у меня это ощущение? Стой-ка здесь.       «А что не так?» – хотел спросить Герберт, но прикусил язык: он уже упустил момент. Граф неторопливым шагом направился к замку – и раскинул руки на ходу, точно собирался обнять кого-то. Волосы виконта колыхнулись, словно от сквозняка; он торопливо заправил за ухо упавшую прядь…       Граф вдруг остановился.       – Проклятье! – крикнул он – и бегом бросился в замок! Герберт так и остолбенел. Что такое должно было произойти, чтобы…       Он бросился следом – и оказался в дверях ровно к тому моменту, чтобы услышать гневный голос отца:       – Что ещё значит «с господином Альфредом»? Когда?! И вы даже не думали искать их? Сколько уже их нет?       – Вот именно – что значит «с господином Альфредом»?! – Герберт распахнул дверь. – Прости, папа, но…        – То и значит, что эти неотёсанные болваны их упустили! – граф кивнул на Магду, которая жалась к Шагалу, и на Куколя – тот нашёл себе место в тёмном углу, подальше от хозяйского гнева. – Ну, так когда они ушли?       – Да совсем немного, ваше сиятельство… – начал было Шагал, но его осадила Магда.       – Три часа, ваше сиятельство, – сказала она. Герберт открыл рот. – Я полы как раз мыла. Но они бы хоть собирались куда! А то ведь ушли молча – и нет, ни того, ни другого…       – Молча? Папа, это Людвиг? Он ушёл с Альфредом? – подскочил к отцу Герберт, хотя и так уже догадался обо всём. Амадеус фон Кролок кивнул. – О Люцифер! Но что случилось? Ты можешь их вернуть?       Граф не ответил. Он мрачно обернулся на Магду, Шагала и Куколя.       – Уйдите все, – велел он им. – Вы сделали всё, что могли! Не могу я никого вернуть, – заявил он сыну, дождавшись, пока останется с ним наедине. – Альфред в любом случае не мой, а… – он махнул рукой – вместо всяких слов. Герберту это не понравилось, а ещё больше – то, что отец избегал его взглядов. Что это значило? Что значило непосредственно для него?!       – А Людвиг что? – спросил он, не собираясь оставаться без ответа.       Граф соединил пальцы перед собой, уставившись в пол. Он пытался сосредоточиться на мозаичном узоре – и это было непросто, судя по тому, как заметно подрагивали его пальцы. Наконец он сказал:       – Ну я ещё не переступив порог почувствовал, что что-то потерял. Сам-то как думаешь?       Потерял… Герберт почувствовал себя плохо.       – Ты хочешь сказать, это значит… – неуверенно произнёс он, понимая, что вот-вот перестанет чувствовать под собой пол. Граф покачал головой:       – Это значит, что я должен понять. Дай-ка мне пока бумаги!       Он протянул руку не глядя; жест вышел уверенным, почти как всегда. Герберт удивился и с опаской передал ему пакет. Граф принял его и спрятал в складках плаща.       – Хорошо, – продолжал он, отходя к лестнице и усаживаясь прямо на ступеньках. – Итак, мы не ссорились, я его не оскорблял, он тоже не выражал никакого недовольства… так что же должно было произойти? Не влюбился же он в твоего Альфреда, пока нас не было! Мне что, снова опрашивать прислугу, не подал ли им кто, часом, любовный напиток? Тоже мне, Изольда… – он нервно усмехнулся – и вдруг на его лице мелькнуло озарение. – Проклятье… Вагнер! – произнёс он.       – Что Вагнер? – не понял Герберт.       – «Тангейзер»! В Клаузенбурге дают его как раз завтра. Так и знал, что ничего от него не скроешь! – граф вскочил со ступенек. – Только почему он мне даже слова не сказал? Ну неважно, это я узнаю – сын, переодевайся! Мы отправляемся в оперу.       – В оперу? На Людвига это, конечно, похоже, но ты уверен? – с сомнением спросил Герберт. – Вдруг они вовсе не там?       – Конечно не там – они на пути туда, тут целую ночь лететь! – отмахнулся граф. – Альфред ушёл не просто так – он должен был что-то тебе оставить, найди и принеси мне, если не веришь, что я прав.       – Оставить? – идея посидеть на ступеньках вдруг показалась Герберту не такой уж и пугающей. – Papa, я не понимаю…       Граф закатил глаза:       – Да не будь же ты твоей покойной матушкой! Записку, очевидно же, – он положил сыну руку на плечо. – И ты это чувствуешь, иначе уже метался бы по замку не хуже меня. Понимаешь? Давай, беги переодевайся и ко мне в кабинет – я тебя жду!       Он отступил на шаг – и туманной дымкой взвился к потолку. Герберту тоже ничего больше не оставалось, как поторопиться к себе.       И что значит он чувствует, что Альфред оставил записку? Ох, папа! Вечные твои причуды! Герберт покачал головой. Даже спустя столетия его отец оставался щедр на сюрпризы разной степени тяжести. Вот как сегодня вечером...       Он открыл дверь спальни – и не поверил глазам своим: записка лежала на кровати.       Герберт взял её в руки. Это была маленькая белая страница, вырванная, по всей видимости, из записной книжки, и на ней карандашом было написано:       «Милый Герберт! Я очень обеспокоен состоянием Людвига. Он хочет лететь один, и я вынужден следовать за ним. Не могу знать всех подробностей, но обещаю, что скоро вернусь.

Альфред».

      Виконт недобро прищурился. По общему стилю записки (а также по второй букве «о» в слове «обеспокоен», в чьих жирных контурах так и угадывалось грязное прошлое буквы «а») он уже понял, что сочинял – и редактировал – записку Людвиг, которому воспитание ни за что не позволило бы написать ничего вроде: «Герберт, Людвиг спятил! Я за ним. Может быть, поймаю? Пожалуйста, скажи папе!» Такой записки, конечно, Альфред тоже бы не оставил, потому что в описанном случае на неё не хватило бы времени, но всё же! Значит, не сбежал, а ушёл, поддавшись на уговоры. Ну-ну… Покусав губы, виконт задумчиво кивнул и ушёл переодеваться – из чёрного в чёрное, только с фраком.       Он не ревновал Альфреда к Людвигу. Не получалось! Во-первых, потому что Альфред не деревенская дурёха, чтобы польститься хоть даже на почти два метра романтической мужской красоты и синие глаза, когда в замке ждёт не дождётся возлюбленный. Во-вторых, Людвиг – настоящий Лоэнгрин, возвышенный и благородный рыцарь, а рыцари не уводят любовников у друзей. Это низко. Рыцари вообще блюдут всякие разные пугающие обеты – пока не появляется Венера, охваченная интересом, который затем становится взаимным. Всё как с Тангейзером! Герберт фыркнул: папа, конечно, не Венера…       Но ведь и Людвиг не сбежал в мир смертных, чтобы больше уже не вернуться в замок, правда? Иначе это слишком грустно!       Говорил отец взять с собой записку или не говорил? Что-то Герберт забыл, пока переодевался… он выскользнул из гардеробной, оглядел себя ещё раз – всё красиво? – пожалел, что даже брови подвести нельзя, и, всё-таки прихватив записку, вышел из комнаты. Действительно, пусть папа полюбуется. А то эти двое так спелись, что даже обидно!       Он прошёл тихими коридорами, внезапно скучными и совсем пустыми. Альфреда не хватало: его вопросов, его присутствия… даже звука его шагов. Герберт прикрыл на мгновение глаза. Он не ощущал потери, но всё равно уже скучал. Хотелось увидеть Альфреда, обнять его, шепнуть что-нибудь на ухо, укусить… ну просто так! Он ведь на это рассчитывал, когда летел домой. Думал, что снова будет учить своего chéri танцевать… как всё несправедливо! Огорчённый, виконт украдкой смахнул слезинку уголком носового платка.       Собравшись с силами, он постучал в кабинет отца.       Граф открыл дверь сам – даже без привычного «войдите». К удивлению Герберта, он ещё и не думал переодеваться: на нём были те же брюки, тот же жилет и та же рубашка, что и несколько часов назад, когда они покидали замок, и только сюртук – строгий, чёрный, совсем простой для него, но того требовала ситуация – был брошен на спинку дивана. Указав сыну на кресло, придвинутое с другой стороны стола, Амадеус фон Кролок сам выглянул в коридор: нет ли кого поблизости?       – Эржбета наверняка ещё не знает, – пояснил он Герберту. – Узнает, сразу явится… как будто этого мне только и не хватало! Ну что, нашёл записку?       – Да, папа. И знаешь…       – Что, в соавторстве они её писали? Заговорщики… Дай сюда, – граф протянул руку. – Да не бойся, я верну. И отсядь чуть подальше: дымом пропахнешь.       – Дымом? Почему дымом? – Герберт встревожился, но отодвинулся вместе с креслом. Граф подошёл к столу, наклонился и достал из ящика маленькую жаровню и чёрный бархатный мешочек, затянутый шнурком. – Что ты хочешь делать?       – Много будешь знать – скоро состаришься! – шутливо отозвался граф. – Да ты не бойся: безобидная проверка. Должен же я убедиться, что правильно выбрал путь?       Герберт поёжился и огляделся по сторонам. В отцовском кабинете он бывал, конечно же, не раз, но всё же… В глубине души он оставался всё тем же ребёнком, воспитанным на страшных сказках про ведьм, и увлечение отца тёмной магией его пугало даже тогда, когда он думал, что это и впрямь просто увлечение, праздное любопытство или научный интерес, вроде астрономии или философии. Гораздо позже он узнал, что это образ жизни… вернее, уже не-жизни, потому что к тому времени вампирами с отцом стали они оба, причём если Герберт был обращённым, то граф – восставшим.       «Судьба такая, – греясь в тепле возле камина, пояснил он Герберту в ответ на вопрос, как же это случилось. – Ехали мы по лесной дороге, а тут, откуда ни возьмись, разбойники. Веришь? Правильно, не верь: не разбойники, а так, головорезы – подарок, можно сказать, от старого приятеля, который велел им вздёрнуть меня на осине. Ну что поделаешь, вздёрнули… – он засмеялся. – Кто ж знал, что как стемнеет, так я их сразу и догоню? Хозяина они мне как миленькие выдали – не помогло им это, конечно, потому что так я свидетелей в живых и оставил; да он бы их и сам всех до одного перетравил, как крыс – стол накрыл к их возвращению, вина сколько выставил! Этим вином он у меня и напился – сам напился, никто и не заподозрил ничего другого, если вспомнишь. Вот потому, сын, и нет у нас с тобой в округе никаких особых врагов. Папа обо всём позаботился».       Но это было давно, а теперь граф был серьёзен – положил в жаровню немного теплящихся углей из камина и высыпал на них из мешочка какой-то мелкий порошок. Угли полыхнули зелёным пламенем – Герберт даже подскочил, – а потом снова остались тлеть, и над ними заклубился ровный сероватый дымок. Отрезав краешек записки ножницами, граф бросил его в жаровню; тонкая бумага мгновенно почернела и съёжилась. Запахло палёным, но никаких чудес больше не случилось. Старший фон Кролок спокойно всмотрелся куда-то сквозь дым, а потом произнёс:       – Да… где же им ещё быть? Поезд из Германштадта проезжает мимо наших краёв через час; будь готовым. Куколь готовит наш особый чемодан для путешествий; поедем первым классом.       – Первым классом? Но… – Герберт хотел спросить, как же билеты, но граф только улыбнулся:       – Всё хорошо! Положись на папу. Папа всё устроит. Когда это я тебя подводил?       Герберт вздохнул и пожал плечами. Близость к провалу, конечно, ещё не провал, так что…       – Никогда, папа, – смиренно отозвался он, опустив глаза.       – Вот видишь! – граф поднялся из-за стола. – Так что жду тебя внизу через четверть часа. Возьми плащ и не опаздывай. За ночь, конечно, до Клаузенбурга нам не добраться – но так мы же и не своим ходом. От графа фон Кролока ещё никто не уходил! Хотя, – он улыбнулся, – пробовали многие.